Ивановский цикл

Ивановский цикл, большой цикл юношеской любовной лирики Лермонтова 1830-1832, обращенной к Наталье Федоровне Ивановой. В изданиях Лермонтова 19 — начала 20 вв. стихи этого цикла публиковались без указания адресата. В 1916 Б. Нейман высказал предположение, что стихотворение, озаглавленные инициалами

обращены к одному и тому же лицу, добавил к названным стихотворениям еще шесть:

Нейман предположил, что отношения героев драмы «Странный человек» Арбенина и Загорскиной носят автобиографический характер и отражают историю любви Лермонтова к Н. Ф. Ивановой (О том, что еще в 1914 В. Каллаш соотнес инициалы Н. Ф. И. с фамилией драматурга Ф. Ф. Иванова, Нейман, очевидно, не знал).

Вопрос о месте Натальи Федоровны Ивановой в жизни Лермонтова и о посвященных ей стихах занял видное место в трудах И. Андроникова, который существенно прояснил картину юношеской любви поэта; однако документально материал, подтвердивший гипотезу Каллаша — Андроникова, был обнаружен и опубликован лишь в 1977 (Я. Махлевич). Исследования Б. Эйхенбаума, Андроникова и др. расширили круг предположительно относящихся к Ивановой стихов: всего в разное время было названо около 40 стихотворений, в т. ч. (помимо указанных):

Список стихотворений, которые по тем или иным признакам могли быть отнесены к Ивановскому циклу, по-видимому, не исчерпан; с другой стороны, принадлежность к этому циклу не менее трети причисляемых стихотворений остается дискуссионной.

Большинство стихотворений Ивановского цикла объединяет сквозной мотив напрасной, «обманутой» «жажды любви»; однако внутри цикла можно выделить две группы: стихи, написанные Лермонтовым в период духовного подъема, вызванного первыми встречами с Натальей Ивановой («Н. Ф. И. вой», «Романс к И. »), и стихи, начиная с послания «К***» («Всевышний. »), темой которых становится «вероломство» возлюбленной («К Н. И. », «Я не унижусь. » и др.). Первые из них проникнуты желанием и надеждой увидеть в ней единственную посреди «бесчувственной толпы» душу, оценившую дар, величие запросов души и страданий поэта:

«Есть сердце, лучших дней залог,
Где почтены мои страданья,
Где мир их очернить не мог».

Упрекающий, обвинительный тон стихов, написанных после разрыва с Ивановой, связан не только с мотивом «измены», но также с неоправданностью предельных ожиданий поэта, несоответствием реального облика возлюбленной и той высокой роли, которую он ей отводил:

«Такой души ты знала ль цену?
Ты знала — Я тебя не знал!»

В некоторых стихах цикла мотив оскорбленной гордости, упреки в обмане, непонимании, «несправедливости»

«Но ты обманом наградила
Мои надежы и мечты».

Лермонтов пытается совместить с чувством прощения:

«Дай бог, чтоб ты нашла опять,
Что не боялась потерять».

Наряду со стихами, «рассказывающими» историю развивающегося чувства, Лермонтова нередко обращается к самой памяти о своей любви: вместе с упреками, вместе с раскаянием, пророчески предрекаемым любимой, звучат и ноты благодарности, выражение верности навсегда соединившему их прошлому, признание благодатной силы и подлинности испытанного чувства. Мотив неизгладимости следа, который герой оставит в душе возлюбленной — один из ведущих в Ивановском цикле («К Н. И. »; «Романс» («Стояла серая скала»); «Время сердцу быть в покое»).

Наряду с открытой, эмоционально-напряженной лирической исповедью большинства стихов цикла, Лермонтов обращается здесь к новому для него жанру стансов. Возможности этого жанра для передачи глубоко субъективных интимных переживаний были раскрыты Дж. Байроном в «Стансах Августе» (1816), хорошо известных Лермонтову. Вместе с тем этот жанр — особенно в русской поэзии 20-х гг. — еще не превратился в отстоявшуюся поэтическую форму. «Стансы» Лермонтова лишены строгой жанровой условности: элементы созерцательности (стихотворение «Мгновенно пробежав умом») или элегические мотивы (желание умереть «за честь страны родной», чтобы излечиться от «тяжких язв» любви — стихотворение «Не могу на родине томиться») свободно соединяются с выражением живого чувства поэта. Именно в стихах Ивановского цикла поэзия Лермонтова отчетливо обрела «равную своему предмету» подлинность.

Значение Ивановского цикла, т. о., не ограничивается важностью автобиографического свидетельства и дневниковой полнотой душевной жизни: интимная исповедь здесь (как и вообще в лирике Лермонтова) — не только возможность психологического самовыражения, но одновременно и способ разрешения высших вопросов бытия, духовного и творческого самоопределения. В стихах Ивановского цикла получили развитие многие ведущие мотивы лермонтовской лирики.

Смерть поэта (Лермонтов)

← Моё грядущее в тумане. Смерть поэта («Погиб поэт! — невольник чести…»)
автор Михаил Юрьевич Лермонтов (1814-1841)
Бородино →
См. Стихотворения 1837 . Дата создания: 1837, опубл.: 1856 [1] . Источник: 1. Собр. Лейпциг 1858 2. Лермонтов М. Ю. Полное собрание стихотворений в 2 томах. — Л.: Советский писатель. Ленинградское отделение, 1989. — Т. 2. Стихотворения и поэмы. 1837—1841. — С. 7—9. • № 339 (ПСС 1989)

Авторские и издательские редакции текста [ править ]

  • На смерть Пушкина // Собрание стихотворений Пушкина, Рылеева, Лермонтова и других лучших авторов. — Лейпциг, 1858 (дореформенная орфография)
  • Смерть поэта // Полное собрание стихотворений в 2 т., 1989. Т.2
  • Смерть поэта // Полное собрание стихотворений в 2 т., 1989. Т.2 (Ё)

Смерть поэта («Погиб поэт! — невольник чести…»)
Стихотворение. 1837. Беловой автограф с небольшими поправками. 1 л. Ф. 429 (Лермонтов). № 8.


Отмщенья, государь, отмщенья!
Паду к ногам твоим:
Будь справедлив и накажи убийцу,
Чтоб казнь его в позднейшие века
Твой правый суд потомству возвестила,
Чтоб видели злодеи в ней пример.

Погиб поэт! — невольник чести, —
Пал, оклеветанный молвой,
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой.
Не вынесла душа поэта
Позора мелочных обид,
Восстал он против мнений света
Один, как прежде. и убит!
Убит. К чему теперь рыданья,
10 Пустых похвал ненужный хор
И жалкий лепет оправданья?
Судьбы свершился приговор!
Не вы ль сперва так злобно гнали
Его свободный, смелый дар
И для потехи раздували
Чуть затаившийся пожар?
Что ж? Веселитесь. он мучений
Последних вынести не мог:
Угас, как светоч, дивный гений,

20 Увял торжественный венок.

Его убийца хладнокровно
Навёл удар. спасенья нет:
Пустое сердце бьётся ровно,
В руке не дрогнул пистолет.
И что за диво. Издалёка,
Подобный сотням беглецов,
На ловлю счастья и чинов
Заброшен к нам по воле рока.
Смеясь, он дерзко презирал

30 Земли чужой язык и нравы;
Не мог щадить он нашей славы,
Не мог понять в сей миг кровавый,
На что он руку поднимал.

‎ И он убит — и взят могилой,
‎ Как тот певец, неведомый, но милый,
‎ Добыча ревности глухой,
‎ Воспетый им с такою чудной силой,
Сражённый, как и он, безжалостной рукой.

Зачем от мирных нег и дружбы простодушной

40 Вступил он в этот свет завистливый и душный
Для сердца вольного и пламенных страстей?
Зачем он руку дал клеветникам ничтожным,
Зачем поверил он словам и ласкам ложным,
‎ Он, с юных лет постигнувший людей.

И, прежний сняв венок, — они венец терновый,
Увитый лаврами, надели на него,
‎ Но иглы тайные сурово
‎ Язвили славное чело.
Отравлены его последние мгновенья

50 Коварным шепотом насмешливых невежд,
‎ И умер он — с напрасной жаждой мщенья,
С досадой тайною обманутых надежд.
‎ Замолкли звуки чудных песен,
‎ Не раздаваться им опять:
‎ Приют певца угрюм и тесен,
‎ И на устах его печать.

‎ А вы, надменные потомки
Известной подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки

  • 60 Игрою счастия обиженных родов!
    Вы, жадною толпой стоящие у трона,
    Свободы, Гения и Славы палачи!
    ‎ Таитесь вы под сению закона,
    ‎ Пред вами суд и правда — всё молчи.
    Но есть и божий суд, наперсники разврата!
    ‎ Есть грозный суд: он ждёт;
    ‎ Он недоступен звону злата,
    И мысли и дела он знает наперёд.
    Тогда напрасно вы прибегнете к злословью —
  • 70 Оно вам не поможет вновь,
    И вы не смоете всей вашей черной кровью
    ‎ Поэта праведную кровь!

    29 января — начало февраля 1837

    Другие редакции и варианты [ править ]

    Примечания [ править ]

    1. ↑ Опубл. «Полярная звезда на 1856 г.». Лондон, 1856, кн. 2, без эпиграфа, под загл. «На смерть Пушкина» (дата выхода в свет альм. — 24 или 25 мая 1856 г.).

    • 339. «Полярная звезда на 1856 г.». Лондон, 1856, кн. 2, без эпиграфа, под загл. «На смерть Пушкина» (дата выхода в свет альм. — 24 или 25 мая 1856 г.). — — БЗ. 1858, № 20, под тем же загл., без эпиграфа и без ст. 57—72 (текст идентичен черн. автографу). — — Соч. 1860, т. 1, под тем же загл., без эпиграфа, с ценз. купюрой ст. 61: слово «трона» заменено многоточием (текст ст. 1—56 идентичен черн. автографу). — — ВЕ. 1887, № 1, под загл. «На смерть поэта», по списку, приложенному к делу «О непозволительных стихах, написанных корнетом лейб-гвардии гусарского полка Лермонтовым и о распространении оных губернским секретарем Раевским». — — ПСС-2, т. 1, ст. 1—56 по автографу ГПБ (фонд В. Ф. Одоевского). — — Печ. по автографу ГПБ (ст. 1—56) и по списку ПД (ст. 57—72), приложенному к делу «О непозволительных стихах. », с исправлением ст. 65 по др. авторитетным спискам, как это сделано в Соч. АН, т. 2. Ст. 66 во многих изданиях, начиная с Соч. 1860, т. 1: «Есть грозный судия: он ждет». Подобно Соч. АН, т. 2 этот ст. приводится по копии дела «О непозволительных стихах. », где он читается: «Есть грозный суд: он ждет» (это чтение подтверждается рядом списков, распространявшихся до публикации дела и, надо думать, восходящих к авторскому тексту). Вслед за Собр. соч. М. Ю. Лермонтова (Л., 1979, Т. 1), восстановившем старую традицию, эпиграф в наст. изд. присоединяется к тексту ст-ния. Эпиграф к «Смерти поэта» взят из трагедии французского драматурга Ж. Ротру «Венцеслав» (1648) в неопубликованном русском переводе А. А. Жандра (1789—1873). Высказывалось предположение, что эпиграф появился лишь на суде — для прикрытия острого политического смысла заключительных строк (см.: Боричевский И. Пушкин в борьбе с придворной аристократией // ЛН. 1948. Т. 45/46. С. 348; Андроников. С. 59—61). Однако такое допущение несостоятельно: как раз эпиграф вызвал особое негодование шефа жандармов А. Х. Бенкендорфа. «Вступление к этому сочинению ‹т. е. эпиграф›, — писал он в докладной записке Николаю I от 19 или 20 февр. 1837 г., — дерзко, а конец — бесстыдное вольнодумство, более чем преступное» (Воспоминания. С. 393). И в высших кругах общества эпиграф был воспринят как наиболее криминальная часть текста. «Лермонтов, — вспоминала в 1858 г. Е. П. Ростопчина, — написал. жгучее стихотворение, в котором он обращался прямо к императору, требуя мщения. При всеобщем возбуждении умов этот поступок, столь натуральный в молодом человеке, был перетолкован» (Воспоминания. С. 282). На черн. автографе ЦГАЛИ, тетр. С. А. Рачинского (ст. 1—56) внизу, рядом со строками, посвященными Дантесу, Лермонтов нарисовал профиль, удивительно напоминающий Дантеса (атрибуция А. Н. Маркова; см. воспроизведение автографа на с. 10—11 наст. тома). На беловом автографе ГПБ помета В. Ф. Одоевского: «Стихотворение, которое не могло быть напечатано». Очевидно, ст-ние было передано Одоевскому для «Литературных прибавлений к „Русскому инвалиду“», которые он редактировал с А. А. Краевским. Однако опубликовать «Смерть поэта» было невозможно, ибо даже за краткий некролог (начинающийся словами: «Солнце русской поэзии закатилось. »), написанный Одоевским, Краевскому был сделан строжайший выговор (Висковатов. С. 220).

    Основная часть «Смерти поэта» (ст. 1—56) была, вероятно, написана 28 янв. 1837 г. (дата в деле «О непозволительных стихах. »). Пушкин умер 29 янв., но слухи о его гибели распространялись в Петербурге накануне. В воскресенье 7 февр., после посещения Лермонтова его двоюродным братом — камер-юнкером, чиновником министерства иностранных дел Н. А. Столыпиным, — были написаны заключительные строки, начиная со слов «А вы, надменные потомки. ». Сохранились свидетельства современников о том, что эти строки — ответ Лермонтова на спор со Столыпиным, разделявшим позицию великосветских кругов, которые, оправдывая поведение Дантеса и Геккерна, утверждали, что они «не подлежат ни законам, ни суду русскому» (Воспоминания. С. 390). В своем «объяснении» на суде С. А. Раевский стремился свести смысл заключительных строк к спору со Столыпиным о Дантесе и отвести внимание от их политического содержания: отвечают за гибель Пушкина высшие придворные круги, «жадною толпой стоящие у трона». За девять дней, отделяющих первые 56 строк от заключительной части, произошло много событий, и Лермонтов сумел полнее оценить политический смысл и масштаб национальной трагедии. Теперь он с полным основанием мог назвать высшую знать «наперсниками разврата». Лермонтов узнал о трусливой позиции правительства, распорядившегося тайно похоронить Пушкина, запретившего упоминать о его гибели в печати. По свидетельству П. П. Семенова-Тян-Шанского, Лермонтов побывал у гроба Пушкина в доме поэта на набережной Мойки (это могло быть только 29 янв.). Даже самые близкие друзья покойного до 10—11 февр. не знали о важнейших эпизодах его семейной драмы: оберегая репутацию Натальи Николаевны, Пушкин скрывал многие факты. Это выясняется из писем П. А. Вяземского и др. материалов (см.: Абрамович С. А. Письма П. А. Вяземского о гибели поэта. // ЛГ. 1987, 28 янв.). В события, предшествующие дуэли, автор «Смерти поэта», видимо, был посвящен лицами из пушкинского круга (возможно, В. Ф. Одоевским, А. И. Тургеневым), сослуживцами по лейб-гвардии гусарскому полку, среди которых было много знакомых Пушкина, а также доктором Н. Ф. Арендтом, посещавшим болевшего в это время Лермонтова. Особо следует сказать о поручике Иване Николаевиче Гончарове (брате Натальи Николаевны). Недавно опубликованное его письмо к брату («Лит. Россия». 1986, 21 нояб.) и сделанные Лермонтовым портретные зарисовки Гончарова 1836—1837 гг. (установлено А. Н. Марковым в 1986 г.), свидетельствуют о товарищеских отношениях между ними. Гончаров участвовал в попытке предотвращения дуэли, был в курсе аудиенции в Аничковом дворце 23 нояб. 1836 г.

    По рассказам современников, один из списков ст-ния с надписью «Воззвание к революции» был доставлен царю (Воспоминания. С. 186—187). Николай I в ярости «велел старшему лейб-медику гвардейского корпуса посетить этого господина и удостовериться, не помешан ли он» (Воспоминания. С. 393). 25 февр. 1837 г. последовало высочайшее повеление о ссылке Лермонтова на Кавказ в Нижегородский драгунский полк и о месячном аресте с последующей ссылкой в Олонецкую губернию С. А. Раевского. Ст-ние «Смерть поэта» разошлось по России во множестве списков и создало его автору репутацию смелого вольнодумца и достойного преемника Пушкина. По силе обличительного пафоса оно намного превзошло ст-ния других поэтов об этой трагедии (см.: Федоров А. В. «Смерть поэта» среди других откликов на гибель Пушкина // «Рус. литература». 1964, № 3. С. 32—45). Необычен характер лермонтовского ст-ния: сочетание элегического и ораторского начал. Отзвуки пушкинских тем и образов придают особую убедительность позиции Лермонтова как наследника пушкинской музы. Ст. 2. «невольник чести» — цитата из поэмы Пушкина «Кавказский пленник»; ст. 4. «Поникнув гордой головой» — реминисценция ст-ния «Поэт»; в ст. 35 «Как тот певец неведомый, но милый» и далее Лермонтов вспоминает о Владимире Ленском (из «Евгения Онегина»); ст. 39 «Зачем от мирных нег и дружбы простодушной» и след. близки к элегии Пушкина «Андрей Шенье» («Зачем от жизни сей, ленивой и простой, Я ринулся туда, где ужас роковой. »). Концовка ст-ния перекликается с «Моей родословной» Пушкина (характеристика новой знати).

    Бородино — Лермонтов М.Ю.
    «Скажи-ка, дядя, ведь недаром
    Москва, спаленная пожаром,
    Французу отдана?
    Ведь были ж схватки боевые,
    Да, говорят, еще какие!
    Недаром помнит вся Россия
    Про день Бородина!»

    — Да, были люди в наше время,
    — Не то, что нынешнее племя:
    Богатыри — не вы!
    Плохая им досталась доля:
    Немногие вернулись с поля.
    Не будь на то господня воля,
    Не отдали б Москвы!

    Мы долго молча отступали.
    Досадно было, боя ждали,
    Ворчали старики: «Что ж мы?
    на зимние квартиры?
    Не смеют, что ли, командиры
    Чужие изорвать мундиры
    О русские штыки?»

    И вот нашли большое поле:
    Есть разгуляться где на воле!
    Построили редут.
    У наших ушки на макушке!
    Чуть утро осветило пушки
    И леса синие верхушки —
    Французы тут как тут.

    Забил заряд я в пушку туго
    И думал: угощу я друга!
    Постой-ка, брат мусью!
    Что тут хитрить, пожалуй к бою;
    Уж мы пойдем ломить стеною,
    Уж постоим мы головою
    За родину свою!

    Два дня мы были в перестрелке.
    Что толку в этакой безделке?
    Мы ждали третий день.
    Повсюду стали слышны речи:
    «Пора добраться до картечи!»
    И вот на поле грозной сечи
    Ночная пала тень.

    Прилег вздремнуть я у лафета,
    И слышно было до рассвета,
    Как ликовал француз.
    Но тих был наш бивак открытый:
    Кто кивер чистил весь избитый,
    Кто штык точил, ворча сердито,
    Кусая длинный ус.

    И только небо засветилось,
    Все шумно вдруг зашевелилось,
    Сверкнул за строем строй.
    Полковник наш рожден был хватом:
    Слуга царю, отец солдатам.
    Да, жаль его: сражен булатом,
    Он спит в земле сырой.

    И молвил он, сверкнув очами:
    «Ребята! не Москва ль за нами?
    Умремте ж под Москвой,
    Как наши братья умирали!»
    И умереть мы обещали,
    И клятву верности сдержали
    Мы в Бородинский бой.

    Ну ж был денек! Сквозь дым летучий
    Французы двинулись, как тучи,
    И все на наш редут.
    Уланы с пестрыми значками,
    Драгуны с конскими —хвостами,
    Все промелькнули перед нами,
    Все побывали тут.

    Вам не видать таких сражений.
    Носились знамена, как тени,
    В дыму огонь блестел,
    Звучал булат, картечь визжала,
    Рука бойцов колоть устала,
    И ядрам пролетать мешала
    Гора кровавых тел.

    Изведал враг в тот день немало,
    Что значит русский бой удалый,
    Наш рукопашный бой.
    Земля тряслась — как наши груди;
    Смешались в кучу кони, люди,
    И залпы тысячи орудий
    Слились в протяжный вой.

    Вот смерклось.
    Были все готовы
    Заутра бой затеять новый
    И до конца стоять.
    Вот затрещали барабаны —
    И отступили бусурманы.
    Тогда считать мы стали раны,
    Товарищей считать.

    «Монолог» М. Лермонтов

    Поверь, ничтожество есть благо в здешнем свете.
    К чему глубокие познанья, жажда славы,
    Талант и пылкая любовь свободы,
    Когда мы их употребить не можем?
    Мы, дети севера, как здешные растенья,
    Цветем недолго, быстро увядаем…
    Как солнце зимнее на сером небосклоне,
    Так пасмурна жизнь наша. Так недолго
    Ее однообразное теченье…
    И душно кажется на родине,
    И сердцу тяжко, и душа тоскует…
    Не зная ни любви, ни дружбы сладкой,
    Средь бурь пустых томится юность наша,
    И быстро злобы яд ее мрачит,
    И нам горька остылой жизни чаша;
    И уж ничто души не веселит.

    Анализ стихотворения Лермонтова «Монолог»

    Вопросы общественной морали очень волновали юного Лермонтова. Начав бывать на званых приемах, 15-летний поэт, обладающий хорошей наблюдательностью, очень скоро разочаровался. Его книжные идеалы совершенно не соответствовали поведению и мыслям людей, с которыми ему довелось столкнуться. Больше всего Лермонтова поражало то, что представители благородных фамилий, так увлеченно рассуждающие о высоких материях, не обладают и малой долей тех благодетелей, которые декларируют. Именно поэтому в 1829 году поэт написал стихотворение «Монолог», которое перекликается с его более поздним произведением «Дума» и обличает представителей нового поколения, которым чужды такие понятия, как честь, справедливость и верность.

    Свои рассуждения Лермонтов начинает с утверждения о то, что «ничтожество есть благо в высшем свете», и это действительно так. К людям, лишенным всяких принципов, что, по мнению поэта, является отличительной чертой его современников, общество относится снисходительно и даже покровительственно. Именно по этой причине автор задается вопросом: «К чему глубокие познанья, жажда славы, талант и пылкая любовь свободы,
    когда мы их употребить не можем?».

    Поэт подчеркивает, что молодость его сверстников, являющихся детьми севера, весьма кратковременна – «цветем недолго, быстро умираем». Однако тот небольшой срок, отпущенный судьбой, люди тратят не на благородные цели, а на развлечения и низменные страсти. В итоге жизнь таких людей «пасмурна» и «однообразна», хотя многие этого даже не осознают. Лермонтов не причисляет себя к тем, кто праздно проводит время, однако вынужден признать, что в обществе таких людей он не видит возможности реализовать свои высокие мечты, отчего «и сердцу тяжко, и душа тоскует». Автор с грустью отмечает, что ему уготована та же участь, что ждет и все его поколение, юность которого, лишенная пламенной любви и верной дружбы, проносится, словно мгновение, не оставляя следа. В итоге из восторженных юношей получаются отпетые циники, для которых сама ценность земного существования является весьма сомнительной. «И нам горька остылой жизни чаша; и уж ничто души не веселит», — резюмирует поэт, отмечая при этом, что таков удел всей российской молодежи первой половины 19 века, которая лишена моральных принципов и благородных целей, поэтому вынуждена принимать правила игры, навязанные обществом, лицемерить, лгать и развлекаться.

  • Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
    Добавить комментарий

    ;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: