Реферат на тему: Любовная лирика Ахматовой (целостность и эволюция)

Реферат на тему: Любовная лирика Ахматовой (целостность и эволюция)

Раздел: Литература, Лингвистика ВСЕ РАЗДЕЛЫ

Поэзия осваивает особый, ранее не изображавшийся вариант схождения-расхождения, особую разновидность поведенческой ситуации. Осваивает феномен жизнестроения XX века? Возможно, и так. Любовная повесть развертывается и вширь и вглубь — и как цепь драматических событий, и как наслоение переживаний и самоощущений. «Я» и «ты» («она» и «он») многообразно обнаруживают несходство взаимовосприятия, соответственно личностного поведения: он для нее — «милый», даже «непоправимо милый», «самый нежный, самый кроткий», «мудрый и смелый», «сильный и свободный», но и «наглый и злой», «пленник чужой»; она для него — «незнакомка», обессиленная своим влечением, чувственно желанная, но душевно безразличная («Какую власть имеет человек, / Который даже нежности не просит!»). Она — мучительно страдает, ей горько, больно, он — иронизирует, рисуется, наслаждается своей властью («О, я знаю: его отрада — / Напряженно и страстно знать, / Что ему ничего не надо, / Что мне не в чем ему отказать»). Она ему: «Ты знаешь, я томлюсь в неволе, / О смерти Господа моля», он — ей: «.иди в монастырь / Или замуж за дурака.». Она вместе с тем уверена в проникающей силе чувства, в неотвратимости его воздействия («Я была твоей бессонницей, / Я тоской твоей была», «А обидишь словом бешеным — / Станет больно самому»), он, при всем своем высокомерии, порой испытывает беспокойство, тревогу («проснувшись, ты застонал»). Ее мучение переливается в мстительное предупреждение («О, как ты часто будешь вспоминать/Внезапную тоску неназванных желаний»), он иной раз готов оправдываться («Я с тобой, мой ангел, не лукавил»), в его чувственное желание порой прорывается истинное чувство («Как божье солнце, меня любил»), так что и определение «безответная любовь» (тоже используемое) вряд ли годится, оно сужает, упрощает ситуацию. Кое-когда происходит и перемена ролей: мужчине (точнее, «мальчику») дано испытать «горькую боль первой любви», женщина остается к нему равнодушной («Как беспомощно, жадно и жарко гладит/Холодные руки мои»). Ситуация скреплена сквозным лейтмотивом, и притом к нему несводима. В перипетиях напряженной драмы любовь окружается сетью противоречивых названий-толкований: свет, песнь, «последняя свобода» — и грех, бред, недуг, отрава, плен. Чувству сопутствует динамика разнородных состояний: ожидания, томления, изнеможения, окаменения, забвения. И, возвышаясь до неутолимой страсти, оно впитывает в себя другие сильные движения души (их также прежде, в пушкинские времена, именовали страстями) — обиду, ревность, отречение, измену. Содержательное богатство любви-нелюбви делает ее достойной длительного, многосоставного повествования. Не уверен, что так должно быть в лирике, но здесь это есть: количество (написанного) и качество (описываемого) соразмерны. И еще. Тема сквозная, но стихи отнюдь не всегда именно «на тему», нередко они более или менее дистанцированы от тематического центра. Есть, в частности, группа стихотворений, смежных с легендой, притчей и к любовной сюжетике непричастных («Плотно сомкнуты губы сухие», «Бесшумно ходили по дому», «Я пришла тебя сменить, сестра»).

Поэт верен себе: он опять же продвигает главную мысль сквозь череду варьирующихся повторений, поглощающих частные различия. На новой ступени творчества «тема с вариациями» формирует насыщенное семантическое поле. Из стихотворения в стихотворение переходят обозначения календарной дистанции: «Он в шестнадцатом году весною / Обещал, что скоро сам придет» (а под стихотворением, откуда взяты эти строки, дата: 1936), «Годовщину последнюю празднуй», «Знаешь, я годы жила в надежде», «К нам постучался призрак первых дней», «Мы встретились с тобой в невероятный год», «Через 23 года»; к календарному счету лет прибавляется множество косвенных указателей: «тогда», «с давних дней», «оттуда», «тот час», «тот вечер», и наконец, дуговая перекличка: «вспоминаю я речь твою», «вспоминай же, мой ангел, меня». Неизменно и непоправимо «я» и «ты» разъединены, общаются они только по каналу памяти — «ее» памяти, — и одновременно усиливается интимизация общения. Героиня оживляет в воображении, во внутреннем зрении такие детали прошлого, такие моменты встреч-невстреч, которые ведомы только их участникам, а для остальных, то есть для читателей, остаются загадкой. И поскольку образ былого тяготеет к обобщению, поскольку минувшее сгущается, спрессовывается, постольку интимизация захватывает глубинные слои лирического откровения. Это, естественно, ограничивает непосредственный доступ к поздним текстам. Ахматовская поэзия всегда несла в себе завораживающую «тайну»; в ранней лирике это прежде всего и более всего выражалось «непонятной связью» между чувством, переживанием и его природным, вещным окружением . Поздняя лирика вносит интригующую «непонятность» в содержание «любовной памяти». Поневоле при чтении стихов просятся на язык многочисленные вопросы. Почему «обещал» именно в «шестнадцатом году», что это за дата? Ведь к этой дате стянут поэтический рассказ. В стихах «Так отлетают темные души» «она» мысленно беседует с «ним». Но с «ним» ли? Ее слова: «Помнишь, мы были с тобою в Польше? / Первое утро в Варшаве. Кто ты? / Ты уж другой или третий? — «Сотый!» Что означает этот ответ? Первое стихотворение из цикла «Ci que» завершается таким двустишием: «И ту дверь, что ты приоткрыл, / Мне захлопнуть не хватит сил». Финал содержит некий существенный — для понимания целого — намек, но он остается непроясненным. Опорой одиннадцатого фрагмента из «сожженной тетради» (цикл «Шиповник цветет») служит метафора костра, огня: «Я тогда отделалась костром», «Ты забыл те, в ужасе и в муке, / Сквозь огонь протянутые руки, / И надежды окаянной весть». Опять иносказательная ссылка на какой-то важный рубеж биографии «я» и опять — пелена скрытности. А финал вводит дополнительное усложнение: «Ты не знаешь, чту тебе простили. / Создан Рим, плывут стада флотилий, / И победу славословит лесть». Следующий цикл — «Полночные стихи», под номером 2 — «Первое предупреждение». Стихотворение начинается серией обобщений («все превращается в прах», «Над сколькими безднами пела / И в скольких жила зеркалах») и затем, с введением «его» памяти («придется тебе вспоминать»), семантически резко сужается, чтобы завершиться единичной, видимо, символической подробностью («Тот ржавый колючий веночек / В тревожной своей тишине»).

Любовная лирика Ахматовой (целостность и эволюция) И. Гурвич 1 Судьба распорядилась так, что периоды ахматовского творчества оказались не только отчетливо разграниченными, но и разделенными полосой редко нарушаемого молчания: первоначальный (ранний) период захватывает немногим более десяти лет (конец 900-х — 1922 г), следующий, поздний начинается с 1936 года и длится примерно три десятилетия. Воспринимается наследие поэта как единое целое, обладающее сквозными эстетическими измерениями; с другой стороны, между двумя основными слагаемыми наследия очевидны немаловажные различия. Они — и в предметном содержании словесно-образных комплексов, и во внутренних их связях, и в организации отдельного стихотворения. И если выделить стихи о любви, об интимно-личном, если идти притом от ранних произведений к поздним, то сопряжение постоянного и переменного даст себя почувствовать с особой отчетливостью. Ахматова вошла в литературу, более того, художественно утвердилась под знаком любовной темы. Ее первые пять сборников, от «Вечера» (1912) до «A o Domi i» (1921), расположены на одной тематической линии, составляют почти однородный массив — отклонения от однородности немногочисленны. Сами по себе отклонения достаточно весомы: отклики на историческое событие — первую мировую войну («Молитва», «Памяти 19 июля 1914», «Июль 1914»), декларация авторской позиции в пору социальных катаклизмов («Мне голос был», «Не с теми я, кто бросил землю»), защита нравственного достоинства («Уединение», «Клевета»). Стихи не о любви резко проявляют причастность поэта к сверхличной сфере бытия и быта. Однако главенство интимно-личного начала остается непоколебленным, скорее наоборот: откровения, обращенные в глубины души, очерчивают индивидуальность лирического «я» и тем самым обосновывают его право на гражданский пафос. Стихи о любви образуют, по сути, фон и подпочву программных поэтических заявлений. Общая тема объединяет более двухсот стихотворений; как можно судить, Ахматова вполне понимала необходимость оправдания творческого выбора («много об одном и том же») — оправдания специфически литературного и для читателей убедительного, то есть мобилизующего читательский интерес. Наверное, не был оставлен без внимания опыт ахматовских современников. У Блока, в «Стихах о Прекрасной Даме» (1904), счет произведений, непосредственно восходящих к заглавию, идет на десятки и на виду намерение автора установить своего рода сетку координат: отношения «я» — «она» перенесены в ирреальный универсум и их развитию придается значение мистического действа, манящего своей таинственностью. Ахматова тоже не раз и не два перемещает эпизоды любовной повести в «мир иной», но мистицизма сторонится и продвигаться по блоковскому пути себе не разрешает. О любви гласят первые сборники М. Кузмина — «Сети» (1908), «Осенние озера» (1912). И тоже — протяженный ряд, более 240 стихотворений. В запредельность автора не тянет, сознательных затемнений он избегает, так что, по внешним данным, мы — на близких подступах к Ахматовой. Однако близость эта обманчива. За Кузминым прочно закрепилась репутация стилизатора, и он сознательно поддерживал это звание, сооружая циклы «Александрийских стихов», «Газэл», «Духовных стихов».

Но осколки большого стиля советской поэзии прочно сидели в нём. И потому его любимая песня «Вставай, страна огромная». Вот он и возвеличивал то альпинистов, то артистов, то моряков. Смеялся над пошлостью и рыдал над ушедшими героями. Мечтал о родниковой России. Потому и был — бард всея Руси. 42. ИОСИФ БРОДСКИЙ. Поэт огромнейшего дарования. Рожденный русской культурой, и продолживший её традиции, от Державина до Батюшкова, от Цветаевой до Заболоцкого. Несомненно, был имперским поэтом до конца своих дней, мечась по треугольнику трех великих империй: русской, римской и американской. Был близок к Ахматовой, но её поэзия Бродскому была чужда. Достаточно деликатный в быту, в поэзии был непреклонен и тверд. Я знавал его в Питере, бывал у него в полутора комнатах, и замечу, что характерами, как в чем-то и поэзией, они близки с Юрием Кузнецовым, но , может быть, поэтому никогда друг с другом не общались. Великолепна его любовная лирика, вся посвященная его Беатриче — ленинградской художнице Марине Басмановой. В жизни Марина принесла Иосифу немало горя, но благодаря ей, благодаря их любовной трагедии мировая поэзия получила немало шедевров

Любовная лирика на и эволюция лирического героя

И пусть нас вознесёт любовь
Над суетою мирозданья.

А. Фрольченкова

У луганской поэтессы Александры Фрольченковой вышел первый сборник стихов, в котором видное место занимает любовная лирика, — «Услышь меня» (2000). На выход его откликнулись известные собратья по поэтическому цеху. услышал в нём негромкий и чистый голос поэтессы. нашла в любовной лирике её возвышенность и чистоту любовного чувства и в мажорных тонах его радостей, и в стихии печали. Она отметила неповторимость художественной палитры поэтессы — полутона акварели, и нашла добрые слова для первой книги «Маленькая книжка, а сколько в ней тончайших оттенков, многоцветных штрихов, волнующих нюансов такого всеобъемлющего чувства, как любовь, и сколько оптимизма». Вот эти нюансы любовного чувства станут, как обещает заглавие статьи, предметом нашего разговора.
Книга стихов «Услышь меня» — сборник по преимуществу лирических миниатюр о любви — пока единственная книга активно работающей в литературе поэтессы и прозаика Александры Фрольченковой, часто печатающейся в периодике и коллективных сборниках. Она человек активной жизненной позиции, и несколько неожиданной оказалась ее поэтическая книга исповедальной интимной лирики, очень точно охарактеризованная Еленой Руни в аннотации к ней как «сборник — откровение, где основная тема — любовь, вечная, всепобеждающая, как сама жизнь». Не случайно в оформление его художник ввёл сердечки и а ещё — космическую символику и око, взирающее на землю из космоса.
Эпиграфом к книге стали стихи «Кто любит, тот — любим, /Кто светел — тот и свят». Пафос любви, как чувства светлого, святого, пронизывает сборник, состоящий из нескольких циклов, включающих даже в название любовный подтекст: «История одной любви», «Услышь меня», «Признание», «В тот час, когда. » Любовное кредо его лирической героини, отчётливо знающей, чего хочет она от Него, помнящей, что в народном языке синоним слова «любить» — «жалеть», сформулировано в миниатюре «Просьба»:

И молю, ненаглядный мой,
Будь побережнее со мной.
Увези от мирской суеты,
Огради, помоги, защити.

Поэтесса в последней строке нашла ёмкую, категорическую, запоминающуюся формулу любви, как чувства гуманного. Для её миниатюр характерен ямбический размер, с точной, хотя лишенной изысков рифмой, экономность метафор. Внутренняя энергия её стихов в точности, четкости поэтической мысли. А мелодичность их привлекает местных композиторов.
Принадлежит ли сердечное чувство её лирической героини к категории «любви увенчанной»? Похоже, что скорее нет: «Как от тебя я далека. /Проходят годы чередой, /А ты, любимый, не со мной». Что разлучило любящие сердца — и на это дают ответ поэтические строки: «ушёл любимый, слова не сказав». И поэтесса детализирует реалии неразделённого чувства: «Тоска, отчаянье и боль /Страданья, горечь и печаль, /И песня, что без слов. » И самое, может быть, странное в этой ситуации — «одиночества вдвоём»: «Я не твоя, и ты не — мой, /Зачем же вместе мы с тобой?» Эта человеческая драма в форме изящного иносказания в плане осмысливается в миниатюре «Диалог»:

— О чём молчишь?
— О нас с тобой.
— Но небосвод ведь голубой!
— Да, всё прошло: и гром, и дождь.
— А ты, наверно, бури ждёшь?

Лирическая героиня Фрольченковой — сильная и гордая женщина способна в ночь и непогоду уйти от лжи в человеческих отношениях. Энергии, воли, целеустремлённости ей не занимать. По сути, каждое стихотворение цикла — элемент, перипетия лирического сюжета. Героиня уходит от фальши молчания. «Расставание» — акт трагедии из четырёх строк, в котором последнее рифмующееся слово «под занавес» хлещет повторами звука «ч», как ударами бича, усиливая экспрессию повторов:

Тебя плащом укрыла ночь,
Меня уносит поезд прочь,
Никто не в силах нам помочь,
И мне невмочь. Невмочь!

В её коротеньких стихах заключена сложная гамма любовной боли: констатация разрыва отношений, конечно же, в образной форме: «Ветер задул свечу», упрёк: «Ты не сумел сберечь /Праздников наших встреч», смутная надежда: «Будет ли радость вновь?» Мысленный диалог любящих продолжается и после разлуки, когда весенняя молодая зелень сулит начало новой жизни. Для поэтессы диалектика любовного чувства — это «И слёзы и муки, /И неизбежность нашей разлуки». Неизбежность, когда лейтмотивом проходит мысль о закравшихся в отношения двоих «лжи» и «обмане». Менее всего в стихах поэтессы ханжеского однолюбства. Живое сердце жаждет пищи — и у её лирической героини зреет ожидание нового чувства, с его грозами, ветрами, верой в свою звезду и готовности сгореть «в страсти этого огня», встретить «нечаянную радость» (А. Блок).
Для А. Фрольченковой любовь со всеми её превратностями — чувство доброе: потери, утраты, пустоты заполняются «Любовью и добротой, /Надеждой и верой святой». Маятник любовных эмоций в её стихах знает амплитуды колебаний от счастья к и просто страданию, на которое «легла тоски печать». Её мудрость любви — в убеждённости, что «всё в жизни зыбко», «всё в жизни сон». И это не убивает оптимизма поэтессы. Более того, чувства её проникаются космическими мотивами, особенно в романтических сравнениях: «снежинкой к тебе прилечу, /Я дождинкой в окно постучу. /Я звездою в ночи посвечу /И осенней листвой прошепчу». Психологически космизм этот мотивирован формой целомудренного молчания в реальной жизни. Он живёт лишь в любовной лирике с её гиперболами: «И пусть нас вознесёт любовь /Над суетою мирозданья». Мы привыкли к поэтической смелости общения с космосом больших поэтов, у которых «звезда с звездою говорит» В нашу эпоху космос стал ближе и доступнее, мы уже не шарахаемся от мистики. И наша поэтесса, обращаясь к звёздам — прорицателям, слышит: «Она /На одиночество, увы, обречена»
В небольшой книжечке стихов собрана, вероятно, вся любовная лирика автора, со всеми оттенками, гаммой чувств, а не только его кульминациями. Но иногда прорывается и та высота тона эмоций, которую можно сравнить с «верхним ля» у музыкантов:

Душа кричит надрывно, что есть мочи:
Ну, где же ты, любовь моя земная?
Нас безнадёжность повенчала.

И один из источников сердечной боли в её поэзии — невозможность простого взаимного счастья под одной крышей и надежда: мы будем вместе». Перебирая любовные потери, она недоумевает: «Не знаю, в чём моя вина», если «были разлуки Были дороги, были обиды, были тревоги». Из этих признаний рождается тема нравственного очищения и просветления, надежда на новую «зарю у реки» — уже вдвоём. К слову, хронотоп — место и время в её стихах предстают в большом диапазоне: космос и вечность, казачья станица и лесная сторожка, яблоня в саду, ну, и «заря у реки».
Цикл «История одной любви» — это лирический дневник зрелых чувств догорающего лета, на пороге осени, любви отчаянного мужества — «пусть будет всё — будь, что будет», ибо любовь бабьего лета к великий дар судьбы, пришедший «через годы и невзгоды». И понятен страх лирической героини ошибиться, ожечься, готовность все невзгоды двоих взять на свои плечи. И вдруг неожиданная, как падение с лестницы, когда разбиваешься насмерть, концовка последнего, уже зимнего «метельного» стихотворения цикла, может быть, с сознательным, как сердечная аритмия, сбоем ритма:

Только в окнах свет не для меня.
А за окнами метель мела.

И в этих строках — трагедия ухода без права на память сердца: «Перестану приходить /Я во сне к тебе». И ещё фатальнее и горше строки: «Теперь всё в прошлом, всё утрачено, /Друг другу мы не предназначены». Но в стихах о догорающем лете звучит очень человеческая и женская просьба: «Хоть разок ещё влюбиться разреши». Лирика Фрольченковой — лирика живой души. Её лирическая героиня знает: «И, как девчонка, вновь влюбляюсь я, /Потому, что не тлею — горю».
Лирическая героиня стихов Александры Фрольченковой — как на ладони. Если она даже не двойник автора, она чётко очерченный характер: жертвенная, нежная, страстная, мужественная, лишенная притворства, а, иногда в ускользающе неуловимая: «удалюсь за туманом вослед». Образ этот повторяется, варьируется в книге: «Появившись из тумана, /Растворилась в облаках. /И не женщина — виденье. /Сказка, чудо, наважденье. ». И эволюция её любовного чувства передается через символику времён года. Особый акцент в стихах сделан на красках догорающего лета, золотой осени. И даже в миниатюре «Предзимье» на фоне тёмного неба и чёрного леса — рыжий костёр бегущей лисы. А вот герой её любовной лирики, к слову, как и лирики многих современных поэтесс,— образ собирательный, поэтическая абстракция, извините, с размытыми, как у фигуранта криминала на экране телевизора чертами лица. Перечитываю ещё и ещё книгу стихов, не мужчина, а образ любви, лишённый плоти. И вспоминаются «твои сухие розовые губы» героя Анны Ахматовой. А вот Её я вижу отчётливо. Сколько раз эти строчки звучали в нашей Литературной гостиной:

В розовом платьице,
бежевых туфельках
Буду являться в сиреневых сумерках.

Сколько ликов, оттенков любви в тонкой книжке моей землячки — современницы? и безответная, и взгляд, намёк, когда «большего и не надо», жертвенная: «Когда тебя коснусь плечом, /Я забываю все печали». «Проходят дни, летят года — /Глядим врагами». Любовь — взаимное непонимание: «Не понял ты моей любви, /Такой большой, высокой, чистой». А есть ещё любовь — иллюзия с лёгким оттенком автоиронии: «Ты мне шептал: „Любимая“ /И я была счастливая». Есть и любовь — извечная «тайна великая»: «Ничего мы не знали о ней, /Чьё извечное имя — любовь». Автор одной — пока! — книги лирики на своём языке, со своей поэтической интонацией, красками своей палитры со светлой грустью рассказал о вечном — жизни души и сердца: «Я люблю, и хочу любить. / Не могу я другою быть».

Лирический герой ранней лирики В. В. Маяковского.

Лирический герой ранней лирики В. В. Маяковского – это революционер–романтик, ищущий в творчестве не просто самовыражения, а оружие борьбы с ненавистными ему буржуазным обществом, являющимся врагом революции, которую он предрекает и в которую верит. Раннее творчество поэта уже содержит мотивы социального звучания, сформированные в его ещё юном сознании, и это выделяет Маяковского из числа многих художников слова того времени.

Прежде чем перейти к характеристике образа лирического героя, следует сказать, как Маяковский видит мир и что является объектом его наблюдений на раннем этапе творчества. В таких, например, стихотворениях, как «Порт», «Ночь», «Утро», ощущаются поиски необычного, глубоко индивидуального отображения действительности, а также определяется и главная тема дооктябрьского периода его поэзии – человек и капиталистический город.
Город уподобляется аду, его «шумики, шумы и шумищи» несут людям страдания. Человек в этом мире «одинок, как последний глаз у идущего к слепым человека». Здесь «жуток шуток квакающий смех», стихи поэта уподобляются «окровавленному песнями рогу»:

слов исступлённых вонзаю кинжал

в неба распухшую мякоть… —

Эти строки одного из стихотворений Маяковского 1913 года передают настроение большинства ранних произведений поэта, в том числе, его трагедии «Владимир Маяковский», созданной в том же 1913 году. Действующие лица этого первого драматического произведения Маяковского – люди, искалеченные современным буржуазным городом. Они воплощают в себе человеческие несчастья. «Легло на город громадное горе и сотни махоньких горь», — говорит один из персонажей трагедии. Задача поэзии для Маяковского заключается в том, чтобы выразить страдания этих людей-калек, вобрать в себя слёзы и боль миллионов униженных и оскорблённых.

Таким образом, можно сделать вывод о художественном пространстве и времени, в которые Маяковский помещает своего лирического героя. Это предреволюционный период, в котором торжествующей силой выступает буржуазный город со своими калечащими людей порядками, заставляющими их страдать. Страдает в условиях капиталистического общества и лирический герой.

В «Облаке в штанах» с большой силой проявился образ героя, характер которого был сформирован под влиянием антибуржуазной деятельности, высокой гуманистичности, романтико–революционных стремлений к лучшему будущему. Четыре главы поэмы объединены общим лозунгом, провозглашённым страдающим человеком–бунтарём, желающим избавить себя и других от четырёх основных буржуазных зол: «долой вашу любовь», «долой ваше искусство», «долой ваш строй», «долой вашу религию».

Лирический герой Маяковского страдает от неразделённой любви к Марии, женщине, которая ушла к другому, человеку из мира, управляемому капиталом. Своеобразие раскрытия любовной темы в этой поэме, однако, заключается не в простой констатации душевных переживаний, а в объяснении трагедии неразделённой любви в буржуазном обществе. Лирический герой выступает здесь защитником нормальных человеческих отношений, которыми не управляют деньги, страсть, пошло воспеваемая «чирикающим» искусством и прикрываемая мнимой религиозностью. Мы видим уже в этом раннем произведении, как герой от личных бед и переживаний переходит к переживаниям за судьбу «голеньких, потненьких, покорненьких, закисших в блохастом грязненьке», то есть тех, кого согнуло под пудом «сала» «зажиревшего» правящего класса.
Герой – не эгоист, он – гуманный член социума, ощущающий себя тринадцатым апостолом, в руках у которого «сапожный ножик», способный раскроить «пропахшего ладаном отсюда до Аляски!»
Он также поэт–провидец, предрекающий приближение революции, которое обязательно приведёт, верит он, в «коммунистическое далёко» всех страдальцев.

Мотив борьбы героя за личное счастье, которое невозможно, если не затянуть узел на шее зажравшегося строя, искусства и религии, проходит через все раннее творчество Маяковского. После «Облака в штанах» он найдёт отражение и в ряде произведений 1915-1917 годов, таких, как поэмы «Флейта – позвоночник», «Война и мир», «Человек». В этих произведениях гуманистический идеал Маяковского, воплощённый в лирическом герое, претерпевает эволюцию. В «Облаке в штанах» тринадцатый апостол призывал угнетённых к ниспровержению угнетателей, спустившись с неба, то есть как бы стоя над людьми. Когда же в первой и третьей частях поэмы герой лишился апостольского ореола, то превратился в такого же угнетённого, выкинутого в «грязную руку Пресни».
В произведениях же, написанных после «Облака…», Маяковский переходит к прославлению уже не апостола, а как раз обыкновенного человека, который весь – «необыкновенное чудо двадцатого века». Именно в простом человеке содержится великая сила, способная устранить любую причину людских страданий.

Таков лирический герой ранней лирики Маяковского.

0 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

maxsochinenie.ru

2020 Copyright. All Rights Reserved.

The Sponsored Listings displayed above are served automatically by a third party. Neither the service provider nor the domain owner maintain any relationship with the advertisers. In case of trademark issues please contact the domain owner directly (contact information can be found in whois).

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector