Ивинская годы с борисом пастернаком

Разговор о судьбах Бориса Пастернака, Ольги Ивинской, Бориса Слуцкого и Галактиона Табидзе, так или иначе сплетенных в единый жизненный клубок, не распутать, если мы мысленно не перенесемся в осень 1958 года, когда Борису Пастернаку «за выдающиеся в современной лирической поэзии и на традиционном поприще великой русской прозы» была присуждена Нобелевская премия по литературе. Пастернака исключили тогда из членов Союза писателей, а московские литераторы просили правительство лишить его гражданства и выслать за границу. Прославленная писательница заявила: «Пулю загнать в затылок предателя!» Обстановка холодного равнодушия со стороны служителей муз по отношению к великому поэту точно воспроизведена в одной из песен Александра Галича:

А зал зевал, а зал скучал
Мели, Емеля!
Ведь не в тюрьму и не в Сучан,
Не к «высшей мере»!
И не к терновому венцу
Колесованьем,
А как поленом по лицу —
Голосованьем!

Ольга Ивинская, которая последние 14 лет жизни Бориса Пастернака была его музой и любовью, вспоминает: «Многие друзья тогда перестали бывать у нас. Создалось чувство, что мы в загоне. » Последнее слово стало, пожалуй, опорным, главным в стихотворении Б.Пастернака «Нобелевская премия»:

Я пропал, как зверь в загоне.
Где-то люди, воля, свет,
А за мною шум погони.
Мне наружу ходу нет.
Темный лес и берег пруда,
Ели сваленной бревно.
Путь отрезан отовсюду,
Будь что будет, все равно.
Что же сделал я за пакость,
Я, убийца и злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей.
Но и так, почти у гроба,
Верю я, придет пора,
Силу подлости и злобы
Одолеет дух добра.

Ольга Ивинская была правой рукой великого поэта. В первоначальном варианте стихотворения «Нобелевская премия» были строки, навеянные временным разрывом, который оба болезненно переживали:

Все тесней кольцо облавы,
И другому я виной:
Нет руки со мною правой,
Друга сердца нет со мной!
А с такой петлей у горла
Я хотел еще пока,
Чтобы слезы мне утерла
Правая моя рука.

Свидетельствует сын поэта Евгений Пастернак — автор бесценной книги «Борис Пастернак. Материалы для биографии» (1989): «После публикации 11 февраля 1959 года английского перевода стихотворения «Нобелевская премия» в газете «Нью стейтсмен» Пастернак был вызван к Генеральному прокурору Р.А.Руденко. Ему предъявили обвинение по статье 64 в измене родине и пригрозили арестом, если он будет встречаться с иностранцами».

Отдадим должное тогдашнему президенту Индии Джавахарлалу Неру, согласившемуся возглавить комитет защиты Пастернака. Телефонный разговор Неру с Хрущевых затормозил каток травли и инсинуаций.

Какое счастье, что рядом с Борисом Леонидовичем в это тяжкое для него время находилась такая женщина, как Ольга Ивинская — прототип Лары в «Докторе Живаго». Пастернака боялись «трогать» — «отыгрались» на Ольге Ивинской еще за 9 лет до описываемых событий.

В начале октября 1949 года Ивинскую арестовали и увезли на Лубянку. Отчаявшийся Борис Леонидович бегал по инстанциям — не помогло. Он писал Ариадне Эфрон — дочери Марины Цветаевой: «. милая печаль моя попала в беду, вроде того, как ты когда-то раньше».

Ольга ждала ребенка — в тюрьме случился выкидыш. Страданиям двух горячо любящих людей не было конца:

Как будто бы железом,
Обмокнутым в сурьму,
Тебя вели нарезом
По сердцу моему.
Б.Пастернак.

Играй во всю клавиатуру боли,
И совесть пусть тебя не укорит
За то, что я, совсем не зная роли,
Играю всех Джульетт и Маргарит.
О.Ивинская.

Вскоре после ареста Ольги Ивинской Пастернака свалил инфаркт. А любимую поэта увезут на 4 года в мордовские политлагеря.

Ольга Ивинская разделила с Пастернаком время и бремя травли после того, как в ноябре 1957 года роман «Доктор Живаго» вышел на итальянском языке, после того, как в 1958 году Б.Л.Пастернак был удостоен Нобелевской премии.

Евгений Пастернак в своей уже упомянутой мною книге оказался на высоте, описывая этот черный период в жизни отца: «Как всегда, первые удары приняла на себя О.В. Ее вызывали в ЦК и потом к Суркову». В книге «В плену у времени. Годы с Борисом Пастернаком» Ольга Всеволодовна Ивинская написала о том, как впоследствии она горько обвиняла себя в том, что уговорила Пастернака — после его категорического обращения в писательский союз («Ничто не заставит меня отказаться от чести, оказанной мне. «) — написать покаянное письмо Хрущеву и отказаться от Нобелевской премии. Ее, правда, можно понять: слежка за ними была уж слишком откровенной, почти все «братья»-писатели отвернулись от поэта, а многие с пеной у рта клеймили роман «Доктор Живаго» (не прочитанный ими!), поэт был близок к самоубийству.

Кстати, одновременно с телеграммой в Шведскую академию об отказе от Нобелевской премии Пастернак направил телеграмму в ЦК: «От премии отказался, верните работу Ивинской» (до этого ее нагло выгнали с работы).

Через несколько месяцев после кончины Бориса Леонидовича Ольга Всеволодовна была отправлена (но уже с дочерью!) в те же самые мордовские лагеря.

С судьбой Пастернака так или иначе связаны не менее трагичные судьбы других поэтов. Приведу два примера.

31 октября 1958 года в Доме литераторов состоялось собрание московских писателей, посвященное обсуждению (вернее — осуждению!) романа Е.Л.Пастернака «Доктор Живаго». «Предатель!», «Надо выслать!» — такого позора Пастернак не заслужил, однако резолюция об исключении великого писателя и поэта из Союза писателей была принята под торжествующий рев зала. Правды ради отметим, что на это позорное судилище не пришли К.Паустовский и В.Каверин, а И.Эренбург и Е.Евтушенко во время голосования ушли из зала.

Борису Слуцкому, секретарю парторганизации поэтической секции, было поручено выступить, его специально вызывали в ЦК. В случае отказа от выступления Слуцкого могли лишить партбилета, а для него, ставшего коммунистом на фронте, это было бы моральной катастрофой. Александр Мацкин («Литературное обозрение», #5, 1990) свидетельствует: «Не по доброй воле он пошел на трибуну, на свою Голгофу. Его вытолкнули на эстраду литературные чиновники самого высокого ранга. Подкупами его нельзя было бы заманить на это жертвоприношение. А вот перед угрозой он не устоял. Ему сказали прямо, в лоб, не деликатничая, — либо работа в литературе, либо молчание и полагающиеся в таких случаях египетские казни. И трудно печатавшийся поэт сломался. Нельзя его простить и нельзя это не понять». Впоследствии Слуцкий скажет В.Кардину, не оправдывая себя: «Сработал механизм партийной дисциплины».

Это были реликты сталинской эпохи, именно об этом в первые послевоенные годы Ольга Берггольц тайно написала и тайно хранила такие строки:

На собраньи целый день сидела —
то голосовала, то лгала.
Как я от тоски не поседела?
Как я от стыда не померла?

И хотя выступление Слуцкого на том судилище было самым кратким (пятнадцатистрочным!), поэт испил полную чашу своей вины и своего позора: он жестоко корил себя в беседе с друзьями и в стихотворении «Случай»:

И этот случай,
как его ни назови,
самою злой, колючей
оседает в моей крови. 1

Воспоминание о своем неправедном поступке долгие годы лежало на сердце нестерпимой мукой. Как замечает Б.Сарнов, «этот случай сильно способствовал тяжкой душевной болезни Слуцкого и сильно приблизил его смерть»:

Эпоха в нем нуждалась:
Стал Пастернака клясть,
Но сердце исстрадалось,
Испуг стал как напасть.
В отверженности горя
Он дольше жить не мог.
Владимир Корнилов, «Плач по Слуцкому».

Покойный харьковским профессор Яков Евсеевич Гегузин, близкий друг Б.Слуцкого, большой знаток поэзии, рассказывал мне об одном из последних телефонных разговоров с поэтом: «Как я живу, Яша? Я уже не живу. Меня уже нет».

Другой пример более краток, но не менее трагичен. В марте 1959 года к больному старику, выдающемуся поэту Грузии Галактиону Табидзе пришли в больницу «гости». Поэту были высказаны пожелания скорейшего выздоровления и слова уважения и преклонения. Еще бы! Г.Табидзе — старожил грузинской поэзии, ее патриарх, академик. На поэтическом состязании в Грузии в 1921 году за стихотворение «Поэзия прежде всего» он был признан «королем поэтов». Представлял литературную Грузию на Международном конгрессе защиты культуры в Париже (1935).

Авторитетом такого человека хотели воспользоваться незваные гости: они предложили Табидзе подписать бумагу, клеймящую Пастернака как изменника родины. И старый Галактион, который в одном из небольших стихотворений, переведенном молодой Б.Ахмадулиной, когда-то написал:

На всякое «о да!»
доносится «о нет!» —

ответил этим подлецам решительным отказом и выбросился из окна больницы. Приведу отрывок из статьи Давида Тевзадзе «Галактион и революция?!» («Литературная Грузия» #1, 1991): «Недаром говорят: Галактион носил маску. Он вынужден был делать это как советский поэт и советский гражданин. Он сбросил маску лишь в последние минуты своей жизни».

Михаил Луконин, бывший на похоронах поэта, впоследствии написал стихотворение об уходе Г.Табидзе из жизни:

Что его в жизни устрашило?
Ты его, родина, прости.
И шел народ ошеломленный,
Обиженный его виной.
Галактика
Галактиона
Взошла в поэзии родной.

Луконин здесь явно слукавил; он не мог не знать, почему Г.Табидзе сам оборвал свою жизнь.

. Четыре судьбы как четыре грани эпохи, о которой люди средних лет, а тем более молодежь имеют самое смутное, а подчас превратное представление. Все подлинные поэты прорывались в будущее и стихами, и судьбой, и надеждой на то, что потомки оценят их тяжкий труд и все их безмерные страдания. Вот почему столько боли и тревожных предчувствий было в известных пастернаковских строчках:

Но кто мы и откуда,
Когда от всех тех лет
Остались пересуды,
А нас на свете нет?

Напрасны были волнения поэта: «от всех тех лет» остались стихи, в которых не поймешь порой, где «кончается искусство», а где «дышит почва и судьба», ибо стихи поэта и его судьба неразделимы.

1 Можно вспомнить и другие строки Слуцкого: Уменья нет сослаться на болезнь,
Таланту нет не оказаться дома,
Приходится, перекрестившись, лезть
В такую грязь, где не бывать другому. Назад

Ивинская и Пастернак. Любовь длинною в жизнь

Лауреат Нобелевской премии, известный поэт Борис Пастернак многим был обязан одной-единственной женщине, которую он встретил в 1946 году, будучи уже дважды женатым.

В то время вдова, мать двоих детей двадцатичетырёхлетняя Ольга Всеволодовна Ивинская состояла в штате журнала «Новый мир». Во время первой встречи с Борисом Пастернаком в редакции издания они неожиданно для себя вдруг разговорились. Уже тогда известный поэт признался начинающей писательнице, что собирается написать роман. Некоторое время спустя он рассказывал об Ольге Всеволодовне: «Она является олицетворением самопожертвования и жизнерадостности. Жизненные невзгоды не оставили на её облике своего отпечатка. Я посвятил её в собственную духовную жизнь и все мои дела…»

Пастернак утверждал, что главная героиня его романа Лара появилась во многом благодаря Ольге, её внешней и внутренней красоте, необыкновенной доброте и загадочной таинственности.

Когда началась работа над романом, Пастернак вынужден был чаще заглядывать в редакцию журнала. Сначала отношения писателя и Ольги носили только дружеский характер, а позже появились более глубокие чувства. Тем не менее, он не смог уйти из семьи и оставить жену, к которой питал глубокую привязанность.

Близкие Пастернака негодовали. Они обвиняли Ивинскую в подлости и коварстве, принуждали покинуть его, требовали прекратить порочные отношения. А Пастернак не мог существовать без Ольги. Он говорил, что сам он полностью, его жизнь, творчество и любовь принадлежат Ивинской, а жене остались одни декорации. Но поэт был многим обязан Зинаиде Николаевне. Природная порядочность не позволяла ему оставить супругу.

Однако в 1949 году отношения с Ивинской пришлось прекратить из-за её ареста. Женщину обвиняли в том, что она хотела сбежать с Пастернаком за границу и предпринимала для этого определённые меры. От неё требовали признать, что в действиях поэта присутствует «политическая неблагонадёжность» и открытая клевета на советскую власть. Несколько месяцев бедную женщину ежедневно пытали в тёмных казематах, принуждая клеветать на любовника. В то время Ивинская уже ждала ребёнка от Пастернака. Палачи не были к ней снисходительны, и после одного из допросов у Ольги случился выкидыш. После окончания следствия Ольгу Всеволодовну отправили в лагерь. Пастернак начал ходить по различным инстанциям с одной единственной просьбой – выпустить любимую из тюрьмы. В течение четырёх долгих лет поэт заботился о её детях и всегда помогал им.

После своего освобождения в 1953 году Ивинская вернулась к Пастернаку, любовь которого стала ещё сильней, а отношение к женщине – более нежным.

В 1955 была дописана последняя глава «Доктора Живаго», но ни в одном издательстве не решились её опубликовать. Тогда писатель соглашается на публикацию романа в Италии. Через два года «Доктор Живаго» был издан, а через год писателю была присуждена Нобелевская премия. В Советском Союзе негодовали. Автора обвиняли в предательстве и измене Родине. Тогда Пастернак пишет письмо в Шведскую академию с отказом от премии.

Несколько лет он вынужден был прожить в Переделкино почти безвыездно, но когда изредка выезжал оттуда, то обязательно отправлял Ольге чрезвычайно трогательные письма.

В мае 1960 года состоялась их последняя встреча, через несколько дней после которой у писателя случился инфаркт, а после был обнаружен рак лёгких. Родственники поэта не допустили к поэту стремившуюся к любимому Ольгу.

Она, вся в слезах, стояла под окнами его дома, а больной отправлял ей коротенькие записки, в которых просил не настаивать на встрече. Перед кончиной он сказал родным, что рад смерти, так как больше не в силах переносить людскую подлость. 30 мая 1960 года писатель ушёл из жизни.

Ольга тяжело переживала смерть любимого человека. От неё отвернулись друзья и знакомые, и в её адрес посылалось множество лживых обвинений.

Но самое страшное было впереди.

Летом 1960 года Ивинская вновь была арестована. Её обвинили в контрабанде. Поводом стали гонорары из-за границы за роман «Доктор Живаго». Ольгу Всеволодовну приговорили к восьми годам лагерей. Туда же отправили и её дочь Ирину. Женщина освободилась четыре года спустя, а реабилитирована была в 1988 году.

Умерла Ольга Всеволодовна Ивинская 8 сентября 1995 года.

МОСКВА —ТАРУСА


БОРИС ПАСТЕРНАК

Осенью 1961 года Аля наконец получила квартиру. Комната была совсем пустая, только посреди стоял игрушечный мягкий пудель, которого подарила Аня Саакянц. Мы обнялись. Аля прошептала:

— Моя первая своя комната в жизни!

Кончились мытарства в темном, заставленном углу у тети Лили, где не было ни своего стола, ни даже стула, а только матрас на двух сундуках. Не надо было ходить к соседу Леве, чтобы в его отсутствие печатать на машинке, не надо было, наконец, круглый год жить в только что построенном домике в Тарусе, вдали от Москвы, вдали от всего, что тогда было жизненно необходимо и давало заработок.

Правда, две зимы, проведенные в Тарусе, Аля потом вспоминала с нежностью. Был чудный воздух, чистые снега, были уют и тепло от печки, и, хотя быт был очень труден, мы были вместе, а Аля еще сравнительно здорова. Мы с ней совершали длинные прогулки по заснувшему городку, когда гулко отзывался в тишине хруст снега, иногда где-то тявкала собака, а надо всем этим было темное небо и сверкающие звезды.

К нам иногда приезжали гости, мы на разные лады справляли Новый год, смеялись, радовались, и казалось, что жизнь наконец обернулась к нам лицом — нас двое, есть надежда, есть возможность жить осмысленно, по велению совести. Аля тогда очень похорошела, окрепла. Была полна планов, главным из которых было сохранение и издание наследия М. И. Цветаевой.

Я уговорила ее взяться потом за автобиографическую книгу, которую мы условно называли «Мои сто встреч». Она должна была начинаться с воспоминаний о Франции и потом дойти до наших дней. Аля обычно усмехалась: «Посмотрим, будет ли это потом. »

Приезжала к нам зимой в Тарусу погостить и Ирочка Емельянова, дочь Ольги Всеволодовны Ивинской, друга Б. Л. Пастернака. Ира к тому времени досрочно освободилась из лагеря, куда Аля посылала ей письма, продуктовые посылки и даже вязаные кофточки. Ира обожала Алю и восхищалась ею.

В памяти возникают отдельные моменты травли Пастернака после присуждения ему знаменитой Нобелевской премии.

Началась эта кампания, если не ошибаюсь, с редакционной статьи Заславского в газете «Правда» под названием «Шумиха и реакционная пропаганда вокруг литературного сорняка». Затем были письма в «Литературную газету». Одно из них потом многими цитировалось: «Я роман не читал, — пишет слесарь N-ского завода, — но, по-моему, вредная книга!» Кочетов назвал Бориса Леонидовича «отщепенцем», Михалков сочинил издевательские стишки, Шолохов прислал в Союз писателей известную телеграмму: «Плюю в морду Иуде».

На съезде комсомола выступил с речью Семичастный, где высказался примерно так: «Свинья где жрет, там и серит. » И еще: «Мы не будем чинить препятствий, если автор захочет отведать капиталистического рая».

В те дни вокруг Бориса Леонидовича образовалась пустота. Но рядом с ним постоянно были его родные, В. В. Иванов, Инесса Маленкович, Ивинская, ее дочь Ира и Аля. От Поликарпова из ЦК КПСС пришел совет Борису Леонидовичу написать объяснительное письмо Н. С. Хрущеву. Текст с отказом от Нобелевской премии сочинила Аля, Борис Леонидович немного поправил. Письмо перепечатали, и Ира отнесла его в окошко ЦК.

Тогда Пастернак написал: «Быть знаменитым — некрасиво».

Кампания набирала силу. Из репертуара театров были изъяты пьесы, переводы которых принадлежали перу Пастернака. 27 октября Борис Леонидович был исключен из Союза писателей, 31-го — Московская организация Союза подтвердила решение союзной и своей резолюцией потребовала лишения Пастернака советского гражданства.

Писателей обуял знакомый страх. В Ялте один поэт, считавший себя учеником Бориса Леонидовича, другой — многолетним его другом, опубликовали резкие выпады против него в местной газете. М. Светлов видел, как ночью хулиганы бросали камни в окно дачи Пастернака в Переделкине. Это заставило Иру Емельянову, учившуюся в Литинституте, организовать круглосуточную охрану жилища Пастернака. Боялись какой-нибудь «аварии». Студенты незаметно сопровождали Бориса Леонидовича, когда тот, приехав из Москвы, шел от станции к себе на дачу, во время прогулок и караулили дом.


Я пропал, как зверь в загоне.
Где-то люди, воля, свет,
А за мною шум погони,
Мне наружу хода нет.

В 1959 году Ольге Всеволодовне позвонил итальянский издатель и сказал, что привез гонорар за издание «Доктора Живаго» и по желанию автора должен отдать его Ивинской. Та попросила пойти на свидание с ним своих детей. Возле почтамта Ире и Мите вручили чемодан, с которым они, не зная, что в нем, прибыли в Потаповский. Дома чемодан открыли и обнаружили в нем около миллиона советских денег. Борис Леонидович взял половину, остальное передал Ольге Всеволодовне.

Это дело имело следующее продолжение. В августе 1960 года в КГБ вызвали Ириного брата Митю, а потом следователь Алексаночкин (который занимался и делом реабилитации С. Я. Эфрона) вызвал Алю.

Конечно, получение повестки КГБ в 1960 году не вызвало того страха и смятения, с которыми Аля шла по вызову того же ведомства в 1955 году в Туруханске. Но это не помешало нам проститься как перед долгой разлукой и договориться, что, как только будет возможно, Аля зайдет в Москве к Е. Голышевой (переводчица, годами жившая в Тарусе), Голышева позвонит мужу в Тарусу, а последний зайдет ко мне. (У нас еще не было тогда телефона.)

Уехала Аля утром. Весь день я не находила себе места, а уже в совершенной темноте наконец зашел с собакой Н. Д. Оттен и сказал, что только что звонили по телефону — Аля благополучна, весела и ест бульон. Мой страстный поцелуй и объятия, в которые я заключила сперва Оттена, а потом собаку Тришку, ошеломили обоих.

Все дело, как мы потом поняли, как раз и было связано с гонораром за «Доктора Живаго». На допросе Алю спрашивали, что она знает о деньгах, переданных О. В. Ивин-ской, но Аля действительно ничего не знала, о чем чистосердечно и сказала.

Алексаночкин был приветлив, корректен и в конце разговора, отпуская ее, многозначительно посоветовал сразу же идти домой. Аля тотчас же, презрев его советы, отправилась в Потаповский, где ее ждала ужасно обеспокоенная Ира. Вся квартира Ивинской, как потом выяснилось, была нашпигована подслушивающими и записывающими устройствами, и в дальнейшем на судебном процессе Алины слова, сказанные тогда Ире, были воспроизведены в записи на магнитофонную ленту.

Аля в быту многого боялась, но, когда дело касалось ее близких, мужеству ее не было предела. Достаточно вспомнить хотя бы, как она ходила бороться за мою реабилитацию в 1955 году, с каким бесстрашием она ринулась помогать Ире.

Я видела Бориса Леонидовича единственный раз в Потаповском, у Ивинской, когда все еще было тихо и мирно. Ира торопилась в институт, выпила свой кефир и убежала. Мы сидели, пили кофе, а Борис Леонидович рассказывал о какой-то своей встрече с приехавшими иностранцами. Он был необычайно хорош и моложав для своих лет, сверкал глазами, веселыми и остроумными репликами приводил нас в восторг. Ольга Всеволодовна сияла и поглядывала на него с гордостью.

Борис Леонидович заболел в мае 1960 года. Аля ездила в Переделкино на дачу к Ивинской, один раз была на даче v жены Бориса Леонидовича — Зинаиды Николаевны, которая приняла ее приветливо. Тогда Аля видела своего друга в последний раз. Был он, как всегда, ласков, говорил мало, очень тепло отзывался о своей сиделке, которая дежурила у его постели до последнего часа.

Когда Пастернак умер, Аля поехала в Переделкино. Станислав Нейгауз, сын Зинаиды Николаевны, играл Шопена. Было очень много народа. Кажется, Ольгу Всеволодовну в дом не пустили, и она сидела в саду, под окном. Похоронили Пастернака на переделкинском кладбище. На похороны Аля не ходила — не могла. Прислала мне в Тарусу телеграмму:

«Боря оставил нас в ночь на 31 хочу проводить его за нас обеих приеду пятницу или субботу все привезу целую».

(источник — А. Эфрон «Мироедиха», А. Федерольф «Рядом с Алей. Воспоминания»
М., «Возвращение», 1996 г.)

Ивинская годы с борисом пастернаком

ы видите перед собой первую «Булгаковскую энциклопедию» в электронном варианте. Она посвящена вам, поклонникам творчества самого загадочного русского писателя двадцатого века, всем тем, благодаря кому память о Булгакове не умирает.

Наша энциклопедия, несмотря на такое название, — неакадемична, но популярна. Нашей целью было собрать в ней наиболее интересные сведения о жизни и творчестве Булгакова.

В «БЭ» вы найдете разгадки многих тайн булгаковской биографии и произведений, узнаете о прототипах полюбившихся персонажей, прочтете замысловатые шифры «Мастера и Маргариты», «Белой гвардии», «Собачьего сердца», «Роковых яиц», «Бега». Здесь разрушаются мифы, созданные вокруг имени Булгакова, и исследуются мифы, сотворенные самим писателем.

«БЭ» — интеллектуальное и увлекательное чтение в Интернет. В ней мировая демонология соседствует с историей христианства, родные и близкие Булгакова — с великими философами и писателями, булгаковская Москва — с таинственным Ершалаимом.

Михаил Афанасьевич Булгаков вошел в мировую литературу прежде всего как автор романа «Мастер и Маргарита», который многие вдумчивые читатели считают лучшим романом двадцатого столетия. Поэтому отдельные статьи посвящены придуманным зданиям романа, вроде Дома Грибоедова, и нескольким десяткам основных персонажей.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: