Испанские стихи, Лорка 1

Предлагаю прослушать образцы испанской речи

Стихи на испанском языке с переводом. Федерико Гарсия Лорка «Гитара»

LA GUITARRA

Empieza el llanto
de la guitarra.
Se rompen las copas
de la madrugada.
Empieza el llanto
de la
guitarra.
Es inútil callarla.
Es imposible
callarla.

Llorra monótona
como llora el agua,
como llora el viento
sobre la nevada.
Es imposible
callarla.
Llora por cosas
lejanas.
Arena del Sur caliente
que pide camelias blancas.

Llora flecha sin blanco,
la tarde sin mañana,
y el primer pájaro muerto
sobre la rama.

¡Oh guitarra!
Corazón malherido
por cinco espadas.

ГИТАРА

Начинается
плач гитары.
Разбивается
чаша утра.
Начинается
плач гитары.
О, не жди от нее
молчанья,
не проси у нее
молчанья!
Неустанно
гитара плачет,
как вода по каналам — плачет,
как ветра под снегами — плачет,
не моли ее о молчанье!
Так плачет закат о рассвете,
так плачет стрела без цели,
так песок раскаленный плачет
о прохладной красе камелий.
Так прощается с жизнью птица
по угрозой змеиного жала.
О гитара,
бедная жертва
пяти проворных кинжалов!

Слова к стихотворению

romper — рвать, разрывать
madrugada — раннее утро, рассвет
llorar — плакать, рыдать
inútil — неподходящий, непригодный, бесполезный
viento — ветер
lehano — далёкий, отдалённый
flecha — стрела, шпиль
pájaro — птица
Corazón — сердце
cinco — пять, пятёрка
copa — кубок, чаша, бокал
callar — молчать, скрывать
agua — вода
nevada — снегопад
caliente — горячий, жаркий, раскалённый
tarde — поздно
rama — сук, ветка
malherir — ранить
malherido — раненый
espada — меч

Рисунок Федерико Гарсия Лорка — Любовь

Federico García Lorca (1898-06-05 – 1936-08-19) испанский поэт, драматург, художник, пианист и композитор

Смотрите по теме:

Скачать учебники, аудиокурс и словари испанского языка можно на странице Файлы

Стихи лорки в переводе цветаевой

Стихотворения[1936]68kПоэзия, Переводы
Книга стихов (1918-1920)
Алмаз. Перевод В. Парнаха
Море. Перевод В. Парнаха
Дождь. Перевод В. Парнаха
К лавру. Перевод В. Парнаха
Баллада морской воды. Перевод Ф. Кельина
Песни (1921-1924)
Ноктюрн. Перевод В. Парнаха
Это правда. Перевод Н. Асеева
Ирене Гарсия. Перевод В. Парнаха
На ушко девушке. Перевод В. Ильиной
Луна восходит. Перевод В. Парнаха
Прощание. Перевод В. Ильиной
Маленький мадригал. Перевод Б. Загорского
Песня сухого апельсинного дерева. Перевод В. Парнаха
Песня разлуки. Перевод В. Парнаха
На другой лад. Перевод В. Парнаха
Срубили три дерева. Перевод Б. Загорского
Канте Хондо (1921)
Баладилья о трёх реках. Перевод Ф. Кельина
Перекрёсток. Перевод В. Парнаха
Петенеры: Колокол. Перевод Ф. Кельина
Дорога. Перевод Ф. Кельина
Шесть струн. Перевод Ф. Кельина
Селенье. Перевод М. Цветаевой
Гитара. Перевод М. Цветаевой
Пейзаж. Перевод М. Цветаевой
Цыганский романсеро (1924-1927)
Романс о луне, луне. Перевод В. Парнаха
Сомнамбулический романс. Перевод под редакцией Б. Загорского
Схватка. Перевод В. Парнаха
Романс о чёрной печали. Перевод В. Парнаха
Сан-Мигель. Перевод В. Парнаха
Арест Антоньито Эль Камборьо на севильской дороге. Перевод Н. Асеева
Романс об испанской жандармерии. Перевод В. Парнаха
Плач по Игнасьо Санчес Мехиас (1935)
I. Удар быка и смерть. Перевод М. Зенкевича
II. Пролитая кровь. Перевод М. Зенкевича
III. Присутствующее тело. Перевод М. Зенкевича
IV. Отсутствующая душа. Перевод М. Зенкевича.

  • Марьяна Пинеда[1927]159kПоэзия, Драматургия, Переводы
    Народный романс в трёх эстампах.
    Mariana Pineda
    Перевод Федора Кельина (1944).
  • Волшебная башмачница[1930]75kПоэзия, Драматургия, Переводы
    Жестокий фарс в двух актах.
    La zapatera prodigiosa.
    Перевод А. Кагарлицкого (проза) и Федора Кельина (стихи), 1944.
  • Кровавая свадьба[1933]105kПоэзия, Драматургия, Переводы
    Трагедия, в трёх действиях и семи картинах.
    Bodas de sangre.
    Перевод А. Февральского (проза) и Федора Кельина (стихи), 1944.
  • Иерма[1934]83kПоэзия, Драматургия, Переводы
    Трагическая поэма в трёх актах и шести картинах.
    Yerma.
    Перевод А. Кагарлицкого (проза) и Федора Кельина (стихи), 1944.

    Готовые школьные сочинения

    Коллекция шпаргалок школьных сочинений. Здесь вы найдете шпору по литературе и русскому языку.

    Ф. Гарсиа Лорка в переводах М. Цветаевой

    В историю русской литературы М.Цветаева вошла не только как оригинальная поэтесса, прекрасный эссеист и критик, но и как непревзойденный мастер поэтического перевода, обладающий чувством глубокого понимания внутреннего смысла текста оригинала, предельно бережного к нему отношения, исключительным знанием законов ритмомелодики и тонким эстетическим вкусом, который позволял ей находить в безбрежном море поэтической информации высокие образцы творческой фантазии, ставшие в ее переводах достоянием русской и мировой словесности.

    Широко известны переводы Цветаевой с русского языка на французский стихотворений Пушкина и Лермонтова и с языка оригиналов поэтических произведений Ш. Бодлера, Гарсиа Лорки, И. Франко, Важи Пшавелы и др. Принципы, которыми поэтесса руководствовалась в своей переводческой работе, были выражены в ее эссе «Два “Лесных царя”», посвященном сопоставлению перевода В. А. Жуковским баллады И. В. Гете «Лесной царь» с немецким оригиналом. Высокая цель переводчика, считала Цветаева,- проникнуться духом текста оригинала, постараться сохранить его в своем переводе, максимально используя свой поэтический талант, передать читателю красоту поэтической формы того или иного шедевра.

    «Я перевожу по слуху — и по духу (вещи). Это больше, чем “смысл”» — вот кредо Цветаевой-переводчика.

    Работа поэта, занимающегося переводом, немыслима без вдохновения. А оно — результат упорного проникновения в глубинный смысл поэтического текста, погружения в атмосферу контекста всех произведений автора, связанных тематически со стихотворением, выбранным для перевода.

    «Идя по следу поэта, заново прокладывать всю дорогу. которую прокладывал он… заново прокладывать всю дорогу по мгновенно зарастающим следам» — вот, по Цветаевой, путь поэта-переводчика.

    В школьных программах достойное место занимают имена представителей мировой литературы. Среди них имя одного из лучших поэтов XX века — испанца Федерико Гарсиа Лорки (1898-1936), чья судьба и творчество постоянно волновали Марину Цветаеву. Слова Ф. Гарсиа Лорки: «Искусство поэзии — это любовь, мужество и жертва»,- были созвучны творческому; кредо русской поэтессы. Известие о расправе фашистских путчистов над Лоркой оставило глубокую, незаживающую рану в сердце Цветаевой. Жизнь его оборвалась так же рано, как и жизнь преданно любимого ею Пушкина. Вновь злодейство насилием лишало Поэзию правдивого голоса. А разве не это же происходило в задавленной тоталитаризмом стране, куда она вынуждена была вернуться из эмиграции? Сказать свое слово о Лорке, перевести на русский его стихи — означало для Цветаевой сказать о тех, кто был вырван из жизни репрессиями сталинских вандалов.

    «Я испанец до мозга костей,- сказал Ф. Гарсиа Лорка незадолго до своей гибели,- и не мог бы жить в любом другом месте земного шара, но мне ненавистен всякий, кто считает себя выше других по одному тому, что он — испанец. Я брат всем людям, и мне отвратительны, кто любит родину всякую и приносит себя в жертву пустым националистическим идолам».

    Разве не приносились в жертву миллионы людей во имя пустых идей и идолов в ее стране?

    «Гренада научила меня, писал Лорка,- быть с теми, кого преследуют-’ с цыганами, неграми, евреями, маврами»

    А разве не с преследуемыми была и Марина Цветаева? Именно об этом писала она в эссе «Мой Пушкин», рассказывая читателям об убеждениях гения русской поэзии.

    «На этой земле я всегда буду с теми, у кого ничего нет теми, кто лишен всего, даже покоя нищеты. Мы — я имею в виду интеллигенцию, людей, получивших образование и не знавших нужды,- призваны принести жертвы».

    Цветаева, как и испанский поэт, готова была жертвовать всем во имя прав человека, любви к ближнему, свободы.

    Выбор поэтессы был сделан. Лорка должен быть услышан читателем ее многострадальной родины. Вниманию учащихся можно предложить три жемчужины переводов Цветаевой испанского поэта: «Гитара», «Пейзаж» и «Селение», анализ которых поможет раскрыть мастерство переводчика. Почему Цветаева остановила свой выбор на стихотворении «Гитара»? В нем выразились не просто восхищение Лорки прекрасным испанским народным инструментом, а преклонение перед теми, кто, взяв в руки гитару, уже не может молчать, не может не говорить правду, перед теми, кто звуками струн, да и не только струн, а своего голоса, хочет высказать чувства, переполняющие его, исполнителя, душу:

    • Начинается
    • Плач гитары
    • Разбивается
    • Чаша утра.
    • Начинается
    • Плач гитары. .
    • О. не жди от нее
    • Молчанья,
    • Не проси у нее
    • Молчанья

    Завершить сочинение можно рассказом о трагической судьбе многих русских и украинских поэтов, погибших от рук палачей: Н. Гумилева, О. Мандельштама, М. Зерова, М. Вороного и других, и о трагической смерти Марины Цветаевой, ставшей жертвой тоталитарного режима.

    Любимые стихи :: Федерико Гарсиа Лорка

    Прорытые временем
    лабиринты –
    исчезли.

    Немолчное сердце –
    источник желаний –
    иссякло.

    Закатное марево
    и поцелуи –
    пропали.

    Умолкло, заглохло,
    остыло, иссякло,
    исчезло.

    В глубинах зелёного неба
    зелёной звезды мерцанье.
    Как быть, чтоб любовь не погибла?
    И что с нею станет?

    С холодным туманом
    высокие башни слиты.
    Как нам друг друга увидеть?
    Окно закрыто.

    Сто звёзд зелёных
    плывут над зелёным небом,
    не видя ста белых башен,
    покрытых снегом.

    И, чтобы моя тревога
    казалась живой и страстной,
    я должен её украсить
    улыбкой красной.

    В окно постучала полночь,
    и стук её был беззвучен.

    На смуглой руке блестели
    браслеты речных излучин.

    Рекою душа играла
    под синей ночною кровлей.

    А время на циферблатах
    уже истекало кровью.

    (Ноктюрны из окна)

    Газелла о воспоминании

    Останься хоть тенью милой,
    но память любви помилуй –
    черешневый трепет нежный
    в январской ночи кромешной.

    Со смертью во сне бредовом
    живу под одним я кровом.
    И слёзы вьюнком медвяным
    на гипсовом сердце вянут.

    Глаза мои бродят сами,
    глаза мои стали псами.
    Всю ночь они бродят садом
    меж ягод, налитых ядом.

    Дохнёт ли ветрами стужа –
    тюльпаном качнётся ужас,
    а сумерки зимней рани
    темнее больной герани.

    И мёртвые ждут рассвета
    за дверью ночного бреда.
    И дым пеленает белый
    долину немого тела.

    Под аркою нашей встречи
    горят поминально свечи.
    Развейся же тенью милой,
    но память о ней помилуй.

    Газелла о горьком корне

    На свете есть горький корень
    и тысячи окон зорких.
    Нельзя и рукой ребёнка
    разбить водяные створки.

    Куда же, куда идёшь ты?
    Есть небо пчелиных оргий –
    прозрачная битва роя –
    и горький тот корень.

    С изнанки лица в подошвы
    стекает осадок боли,
    и ноет обрубок ночи
    со свежей слезой на сколе.

    Любовь моя, враг мой смертный,
    грызи же свой горький корень.

    Газелла о тёмной смерти

    Хочу уснуть я сном осенних яблок
    и ускользнуть от сутолоки кладбищ.
    Хочу уснуть я сном того ребёнка,
    что всё мечтал забросить сердце в море.

    Не говори, что кровь жива и в мёртвых,
    что просят пить истлевшие их губы.
    Не повторяй, как больно быть травою,
    какой змеиный рот у новолунья.

    Пускай усну нежданно,
    усну на миг, на время, на столетья,
    но чтобы знали все, что я не умер,
    что золотые ясли – эти губы,
    что я товарищ западного ветра,
    что я большая тень моей слезинки.

    Вы на заре лицо моё закройте,
    чтоб муравьи мне глаз не застилали.
    Сырой водой смочите мне подошвы,
    чтоб соскользнуло жало скорпиона.

    Ибо хочу уснуть я – но сном осенних яблок –
    и научиться плачу, который землю смоет.
    Ибо хочу остаться я в том ребёнке смутном,
    который вырвать сердце хотел в открытом море.

    Газелла о чудесной любви

    Огонь и гипс
    безжалостной пустыни,
    была ты в сердце влагой на жасмине.

    Огонь и блеск
    безжалостного неба,
    была ты в сердце шелестами снега.

    Пустырь и небо
    руки мне сковали.

    Пустыни неба
    раны бичевали.

    Газелла об отчаявшейся любви

    Не опускается мгла,
    чтобы не смог я прийти
    и чтобы ты не смогла.

    Всё равно я приду –
    и пускай скорпионом впивается зной.

    Всё равно ты придёшь,
    Хоть бы губы сжигал тебе дождь соляной.

    Не подымается мгла,
    чтобы не смог я прийти
    и чтобы ты не смогла.

    Я приду,
    бросив жабам изглоданный мой огнецвет.
    Ты придёшь
    лабиринтами ночи, где выхода нет.

    Не опускается мгла,
    не подымается мгла,
    чтобы я без тебя умирал,
    чтобы ты без меня умерла.

    Есть души, где скрыты
    увядшие зори,
    и синие звёзды,
    и времени листья;
    есть души, где прячутся
    древние тени,
    гул прошлых страданий
    и сновидений.

    Есть души другие:
    в них призраки страсти
    живут. И червивы
    плоды. И в ненастье
    там слышится эхо
    сожжённого крика,
    который пролился,
    как тёмные струи,
    не помня о стонах
    и поцелуях.

    Души моей зрелость
    давно уже знает,
    что смутная тайна
    мой дух разрушает.
    И юности камни,
    изъедены снами,
    на дно размышления
    падают сами.
    «Далёк ты от Бога», –
    твердит каждый камень.

    Все мы ходим
    по зеркалу
    незрячему,
    по стеклу
    прозрачному.

    Если б ирисы росли
    лепестками вниз,
    если б розаны цвели
    лепестками вниз,
    если б корни видели
    звёзды и высь,
    а умерший спал
    с открытыми глазами,
    все мы жили бы – лебедями.

    Не проси – ни словом, ни видом
    я секретов весны не выдам.

    Потому что для них давно я –
    словно вечнозелёная хвоя.

    Сотни пальцев, тонких и длинных,
    тычут с веток во сто тропинок.

    Не скажу я тебе, моё диво,
    отчего так река ленива.

    Но вместит моя песня немо
    глаз твоих светло-серое небо.

    Закружи меня в пляске долгой,
    только хвои побойся колкой.

    Закружи ты меня на счастье
    в звонкой нории, полной страсти.

    Ай! Не место мольбам и обидам, –
    я секретов весны не выдам.

    Я захлопнул окно,
    чтоб укрыться от плача,
    но не слышно за серой стеной
    ничего, кроме плача.

    Не расслышать ангелов рая,
    мало сил у собачьего лая,
    звуки тысячи скрипок
    на моей уместятся ладони.

    Только плач – как единственный ангел,
    только плач – как единая свора,
    плач – как первая скрипка на свете,
    захлебнулся слезами ветер
    и вокруг – ничего, кроме плача.

    Чтобы знал я, что все невозвратно,
    чтоб сорвал с пустоты одеянье,
    дай, любовь моя, дай мне перчатку,
    где лунные пятна,
    ту, что ты потеряла в бурьяне!

    Только ветер исторгнет улитку,
    у слона погребенную в легких,
    только ветер червей заморозит
    в сердцевине рассветов и яблок.
    Проплывают бесстрастные лица
    под коротеньким ропотом дерна,
    и смутней мандолины и сердца
    надрывается грудь лягушонка.

    Над безжизненной площадью в лавке
    голова замычала коровья,
    и в тоске по змеиным извивам
    раскололись кристальные грани.

    Чтобы знал я, что все пролетело,
    сохрани мне твой мир пустотелый!
    Небо слез и классической грусти.
    Чтобы знал я, что все пролетело!

    Там, любовь моя, в сумерках тела, —
    сколько там поездов под откосом,
    сколько мумий с живыми руками,
    сколько неба, любовь, сколько неба!

    Камнем в омут и криком заглохшим
    покидает любовь свою рану.
    Стоит нам этой раны коснуться,
    на других она брызнет цветами!

    Чтобы знал я, что все миновало,
    чтобы всюду зияли провалы,
    протяни твои руки из лавра!
    Чтобы знал, я, что все миновало.

    Сквозь тебя, сквозь меня
    катит волны свои пустота,
    на заре проступая прожилками крови,
    мертвой гипсовой маской, в которой застыла
    мгновенная мука пронзенной луны.

    Посмотри, как хоронится все в пустоту.
    И покинутый пес, и огрызки от яблок.
    Посмотри, как тосклив ископаемый мир,
    не нашедший следа своих первых рыданий.

    На кровати я слушал, как шепчутся нити, —
    и пришла ты, любовь, осенить мою кровлю.
    Муравьенок исчезнет — ив мире пустеет,
    но уходишь ты, плача моими глазами.

    Не в глазах моих, нет, —
    ты сейчас на помосте
    и в четыре реки оплетаешь запястья
    в балагане химер, где цепная луна
    на глазах детворы пожирает матроса.

    Чтобы знал я, что нет возврата,
    недотрога моя и утрата,
    не дари мне на память пустыни —
    все и так пустотою разъято!
    Горе мне, и тебе, и ветрам!
    Ибо нет и не будет возврата.

    Он умер на рассвете

    У ночи четыре луны,
    а дерево – только одно,
    и тень у него одна,
    и птица в листве ночной.

    Следы поцелуев твоих
    ищу на теле.
    А речка целует ветер,
    к нему прикасаясь еле.

    В ладони несу твоё «нет»,
    которое ты дала мне,
    как восковой лимон
    с тяжестью камня.

    У ночи четыре луны,
    а дерево – только одно.
    Как бабочка, сердце иглой
    к памяти пригвождено.

    Открою ли окна,
    вгляжусь в очертанья –
    и лезвие бриза
    скользнёт по гортани.

    С его гильотины
    покатятся разом
    слепые надежды
    обрубком безглазым.

    И миг остановится,
    горький, как цедра,
    над креповой кистью
    расцветшего ветра.

    (Ноктюрны из окна)

    И тополя уходят –
    но след их озёрный светел.

    И тополя уходят –
    но нам оставляют ветер.

    И ветер умолкнет ночью,
    обряженный чёрным крепом.

    Но ветер оставит эхо,
    плывущее вниз по рекам.

    А мир светляков нахлынет –
    и прошлое в нём потонет.

    И крохотное сердечко
    раскроется на ладони.

    Прощаюсь
    у края дороги.

    Угадывая родное,
    спешил я на плач далёкий –
    а плакали надо мною.

    Прощаюсь
    у края дороги.

    Иною, нездешней дорогой
    уйду с перепутья
    будить невесёлую память
    о чёрной минуте.
    Не стану я влажной дрожью
    звезды на восходе.

    Вернулся я в белую рощу
    беззвучных мелодий.

    Певцы саэт,
    вы слепы,
    как любовь.

    В ночи зелёной
    стрелами саэт
    пробит калёный
    ирисовый след.

    Уходит месяц
    парусом косым.
    Полны колчаны
    утренней росы.

    Но слепы лучники –
    ах, слепы,
    как любовь!

    Зов без ответа.
    Бродячий узник собственного тела.
    Таким был облик ветра.

    Луна над головою
    внезапно превратилась в конский череп,
    и воздух вызрел чёрною айвою.

    В пустой оконной раме
    рассыпала свои бичи и звёзды
    борьба воды с песками.

    И видел я, как травы шли на приступ,
    и бросил им ягнёнка – и ягнёнок
    заплакал на зубах у стрелолиста.

    Взъерошивая перья и скорлупки,
    внутри повисшей капли
    кружился прах растерзанной голубки.

    И, не меняя цвета,
    отары туч лениво наблюдали
    единоборство камня и рассвета.

    А травы шли. Всё ближе и всё ближе.
    Любовь моя, они вспороли небо
    и, как ножи, царапают по крыше.

    Любимая, дай руки! Мы в осаде.
    По рваному стеклу разбитых окон
    кровь разметала слипшиеся пряди.

    Одни лишь мы, любовь моя, остались.
    Отдай же свой скелет на волю ветра.
    Одни лишь мы, любовь моя, остались.

    На волю ветра, сирый мой ребёнок!
    Найдём, любовь, найдём, пока не поздно,
    хоть тени наших лиц непогребённых!

    (Из «Введения в смерть»)

    Я боюсь потерять это светлое чудо,
    что в глазах твоих влажных застыло в молчанье,
    я боюсь этой ночи, в которой не буду
    прикасаться лицом к твоей розе дыханья.

    Я боюсь, что ветвей моих мёртвая груда
    устилать этот берег таинственный станет;
    я носить не хочу за собою повсюду
    те плоды, где укроются черви страданья.

    Если клад мой заветный взяла ты с собою,
    если ты моя боль, что пощады не просит,
    если даже совсем ничего я не стою, –

    пусть последний мой колос утрата не скосит
    и пусть будет поток твой усыпан листвою,
    что роняет моя уходящая осень.

    Мята, змея, полуночь.
    Запах, шуршанье, тени.
    Ветер, земля, сиротство.
    (Лунные три ступени).

    За гладью зеркальной –
    погасшие звёзды
    и девочка-радуга,
    спящая крепко.

    За гладью зеркальной –
    покой бесконечный,
    гнездовье затиший
    бескрылых и вечных.

    Зеркальная гладь –
    это мумия водная,
    ты в полночь закроешься
    рАкушкой света.

    Зеркальная гладь –
    первородные росы,
    упавшая в вечер
    раскрытая книга и эхо,
    ставшее плотью.

    Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
    Добавить комментарий

    ;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: