Иван КрыловК другу моему

Когда великий русский баснописец Иван Андреевич Крылов был маленьким, он, конечно, не догадывался, что будет стоять в самом центре северной столицы, в городе Петербурге, посреди Летнего сада в виде бронзового памятника. А вокруг этого памятника скульптор барон Клодт разместит бронзовых мартышку, осла, ягненка, ворону, лисицу и кое-каких других героев знаменитых басен.

Отец у Крылова был старым солдатом, за старательную службу его даже сделали офицером. Он с утра до вечера на плацу, на утоптанной земляной площадке, учил молодых солдат-новобранцев воинским приемам. Маленький Иван Андреевич прохаживался поблизости с мамой. Мама крепко держала сына за руку, потому что было ему тогда три года. А когда однажды началось восстание Пугачева, отцу, Андрею Прохоровичу Крылову, дали звание капитана и отправили на войну против восставших крестьян и казаков. Отец посадил в крытую телегу-кибитку жену и маленького сына и отправился на Урал воевать.

Андрей Прохорович так отважно защищал свою крепость, что Емельян Пугачев, который мечтал вместе со своим войском взять ее штурмом, приговорил к смерти не только самого капитана, но даже его жену и четырехлетнего Ивана Андреевича.

Маленький Иван Андреевич укрывался в это время за стенами другой крепости, побольше. Ее называли город Оренбург. Однажды, когда маленький Крылов вышел во двор, пугачевцы начали стрелять из пушек, и под ноги ему бухнулось с неба огромное чугунное ядро, а потом второе, третье. Ядра ударялись о землю так сильно, что кругом все вздрагивало, а одно ядро, упав, долго еще продолжало крутиться. Маленький Крылов не испугался этой бомбардировки, но тут из дома выскочила его мама, запричитала, схватила сына на руки и утащила в погреб.

Спустя много лет великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин долго расспрашивал уже старого Крылова про то, как он в детстве жил в осажденном городе. Крылов ему рассказывал и про себя, и про отца. И многие считают, что герой «Капитанской дочки» капитан Миронов &#151 получился похожим на капитана Андрея Прохоровича Крылова.

Только у капитана Крылова была не юная дочка Маша, как написал Пушкин, а маленький сын, будущий баснописец.

Пугачеву не удалось до них добраться, его, как известно, в конце концов, самого взяли в плен, посадили в железную клетку и повезли в Москву.

А старого капитана Крылова через несколько лет после победы перевели в город Тверь, с воинской службы в штатскую. Если бы он мог, он бы и вовсе не служил, но приходилось зарабатывать деньги.

Стал бывший капитан Крылов городским чиновником, но по вечерам, когда вспоминал боевые дни, хватал свою старую саблю и колол ею лучину для растопки печи.

Сундук с книгами И все-таки простого неграмотного солдата офицером не сделали бы. Андрей Прохорович, хотя и не учился разным премудростям, но книги любил очень, тратил на них все свои небольшие деньги, и возил их с собою с место на место в тяжелом сундуке, который по углам был обит железом. Андрей Прохорович всего несколько раз показал маленькому Крылову, как складывать в слова буквы, и сын тут же выучился читать. Отец берег книги, потому что стоили они дорого, но иногда доверял посмотреть в них картинки и прочитать хотя бы страницу. И больше всего маленькому Крылову понравилось читать басни Эзопа в переводе «секретаря Российской академии наук Волчкова». Он даже наизусть выучил многие басни и с удовольствием рассказывал их то маме, то своей бабушке Матрене, потому что обе они читать едва умели.

— Ладно складывает, &#151 удивлялась бабушка. &#151 Только почему кличка у него такая &#151 Эзоп? Или он какой другой веры? По-христиански так человека не назовут.

— Эзоп жил давно, еще до Рождества Христова, &#151 важно объяснял маленький Иван Андреевич. &#151 И писал истории будто про зверей, а на самом деле о людях.

Мама была женщина простая, но мудрая.

— Хорошо бы Ванюшу приставить к наукам, он вон какой у нас умница! &#151 просила она мужа.

И муж договорился с богатым помещиком Львовым, у которого тоже было два мальчика.

— Что ж, приводите сына ко мне, втроем станет им учиться веселее, я как раз выписал из Франции гувернера.

А у маленького Ивана Андреевича и так было полно дел. С утра он носил воду из колодца. Потом готовил корм поросенку и курам. Потом бегал на базар к знакомому итальянцу сеньору Луиджи. Потом бегал на берег Волги повозиться и слегка подраться со знакомыми мальчишками. Потом прибегал домой похлебать горячих щей.

Но теперь его одели в самую лучшую одежду, отец взял за руку и повел в богатый дом.

— Внимательно слушай учителя, &#151 наставлял отец по дороге, &#151 учитель станет учить тебя приличным манерам, французскому языку, а еще математике, географии, истории и прочим премудростям, которым сам я так и не выучился.

Это только мама да бабушка считали одежду маленького Крылова самой лучшей, когда же в доме помещика навстречу им вышли два мальчика в бархатных костюмчиках, он даже попятился от удивления.

Длинный тощий гувернер повел их в классную комнату. Там стояли шкафы с книгами, настоящий глобус и черная грифельная доска.

— Сколько книг! Неужели мы их все прочитаем?! &#151 спросил маленький Иван Андреевич, озираясь по сторонам.

Он стал каждый день приходить в дом помещика на уроки.

А гувернер, встретив однажды его отца, с волнением сказал:

— Заниматься с вашим сыном &#151 большое наслаждение. Он делает успехи в каждой науке, и особенно &#151 в математике!

Подканцелярист Когда отца похоронили, маленький Крылов написал вместе с мамой прошение в Петербург, чтобы их семье дали пенсию. Но ответ не приходил, и жить стало не на что. Мама пошла убирать в домах и стирать белье у чужих людей, а маленького Крылова взяли на службу. Ему было одиннадцать лет, и у него не было чиновничьего мундира. А на службу полагалось ходить обязательно в мундире.

— Не беда, я из отцовского перешью, &#151 сказала бабушка.

Она посидела несколько дней с ножницами, иголкой и ниткой и выкроила для маленького Ивана Андреевича мундирчик.

Утром он надел этот мундирчик, прихватил оловянную чернильницу, десяток гусиных перьев, хлеба с картофелинами на обед и отправился на службу.

Чиновниками управлял столоначальник. Старые и молодые, они сидели за длинными столами и писали деловые бумаги. А столоначальник занимал отдельный стол у окна.

— Это новый подканцелярист, &#151 объявил он, &#151 будет переписывать бумаги начисто.

И столоначальник подвел одиннадцатилетнего Крылова к свободному месту.

Стихи и пьесы На масляную неделю в город приехали московские артисты. Иван Андреевич никогда прежде пьес не видел, а теперь чиновники в присутствии только и говорили о будущем спектакле. Даже самые старые собрались смотреть пьесу.

На представление собрался весь город. Дамы пришли в роскошных платьях, их сопровождали мужья в шитых золотом мундирах. На лучших местах сидел сам губернатор с семейством, близко от него столоначальник. А маленькому Крылову досталось место в задних рядах, и он изо всех сил тянул голову, чтобы увидеть артистов, даже привставал иногда. Но это не мешало ему волноваться из-за того, что он видел на сцене.

После спектакля артистов вызывали на сцену снова и снова, они кланялись почтенной публике, им бросали цветы и даже дарили деньги. А Иван Андреевич совсем не хотел торопиться домой. Он еще долго бродил по темным улицам и переживал то, что показали артисты.

Сердце его билось, словно колокол, а голова кружилась, словно он смотрел в мир с небесной высоты. И всю свою будущую жизнь он увидел в тот миг четко, ясно.

«Буду сочинять комедию! &#151 негромко самому себе повторял он раз за разом, идя по пустынной улице. &#151 Вот оно, мое призвание!»

Он уже писал стихи, только товарищей не было, а так хотелось эти стихи прочитать сокровенному другу! Брат был маленьким, а бабушка с мамой нахваливали все, что он сочинял.

— Кормилец ты наш! &#151 повторяла бабушка. &#151 И так складно у тебя получается, словно ты этот, Эзоп!

В Санкт-Петербург Стоял солнечный день 1782 года. Тринадцатилетний Иван Андреевич Крылов подъезжал к Петербургу. Он уже чувствовал, что в этом городе когда-нибудь сбудутся его мечты. Здесь он станет известным драматургом, а потом начнет писать басни, которые будет читать и запоминать наизусть вся Россия. И на службу его назначат полезную: в Публичную библиотеку, которую Иван Андреевич и откроет для публики вместе со своими друзьями-коллегами. И квартира у него будет прямо в здании библиотеки, окнами на Гостиный двор. Так он проживет долгую жизнь.

И однажды, когда в стылый ноябрьский день 1844 года его провожали в последний путь толпы народа, какой-то праздный прохожий спросил у идущих за гробом: «Кого же это тут хоронят?» Прохожему сразу ответили:

— Министра народного просвещения.

— Как министра? &#151 удивился прохожий. &#151 Министр просвещения, господин Уваров, живой, я его сегодня видел.

— То &#151 не настоящий министр. А настоящим министром народного просвещения был баснописец Крылов.

Так скажут друзья Ивана Андреевича безымянному прохожему, и этот ответ их запомнится на века.

Иван КрыловК другу моему

  • Духовные стихотворения[1795]Ѣ54kПоэзия
    Подражание псалму XVII. «Возлюблю Тя, Господи, крепости моея».
    Ода. Вольное подражание псалму: «Господи, да не яростию Твоею» и пр.
    Подражание псалму 71. «Боже, суд Твой Цареви даждь, и правду Твою сыну Цареву.»
    Подражание псалму 14. «Господи, кто обитает в жилищи Твоем?»
    Подражание псалму 96. «Господь воцарися, да радуется земля.»
    Подражание псалму 51. «Что хвалишися во злобе, сильне?»
    Подражание псалму 87. «Господи Боже спасения моего, во дни воззвах. »
  • Стихотворения[1795]57kПоэзия
    Мое оправдание
    К другу моему А. И. К
    К счастью
    Мой отъезд
    Вечер
    Ода, выбранная из псалма 71-го
    Ода, выбранная из псалма 93-го
    Ночь
    Отъезд из деревни
    Ода. (Уединение)
    Сонет к Нине
    К соловью
    Письмо о пользе желаний
    Послание о пользе страстей
    Эпиграммы
    1. На перевод поэмы «L’art poetique»
    2. Рецензенту поэмы «Руслан и Людмила»
    3. «Убогий этот дом Василий Климыч Злов. «
    4. «Федул твердит, что Фока плут. »

    Геллерт Х.Стихотворения[1877]90kПоэзия, Переводы
    По изданию: Немецкіе поэты въ біографіяхъ и образцахъ. Подъ редакціей Н. В. Гербеля. Санктпетербургъ. 1877.:
    1. Блаженство. — В. Кюхельбекера;
    2. Благодать Господня. — В. Кюхельбекера;
    3. Лжец. — И. Крылова;
    4. Кощей. — И. Хемницера;
    5. Лисица и сорока. — И. Хемницера;
    6. Хитрец. — И. Хемницера;
    7. Счастливый муж. — И. Хемницера;
    8. Медведь-плясун. — И. Хемницера;
    9. Домовой. — И. Хемницера;
    10. Зеленый осел.— И. Хемницера;
    11. Кукушка. — А. Измайлова.

    К другу моему (Иван Крылов)

    Скажи, любезный друг ты мой,
    Что сделалось со мной такое?
    Не сердце ль мне дано другое?
    Не разум ли мне дан иной?
    Как будто сладко сновиденье,
    Моя исчезла тишина;
    Как море в лютое волненье,
    Душа моя возмущена.
    Едва одно желанье вспыхнет,
    Спешит за ним другое вслед;
    Едва одна мечта утихнет,
    Уже другая сердце рвет.
    Не столько ветры в поле чистом
    Колеблют гибкий, белый лен,
    Когда, бунтуя с ревом, свистом,
    Деревья рвут из корня вон;
    Не столько воды рек суровы,
    Когда ко ужасу лугов
    Весной алмазны рвут оковы
    И ищут новых берегов;
    Не столько и они ужасны,
    Как страсти люты и опасны,
    Которые в груди моей
    Мое спокойство отравляют
    И, раздирая сердце в ней,
    Смущенный разум подавляют.
    Так вот, мой друг любезный, плод,
    Который нам сулят науки!
    Теперь ученый весь народ
    Мои лишь множит только скуки.
    Платон, Сенека, Эпиктет,
    Все их ученые соборы,
    Все их угрюмы заговоры,
    Чтоб в школу превратить весь свет,
    Прекрасных девушек в Катонов
    И в Гераклитов всех Ветронов;
    Все это только шум пустой.
    Пусть верит им народ простой,
    А я, мой друг, держусь той веры,
    Что это лишь одни химеры.
    Не так легко поправить мир!
    Скорей воскреснув новый Кир
    Иль Александр, без меры смелый,
    Чтоб расширить свои пределы,
    Объявят всем звездам войну
    И приступом возьмут луну;
    Скорее Сен-Жермень восстанет
    И целый свет опять обманет;
    Скорей Вралин переродится,
    Стихи картавить устыдится
    И будет всеми так любим,
    Как ныне мил одним глухим;
    Скорей все это здесь случится;
    Но свет — останется, поверь,
    Таким, каков он есть теперь;
    А книги будут всё плодиться.
    К чему ж прочел я столько книг,
    Из них ограду сердцу строя,
    Когда один лишь только миг —
    И я навек лишен покоя?
    Когда лишь пара хитрых глаз,
    Улыбка скромная, лукава,
    И философии отрава
    Дана в один короткий час.
    Премудрым воружась Платоном,
    Угрюмым Юнгом, Фенелоном,
    Задумал целый век я свой
    Против страстей стоять горой.
    Кто ж мог тогда мне быть опасен?
    Ужли дитя в пятнадцать лет?
    Конечно — вот каков здесь свет!
    Ни в чем надежды верной нет;
    И труд мой стал совсем напрасен,
    Лишь встретился с Анютой я.
    Угрюмость умерла моя —
    Нагрелось сердце, закипело —
    С умом спокойство отлетело.
    Из всех наук тогда одна
    Казалась только мне важна
    Наука, коя вечно в моде
    И честь приносит всей природе,
    Которую в пятнадцать лет
    Едва ль не всякий узнает,
    С приятностью лет тридцать учит,
    Которою никто не скучит,
    Доколе сам не скучен он;
    Где мил, хотя тяжел закон;
    В которой сердцу нужны силы,
    Хоть будь умок силен слегка;
    Где трудность всякая сладка;
    В которой даже слезы милы —
    Те слезы, с смехом пополам,
    Пролиты красотой стыдливой,
    Когда, осмелясь стать счастливой,
    Она дает блаженство нам.
    Наука нужная, приятна,
    Без коей трудно век пробыть;
    Наука всем равно понятна —
    Уметь любить и милым быть.
    Вот чем тогда я занимался,
    Когда с Анютой повстречался;
    Из сердца мудрецов прогнал.
    В нем место ей одной лишь дал
    И от ученья отказался.
    Любовь дурачеству сродни:
    Деля весь свет между собою,
    Они, мой друг, вдвоем одни
    Владеть согласно стали мною.
    Вселяся в сердце глубоко,
    В нем тысячи затей родили,
    Все пылки страсти разбудили,
    Прогнав рассудок далеко.
    Едва прошла одна неделя,
    Как я себя не узнавал:
    Дичиться женщин перестал,
    Болтливых их бесед искал —
    И стал великий пустомеля.
    Все в них казалось мне умно:
    Ужимки, к щегольству охота,
    Кокетство — даже и зевота —
    Все нежно, все оживлено;
    Все прелестью и жаром блещет,
    Все мило, даже то лино,
    Под коим бела грудь трепещет.
    Густые брови колесом
    Меня к утехам призывали,
    Хотя нередко угольком
    Они написаны бывали;
    Румянец сердце щекотал,
    Подобен розе свежей, алой,
    Хоть на щеке сухой и вялой
    Природу худо он играл;
    Поддельна грудь из тонких флеров,
    Приманка взорам — сердцу яд —
    Была милей всех их уборов,
    Мой развлекая жадный взгляд.
    Увижу ли где в модном свете
    Стан тощий, скрученный, сухой,
    Мне кажется, что пред собой
    Я вижу грацию в корсете.
    Но если, друг любезный мой,
    Мне ложны прелести столь милы
    И столь имеют много силы
    Мою кровь пылку волновать,—
    Представь же Аннушку прелестну,
    Одной природою любезну —
    Как нежный полевой цветок,
    Которого лелеет Флора,
    Румянит розова Аврора,
    Которого еще не мог
    Помять нахальный ветерок;
    Представь — дай волю вображенью —
    И рассуди ты это сам,
    Какому должно быть движенью,
    Каким быть должно чудесам
    В горящем сердце, в сердце новом,
    Когда ее увидел я?
    Обворожилась грудь моя
    Ее улыбкой, взором — словом:
    С тех пор, мой друг, я сам не свой.
    Любовь мой ум и сердце вяжет,
    И, не заботясь, кто что скажет,
    Хочу быть милым ей одной.
    Все дни мне стали недосужны,
    Твержу науку я любить;
    Чтоб женщине любезным быть,
    Ты знаешь, нам не книги нужны.
    Пусть Аннушка моя умна,
    Но все ведь женщина она.
    Для них магниты, талисманы —
    Жилеты, пряжки и кафтаны,
    Нередко пуговка одна.
    Я, правда, денег не имею;
    Так что же?— Я занять умею.
    Проснувшись с раннею зарею,
    Умножить векселя лечу —
    Увижу ль на глазах сомненье,
    Чтоб все рассеять подозренье,
    Проценты клятвами плачу.
    Нередко, милым быть желая,
    Я перед зеркалом верчусь
    И, женский вкус к ужимкам зная,
    Ужимкам ловким их учусь;
    Лицом различны строю маски.
    Кривляю носик, губки, глазки,
    И, испужавшись сам себя,
    Ворчу, что вялая природа
    Не доработала меня
    И так пустила, как урода.
    Досада сильная берет.
    Почто я выпущен на свет
    С такою грубой головою.
    Забывшись, рок я поношу
    И головы другой прошу,—
    Не зная, чем и той я стою,
    Которую теперь ношу.
    Вот как любовь играет нами!
    Как честью скромный лицемер;
    Как службой модный офицер;
    Как жены хитрые мужьями.
    Не день, как ты меня узнал:here, p.222
    Не год, как мы друзья с тобою;
    Как ты, мой друг, передо мною
    Малейшей мысли не скрывал,
    И сам в душе моей читал,—
    Скажи ж: таков ли я бывал?—
    Сует, бывало, ненавидя,
    В тулупе летом дома сидя,
    Чинов я пышных не искал;
    И счастья в том не полагал,
    Чтоб в низком важничать народе,—
    В прихожих ползать не ходил.
    Мне чин один лишь лестен был,
    Который я ношу в природе,—
    Чин человека; — в нем лишь быть
    Я ставил должностью, забавой;
    Его достойно сохранить
    Считал одной неложной славой.
    Теперь, мой друг, исчез тот мрак,
    И мыслю я совсем не так.
    Отставка начала мне скучить,
    Хочу опять надеть мундир;
    «Как счастлив тот, кто бригадир,
    Кто может вдруг шестерку мучить!»—
    Кричу нередко сгоряча
    И шлем и латы надеваю,
    В сраженьях мыслию летаю,
    Как рюмки, башни разбиваю
    И армии рублю сплеча;
    Потом, в торжественной минуте,
    Я возвращаюся к Анюте,
    Покрытый лавровым венком;
    Изрублен, крив, без рук и хром;
    Из-под медвежьей теплой шубы
    Замерзло сердце ей дарю;
    И сквозь расколотые зубы
    Про стару нежность говорю,
    Тем конча все свое искусство,
    Чтоб раздразнить в ней пылко чувство.
    Бывало, мне и нужды нет,
    Где мир и где война сурова:
    Не слышу я — и сам ни слова,—
    Иди, как хочет здешний свет.
    Теперь, мой друг, во все вплетаюсь
    И нужным быть везде хочу;
    То к Западу с войной лечу,
    То важной мыслью занимаюсь
    Европу миром подарить,
    Иль свет по-новому делить,—
    И быв нигде, ни в чем не нужен,
    Везде проворен и досужен;
    И все лишь только для того,
    Чтоб луч величья моего
    Привлек ко мне Анюту милу;
    Чтоб, зная цену в нем и силу,
    Сдалась бы всею мне душой
    И стала б барыней большой.
    Бывало, мне покой мой сладок,
    Честь выше злата я считал:
    С богатством совесть не равнял
    И к деньгам был ничуть не падок.
    Теперь хотел бы Крезом быть,
    Чтоб Аннушки любовь купить;
    Индейски берега жемчужны
    Теперь мне надобны и нужны.
    Нередко мысленно беру
    Я в сундуки свои Перу.
    И, никакой не сделав службы,
    Хочу, чтобы судьбой из дружбы
    За мной лишь было скреплено
    Сибири золотое дно:
    Чтобы иметь большую славу
    Анюту в золоте водить,
    Анюту с золота кормить,
    Ее на золоте поить
    И деньги сыпать ей в забаву.
    Вот жизнь весть начал я какую!
    Жалей о мне, мой друг, жалей —
    Одна мечта родит другую,
    И все — одна другой глупей;
    Но что с природой делать станешь?
    Ее, мой друг, не перетянешь.
    Быть может, что когда-нибудь
    Мой дух опять остепенится;
    Моя простынет жарка грудь —
    И сердце будет тише биться,
    И страсти мне дадут покой.
    Зло так, как благо,— здесь не вечно;
    Я успокоюся конечно;
    Но где?— под гробовой доской.

    К другу моему

    Скажи, любезный друг ты мой,
    Что сделалось со мной такое?
    Не сердце ль мне дано другое?
    Не разум ли мне дан иной?
    Как будто сладко сновиденье,
    Моя исчезла тишина;
    Как море в лютое волненье,
    Душа моя возмущена.
    Едва одно желанье вспыхнет,
    Спешит за ним другое вслед;
    Едва одна мечта утихнет,
    Уже другая сердце рвет.
    Не столько ветры в поле чистом
    Колеблют гибкий, белый лен,
    Когда, бунтуя с ревом, свистом,
    Деревья рвут из корня вон;
    Не столько воды рек суровы,
    Когда ко ужасу лугов
    Весной алмазны рвут оковы
    И ищут новых берегов;
    Не столько и они ужасны,
    Как страсти люты и опасны,
    Которые в груди моей
    Мое спокойство отравляют
    И, раздирая сердце в ней,
    Смущенный разум подавляют.
    Так вот, мой друг любезный, плод,
    Который нам сулят науки!
    Теперь ученый весь народ
    Мои лишь множит только скуки.
    Платон, Сенека, Эпиктет,
    Все их ученые соборы,
    Все их угрюмы заговоры,
    Чтоб в школу превратить весь свет,
    Прекрасных девушек в Катонов
    И в Гераклитов всех Ветронов;
    Все это только шум пустой.
    Пусть верит им народ простой,
    А я, мой друг, держусь той веры,
    Что это лишь одни химеры.
    Не так легко поправить мир!
    Скорей воскреснув новый Кир
    Иль Александр, без меры смелый,
    Чтоб расширить свои пределы,
    Объявят всем звездам войну
    И приступом возьмут луну;
    Скорее Сен-Жермень восстанет
    И целый свет опять обманет;
    Скорей Вралин переродится,
    Стихи картавить устыдится
    И будет всеми так любим,
    Как ныне мил одним глухим;
    Скорей все это здесь случится;
    Но свет — останется, поверь,
    Таким, каков он есть теперь;
    А книги будут всё плодиться.
    К чему ж прочел я столько книг,
    Из них ограду сердцу строя,
    Когда один лишь только миг —
    И я навек лишен покоя?
    Когда лишь пара хитрых глаз,
    Улыбка скромная, лукава,
    И философии отрава
    Дана в один короткий час.
    Премудрым воружась Платоном,
    Угрюмым Юнгом, Фенелоном,
    Задумал целый век я свой
    Против страстей стоять горой.
    Кто ж мог тогда мне быть опасен?
    Ужли дитя в пятнадцать лет?
    Конечно — вот каков здесь свет!
    Ни в чем надежды верной нет;
    И труд мой стал совсем напрасен,
    Лишь встретился с Анютой я.
    Угрюмость умерла моя —
    Нагрелось сердце, закипело —
    С умом спокойство отлетело.
    Из всех наук тогда одна
    Казалась только мне важна
    Наука, коя вечно в моде
    И честь приносит всей природе,
    Которую в пятнадцать лет
    Едва ль не всякий узнает,
    С приятностью лет тридцать учит,
    Которою никто не скучит,
    Доколе сам не скучен он;
    Где мил, хотя тяжел закон;
    В которой сердцу нужны силы,
    Хоть будь умок силен слегка;
    Где трудность всякая сладка;
    В которой даже слезы милы —
    Те слезы, с смехом пополам,
    Пролиты красотой стыдливой,
    Когда, осмелясь стать счастливой,
    Она дает блаженство нам.
    Наука нужная, приятна,
    Без коей трудно век пробыть;
    Наука всем равно понятна —
    Уметь любить и милым быть.
    Вот чем тогда я занимался,
    Когда с Анютой повстречался;
    Из сердца мудрецов прогнал.
    В нем место ей одной лишь дал
    И от ученья отказался.
    Любовь дурачеству сродни:
    Деля весь свет между собою,
    Они, мой друг, вдвоем одни
    Владеть согласно стали мною.
    Вселяся в сердце глубоко,
    В нем тысячи затей родили,
    Все пылки страсти разбудили,
    Прогнав рассудок далеко.
    Едва прошла одна неделя,
    Как я себя не узнавал:
    Дичиться женщин перестал,
    Болтливых их бесед искал —
    И стал великий пустомеля.
    Все в них казалось мне умно:
    Ужимки, к щегольству охота,
    Кокетство — даже и зевота —
    Все нежно, все оживлено;
    Все прелестью и жаром блещет,
    Все мило, даже то лино,
    Под коим бела грудь трепещет.
    Густые брови колесом
    Меня к утехам призывали,
    Хотя нередко угольком
    Они написаны бывали;
    Румянец сердце щекотал,
    Подобен розе свежей, алой,
    Хоть на щеке сухой и вялой
    Природу худо он играл;
    Поддельна грудь из тонких флеров,
    Приманка взорам — сердцу яд —
    Была милей всех их уборов,
    Мой развлекая жадный взгляд.
    Увижу ли где в модном свете
    Стан тощий, скрученный, сухой,
    Мне кажется, что пред собой
    Я вижу грацию в корсете.
    Но если, друг любезный мой,
    Мне ложны прелести столь милы
    И столь имеют много силы
    Мою кровь пылку волновать,—
    Представь же Аннушку прелестну,
    Одной природою любезну —
    Как нежный полевой цветок,
    Которого лелеет Флора,
    Румянит розова Аврора,
    Которого еще не мог
    Помять нахальный ветерок;
    Представь — дай волю вображенью —
    И рассуди ты это сам,
    Какому должно быть движенью,
    Каким быть должно чудесам
    В горящем сердце, в сердце новом,
    Когда ее увидел я?
    Обворожилась грудь моя
    Ее улыбкой, взором — словом:
    С тех пор, мой друг, я сам не свой.
    Любовь мой ум и сердце вяжет,
    И, не заботясь, кто что скажет,
    Хочу быть милым ей одной.
    Все дни мне стали недосужны,
    Твержу науку я любить;
    Чтоб женщине любезным быть,
    Ты знаешь, нам не книги нужны.
    Пусть Аннушка моя умна,
    Но все ведь женщина она.
    Для них магниты, талисманы —
    Жилеты, пряжки и кафтаны,
    Нередко пуговка одна.
    Я, правда, денег не имею;
    Так что же?— Я занять умею.
    Проснувшись с раннею зарею,
    Умножить векселя лечу —
    Увижу ль на глазах сомненье,
    Чтоб все рассеять подозренье,
    Проценты клятвами плачу.
    Нередко, милым быть желая,
    Я перед зеркалом верчусь
    И, женский вкус к ужимкам зная,
    Ужимкам ловким их учусь;
    Лицом различны строю маски.
    Кривляю носик, губки, глазки,
    И, испужавшись сам себя,
    Ворчу, что вялая природа
    Не доработала меня
    И так пустила, как урода.
    Досада сильная берет.
    Почто я выпущен на свет
    С такою грубой головою.
    Забывшись, рок я поношу
    И головы другой прошу,—
    Не зная, чем и той я стою,
    Которую теперь ношу.
    Вот как любовь играет нами!
    Как честью скромный лицемер;
    Как службой модный офицер;
    Как жены хитрые мужьями.
    Не день, как ты меня узнал:here, p.222
    Не год, как мы друзья с тобою;
    Как ты, мой друг, передо мною
    Малейшей мысли не скрывал,
    И сам в душе моей читал,—
    Скажи ж: таков ли я бывал?—
    Сует, бывало, ненавидя,
    В тулупе летом дома сидя,
    Чинов я пышных не искал;
    И счастья в том не полагал,
    Чтоб в низком важничать народе,—
    В прихожих ползать не ходил.
    Мне чин один лишь лестен был,
    Который я ношу в природе,—
    Чин человека; — в нем лишь быть
    Я ставил должностью, забавой;
    Его достойно сохранить
    Считал одной неложной славой.
    Теперь, мой друг, исчез тот мрак,
    И мыслю я совсем не так.
    Отставка начала мне скучить,
    Хочу опять надеть мундир;
    «Как счастлив тот, кто бригадир,
    Кто может вдруг шестерку мучить!»—
    Кричу нередко сгоряча
    И шлем и латы надеваю,
    В сраженьях мыслию летаю,
    Как рюмки, башни разбиваю
    И армии рублю сплеча;
    Потом, в торжественной минуте,
    Я возвращаюся к Анюте,
    Покрытый лавровым венком;
    Изрублен, крив, без рук и хром;
    Из-под медвежьей теплой шубы
    Замерзло сердце ей дарю;
    И сквозь расколотые зубы
    Про стару нежность говорю,
    Тем конча все свое искусство,
    Чтоб раздразнить в ней пылко чувство.
    Бывало, мне и нужды нет,
    Где мир и где война сурова:
    Не слышу я — и сам ни слова,—
    Иди, как хочет здешний свет.
    Теперь, мой друг, во все вплетаюсь
    И нужным быть везде хочу;
    То к Западу с войной лечу,
    То важной мыслью занимаюсь
    Европу миром подарить,
    Иль свет по-новому делить,—
    И быв нигде, ни в чем не нужен,
    Везде проворен и досужен;
    И все лишь только для того,
    Чтоб луч величья моего
    Привлек ко мне Анюту милу;
    Чтоб, зная цену в нем и силу,
    Сдалась бы всею мне душой
    И стала б барыней большой.
    Бывало, мне покой мой сладок,
    Честь выше злата я считал:
    С богатством совесть не равнял
    И к деньгам был ничуть не падок.
    Теперь хотел бы Крезом быть,
    Чтоб Аннушки любовь купить;
    Индейски берега жемчужны
    Теперь мне надобны и нужны.
    Нередко мысленно беру
    Я в сундуки свои Перу.
    И, никакой не сделав службы,
    Хочу, чтобы судьбой из дружбы
    За мной лишь было скреплено
    Сибири золотое дно:
    Чтобы иметь большую славу
    Анюту в золоте водить,
    Анюту с золота кормить,
    Ее на золоте поить
    И деньги сыпать ей в забаву.
    Вот жизнь весть начал я какую!
    Жалей о мне, мой друг, жалей —
    Одна мечта родит другую,
    И все — одна другой глупей;
    Но что с природой делать станешь?
    Ее, мой друг, не перетянешь.
    Быть может, что когда-нибудь
    Мой дух опять остепенится;
    Моя простынет жарка грудь —
    И сердце будет тише биться,
    И страсти мне дадут покой.
    Зло так, как благо,— здесь не вечно;
    Я успокоюся конечно;
    Но где?— под гробовой доской.

    Будьте первым, кто прокомментирует это стихотворение?

    Помните, что все комментарии модерируются, соблюдайте пожалуйста правила сайта и простые правила приличия! Уважайте и цените друг друга, и, пожалуйста, не ругайтесь!

    Наш сборник работает на голом энтузиазме его создателей. Мы благодарны любой помощи.

    Хотите опубликоваться в нашем сборнике? Добро пожаловать! Мы всегда рады новым авторам и интересным материалам.

  • Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
    Добавить комментарий

    ;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

    Adblock detector