Идея романа

ДОН КИХОТ: ПЕРСОНАЖ И ЛИЧНОСТЬ

(Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. — Т. 38. № 6. — М., 1979. — С. 513-520)

Характеризуя ренессанский реализм, М. Б. Храпченко пишет: «Своеобразие. реализма эпохи Возрождения заключается прежде всего в том, что он очень рельефно отразил процессы освобождения человека от власти принципов и установлений средневекового общества, религиозно-аскетических канонов. В мировой литературе впервые с такой глубиной и убежденностью были воплощены земные чувства людей, охарактеризованы огромные силы человека, его жизнедеятельные качества. Одновременно с тем были раскрыты и те сложные конфликты, с которыми он столкнулся при вступлении общества в новую полосу своего развития» [1]. В книге, из которой приведена цитата, как и в других исследованиях М. Б. Храпченко, сущность реалистического метода ренессанского этапа развития, раскрывается на огромном историко-литературном материале, в том числе и на примере творчества Сервантеса — автора «Дон Кихота». Этот пример как нельзя более показателен, ибо освобождение человека, проявление его деятельной сущности и сложные жизненные конфликты, с которыми ему суждено сталкиваться, как раз и явились главными объектами эстетического освоения в новаторском романе Сервантеса. Литература реалистического направления всегда связана с жизнью, но всякое литературное произведение связано еще и с литературой: оно живет в среде себе подобных или неподобных, продолжает некоторые традиции или отрешается от них, развивает одни тенденции или затеняет, а то и вовсе упраздняет другие. Своеобразие романа «Дон Кихот» состоит в том, что, пожалуй, впервые в мировой литературе здесь нашли художественное отражение эти два типа связей: литература и реальность жизни, литература и литературная реальность современного Сервантесу периода. Будучи художником, Сервантес не мог отразить процесс освобождения личности иначе, как посредством освобождения главного своего персонажа от власти принципов и установлений средневековой, предренессанской, да в современной ему литературы. Величие эпохи Возрождения заключалось, между прочим, в том, что именно она породила художника, способного поступить столь свободно и оригинально в выборе литературного пути. Чтобы дать свободу своему герою, необходимо было обрести ее самому автору. Ренессанское перепутье давало возможность равных ориентации. Сервантес отказался от догматического назидания, «смешения божеского и человеческого», религиозного аскетизма, плутовской агрессивности, умилительных проповедей в христианском духе, бездумной одержимости героев рыцарских романов, статичности многословной пасторали. Его не увлекали ни стабильная слава Лопе, ни слишком громкие успехи неуравновешенного Кеведо. Величие автора «Дон Кихота» проявилось в том, что, оставив в стороне проторенные рыцарями маршруты, утопичные поля, леса и долины, населенные пастухами и пастушками, как бы устав сострадать униженным и обездоленным пикаро, он построил новую эстетику и «стал первым, кто написал роман на кастильском языке». Творческой волей Сервантеса была создана (в сфере идеологии и эстетики) конфронтация новой литературной системы со старыми, традиционными и отживающими. Театрализованный критический обзор литературы в ее традиционных жанровых разновидностях (рыцарский роман, пастораль, эклога и др.) представлен в главе шестой первой части романа. Священник, цирюльник, племянница Дон Кихота и ключница — участники тщательного осмотра библиотеки новоявленного рыцаря — выступают в роли суровых «рецензентов», приговаривающих к сожжению большинство книг за их лживость, вздорность, «нагромождение несуразностей и нелепостей», за их «тяжелый и сухой язык». В романе содержится немало и других метких критических суждений. Так, о древней рыцарской поэзии справедливо говорится, что в ней «больше пыла, чем совершенства» (I, XXIII); строгие поэтические рамки кажутся автору очень стеснительными: «правила для сочинения глосс, — считает он, — были слишком строгими, ибо они не допускали вопросов, выражений он сказал, я скажу, образований существительных от глаголов, изменения смысла и ряд ограничений и пут, которые оплетают сочинителей» (II, XVIII). Дуэнья Долорида протестует против поэтических шаблонов вроде Феникса Аравии, венца Ариадны, коней Солнца, перлов юга и т. д. (II, XXXVIII). Пародией на подобного рода «околичности и поэтичности» рыцарских романов звучит начало двадцатой главы , второй части: «Лишь только белая Аврора позволила блистающему Фебу высушить жаром своих горячих лучей капельки жемчужин в ее золотых кудрях. «. Агонисты рыцарских романов лишены индивидуальной воли и свободы: раз и навсегда принятый принцип рыцарской чести гонит их по горам — по долам: по дорогам и селениям стран, островов и континентов навстречу неотвратимой как космическое явление победе. Самое важное для них — действие, а не бытие и существование. Все роли распределены, и никто не оценивает ни других, ни самих себя: герой романа — «самый лучший из рыцарей», а его дама — «самая совершенная из всех живущих и живших на земле женщин». Описывая «несравненную» красоту героини, автор «Амадиса Уэльского» не решается сравнить ее с чем-нибудь земным, дабы не унизить ее этим сравнением: «Ориана была самым красивым существом, которое когда-либо видели». В другом рыцарском романе — «Пальмерине Английском» — можно отметить множество подобных сравнений: «его дочь Полинарда к тому времени стала такой красивой, что даже ее мать и бабушка не были столь красивыми, как она, в то время когда они были в расцвете молодости». Автор «Пальмерина», желая показать нарастающую силу четырех сражений, сравнивает второе с первым (оно никак не определяется), третье с первым и со вторым, а четвертое со всеми предыдущими: «они вступили в новую битву, так что первая в сравнении с этой была ничто»; «между ними завязалась такая жестокая битва, что заставила забыть предыдущие»; «они начали новую битву, столь непохожую на все предшествующие, что даже дон Дуардос испугался того, что увидел».

1. Храпченко М. Б. Художественное творчество, действительность, человек. М., 1976, с. 37.

2. Robert Marthe. L’ancien et le nouveau: de Don Quichotte a Kafka. Paris, 1963, c. 125-126.

3. Храпченко М. В. Творческая индивидуальность писателя в развитие литературы. М., 1972, с. 104.

Жанр и художественная идея романа «Капитанская дочка»

Внешне «Капитанская дочка» похожа на «семейственные предания», высоко ценимые Пушкиным. Все события переданы через взгляд Гринёва, ведущего записи, и поучительны для его внука, то есть современника Пушкина, а значит, и для современного ему дворянства. Пушкин и многие исследователи его творчества называли «Капитанскую дочку» романом; сам поэт определял роман как «историческую эпоху, развитую в вымышленном повествовании».

Однако существует иная точка зрения, согласно которой «Капитанская дочка» — это лирическая повесть с яркой и сильной исторической основой.

Роман — эпический прозаический жанр, в котором воссоздаётся всесторонняя картина целого уклада жизни, развёрнутая в сложное и завершённое в себе действие, стремящееся к драматичности и замкнутости.

Повесть — эпический прозаический жанр, по объёму меньший, чем роман, но больший, чем новелла или рассказ. В сюжете повести охватывается определённая цепь эпизодов (событий), тяготеющих к хроникальное.

Работая над «Историей Пугачёва» и «Капитанской дочкой», Пушкин отчётливо понял: союза дворянского сословия с крестьянством быть не может. Вместе с тем единственную силу, способную к государственному управлению в России, он видел в дворянстве. Это социальное противоречие с огромной художественной силой проявилось в романе. Один из исследователей творчества А.С. Пушкина Ю.М. Лотман отмечал: «Вся художественная ткань „Капитанской дочки» отчётливо распадается на два идейно-стилистических пласта, подчинённых изображению миров — дворянского и крестьянского. Было бы недопустимым упрощением, препятствующим проникновению в подлинный замысел Пушкина, считать, что дворянский мир изображается в повести только сатирически, а крестьянский — только сочувственно, равно как и утверждать, что всё поэтическое в дворянском лагере принадлежит, но мнению Пушкина, не специфически дворянскому, а общенациональному началу».

Образный мир «капитанской дочки»

Художественная идея романа сосредоточена в его эпиграфе, народной пословице «Береги честь смолоду». Она выражается через раскрытие образов практически всех основных персонажей произведения — — Гринёва и Швабрина, Пугачёва и капитана Миронова.

«Центральной фигурой произведения является Пугачёв. К нему сходятся все сюжетные линии повести. Любовная интрига „Капитанской дочки», отношения между Машей Мироновой и Гринёвым имеют существенное значение лишь потому, что сюжетно мотивируют кульминационный момент «странных» отношений Гринёва и Пугачёва: фактически самовольную (пол покровом случайности) явку верного своему воинскому долгу дворянина, офицера правительственных войск, в стан Пугачёва за помощью», — пишет исследовательница романа Пушкина Е.Н. Купреянова.

Иллюстрация к роману А.С. Пушкина «Капитанская дочка» — гравюры на дереве Н.В. Фаворского

Пугачёв Пушкина — талантливый предводитель стихийного движения, первый полнокровный народный характер в творчестве Пушкина и в русской литературе в целом. Не идеализируя своего героя, показывая его жёстким, а в отдельные минуты — страшным, Пушкин одновременно подчёркивает важнейшие его качества: целеустремлённость и силу воли, умение помнить и ценить добро, готовность в трудную минуту прийти на помощь и, что может показаться странным на первый взгляд, — справедливость. Характерны в этом плане его поступки по отношению к Швабрину, Гринёву, Маше Мироновой. Фигур, близко стоящих к этому характеру, в «Капитанской дочке» ни среди ближайших сподвижников Пугачёва, ни среди его противников нет. В какой-то мере Пугачёв в восприятии Пушкина — личность одинокая и трагическая: он осознаёт тщетность своего предприятия, понимает неизбежность своей гибели. Но отказаться от бунта не может. Попять мотивы его поведения, его отношение к происходящему помогает мораль калмыцкой сказки, которую он рассказывает Гринёву: «. чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что Бог даст!»

Вполне ординарным, по сравнению с Пугачёвым, выглядит Пётр Андреевич Гринёв, но именно это восприятие вполне соответствует пушкинскому замыслу. Пугачёв — историческая личность, значимая и исключительная. Фигура Гринёва — вымышленная и обыкновенная.

Имя Гринёва (в черновой редакции он назывался Буланиным) выбрано не случайно. 10 января 1755 года было объявлено об окончании процесса над Пугачёвым и пугачёвцами. Имя подпоручика Гринёва значится в ряду тех, кто «находились под караулом, будучи сначала подозреваемы в сообщении с злодеями, но по следствию оказались невинны».

Гринёв — представитель обедневшей дворянской знати екатерининских времён, принадлежностью к которой Пушкин гордился и об «уничижении» общественного положения которой сожалел.

С первого взгляда некий «маменькин сынок», которого нельзя никуда отпускать без постоянного присмотра дядьки Савельича, этакий несмышлёныш и недоросль, Гринёв впоследствии предстаёт перед читателем человеком, способным на неординарные поступки (эпизод с тулупом, подаренным «вожатому»). Именно эта самостоятельность, а не только сам факт дарения заячьего тулупчика, как оказалось, выделяют Гринёва из многих. Он способен не просто искренне любить, но и идти до конца в борьбе за своё чувство, за честь и достоинство и своё, и любимой девушки. В этой борьбе он вновь проявит своё умение, никого не предавая, принимать самостоятельные решения и нести за них ответственность. Его приход к Пугачёву не выглядит предательством в сравнении с поступками Швабрииа и по отношению к присяге и долгу перед Отечеством.

Есть ещё и скрытая от первого взгляда черта характера Гринёва. Роман написан от его имени, его рукой. Это его записки для внука, и в них Пётр Андреевич Гринёв не выставляет себя лучше, чем он был на самом деле. Он правдив и норой беспощаден к самому себе: в оценках, в передаче поступков, в характеристике мыслей.

Волею судеб втянутыми в водоворот событий оказываются милые сердцу Пушкина старички: слуга Савельич, капитан Миронов и бесконечно преданная ему жена.

Безусловно, Савельич, к которому Гринёв относится с нежной любовью и теплотой, не мог быть иным. Слишком тёплые воспоминания оставили в сердце Пушкина его «мамки и няньки»: и Арина Родионовна, и дядька Никита Козлов, хранивший ему искреннюю преданность всю жизнь. Дядька умел совершать поступки, которые Пушкин ценил. Когда-то в Петербурге, сразу после Лицея, когда барин настроил против себя государя своими «возмутительными» стихами, Никита Козлов в отсутствие Александра не пустил в квартиру жандармов с обыском: «Барина нет дома, а без него никак нельзя».

Обижаясь иногда на строгого Савельича, ворча на его брюзжание, «лишние» хлопоты, Гринёв, однако, платит дядьке своему искренней, почти сыновней любовью. Любовью за любовь.

Тепло относится Гринёв и к семье Мироновых. Материалы для сюжета романа, в частности о семействе коменданта крепости, Пушкин мог почерпнуть и из рассказов И.А. Крылова, детство которого прошло в Яицком городке и в Оренбурге. Образ капитана Ивана Кузмича Миронова, скромного и незаметного офицера захолустного гарнизона, но твёрдого и благоразумного начальника, возвышающегося до подлинного героизма в пору осады крепости, подсказан был, вероятно, воспоминаниями баснописца о его отце, капитане Андрее Крылове, офицере осаждённого пугачёвцами Яицкого городка.

С величайшим уважением выписан и характер капитанши Василисы Егоровны Мироновой. При первой встрече с Гринёвым она предстаёт старушкой «в телогрейке и с платком на голове. Она разматывает нитки» — этакий классический патриархальный образ. На самом деле Василиса Егоровна Миронова — фактический начальник крепости, ей, по доброте душевной, подчиняется в быту и капитан Миронов, и все служилые в гарнизоне. И в решительную минуту от этого не становится стыдно и горько.

Вот героическая и трагическая сцена, в которой раскрывается её настоящий характер: «Несколько разбойников вытащили на крыльцо Василису Егоровну, растрёпанную и раздетую донага. Один из них успел уже нарядиться в её душегрейку. Другие таскали перины, сундуки, чайную посуду, бельё и всю рухлядь. „Батюшки мои! — кричала бедная старушка. — Отпустите душу на покаяние. Отцы родные, отведите меня к Ивану Кузмичу». Вдруг она взглянула на виселицу и узнала своего мужа. „Злодеи! — закричала она в исступлении. — Что это вы с ним сделали? Свет ты мой, Иван Кузмич, удалая солдатская головушка! Не тронули тебя ни штыки прусские, ни пули турецкие; не в честном бою положил ты свой живот, а сгинул от беглого каторжника!» „Унять старую ведьму!» — сказал Пугачёв. Тут молодой казак ударил её саблею по голове, и она упала мёртвая на ступени крыльца».

«Имя девицы Мироновой, — отмечал Пушкин в письме цензору П.А. Корсакову, — вымышленно. Роман мой основан на предании, некогда слышанном мною, будто бы один из офицеров, изменивших своему долгу и перешедших в шайки Пугачёвские, был помилован императрицей по просьбе престарелого отца, кинувшегося ей в ноги. Роман, как изволите видеть, ушёл далеко от истины».

Маша Миронова — скромная, застенчивая, молчаливая девушка. Воспитанная в христианском духе, она уважает мать и отца, без жеманства и кокетства ведёт себя при гостях-офицерах, с достоинством и смирением переживает все происходящие события. Испытывая сердечную склонность к Гринёву, Маша не даёт своего согласия на брак без благословения его родителей. Чувствительная и кроткая Маша, при звуках выстрелов падающая в обморок, в трудный момент жизни, ради спасения любимого человека совершает решительный и смелый поступок. Маша — духовно-нравственная точка отсчёта в романе, названном в её честь. У императрицы она просит милости, а не правосудия. Это очень важная для Пушкина тема. В основе позиции писателя лежит утверждение человечности как высшего нравственного закона. Именно поэтому его главные герои не погибают: Машу спасает Пугачёв, который поступает так, как ему велят не политические соображения, а человеческое чувство. Помилование Гринёва — в руках императрицы, следующей не схематичному закону, а милосердию.

Пушкин не был идеологом крестьянской революции; он был далёк от того, чтобы «звать Русь к топору». Своим романом он предупреждает современников и потомков о том кровавом беспределе, который всегда наступает с бунтом, о его деспотичности и ненужности. Пушкин сам выведет эту точную формулу-предупреждение: «Не приведи Бог увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный».

ОБ ОСНОВНОЙ ИДЕЕ БУЛГАКОВСКОГО РОМАНА «МАСТЕР И МАРГАРИТА»

Совсем немного, в помощь будущим литературоведам, нужно сказать об основной идее главного булгаковского романа и о его объективном месте в мировой культуре. Его основная идея ускользает от читателя благодаря мастерству писателя: дивный образный язык романа, его странные персонажи (черти, фаготы, коты, голые девицы), фабула любовной истории совершенно заслоняют то, ради чего и было написано это произведение. Можно сказать, что, парадоксальным образом, Булгаков проиграл в идейном воздействии вследствие внешнего стилистического мастерства, в то время как Достоевский выиграл по причине формального несовершенства своих религиозно-психологических творений. Идея Достоевского не скрыта под одеждами блистательной формы и потому легко обнаруживается читателем. Булгаков же подобен капусте: чтобы обнаружить в нем “кочерыжку” сути, нужно сперва снять одёжки анекдота, сатиры, психологической драмы, политического протеста и мистериального действа. Без этой “кочерыжки” роман воспринимается то как библия русского интеллигента-шестидесятника, то как бытовой анекдот из жизни старой Москвы, то как результат тайного сговора между автором и Сатаной, которому автор заложил душу. Роман считают мистическим, в нём усматривают диспропорцию отношений между Добром и Злом, даже смешение этих начал. В общем и целом, современное понимание романа Булгакова сводится к двум основным трактовкам:

1. Роман этот — тайный протест автора против сталинской тирании, гуманистическое произведение о любви и творчестве.

2. Роман этот — вариант поэмы о Фаусте с явным пиететом автора перед Мефистофелем и силами зла. Зло здесь постоянно творит добро, добрые же побуждения становятся источниками зла. Поэтому роман небезупречен с точки зрения нравственно-этической позиции автора.

Все эти суждения представляются нам довольно поверхностными, потому что не выявляют сверхзадачу романа. Писатель булгаковского масштаба не стал бы на протяжении пятнадцати лет тратить жизнь и силы на роман о несчастной любви или о несправедливости властей. Все эти годы он был одержим радикальной мистико-философской идеей, которая проступает из романа лишь при игнорировании его пышных сюжетно-стилистических одеяний. На протяжении романа автор несколько раз акцентирует её. Воланд рассказывает Берлиозу историю Пилата — и Мастер говорит, что он написал свой роман о Понтии Пилате. Заканчивается роман историей об освобождении Пилата Мастером и его прощении у Иешуа. Наконец, самые последние слова романа — тоже о Понтии Пилате. Вот и выходит, что центральной фигурой романа и главным объектом пристального наблюдения автора является именно Понтий Пилат. Что же это за существо внутри булгаковского романа?
Пилат — чиновник на римской службе, человек довольно заурядный, страдающий гемикранией и тяжелыми предчувствиями. В день привода к нему Иешуа Пилат терзается мыслью о каком-то бессмертии, которое обязательно должно наступить. При этой мысли ему становится ещё хуже. Пилат не любит иудеев из Синедриона, римских легионеров и вообще не любит никого из людей. Ему дорога только его собака. Иешуа вызывает в нём сперва раздражение, а затем неподдельное любопытство. Он даже хочет сделать Иешуа своим врачом. Но Иешуа исповедует альтруистическую любовь к людям, которая ведёт его к смерти. Иешуа знает, что должен умереть. Пилат не хочет его смерти и всячески противится решению, которое в конце концов принимает. Предателя Иуду, в отличие от новозаветного канона, убивают подосланные Пилатом люди. Лишившись Иешуа, Пилат погружается в одиночество и нежеланное бессмертие, из которого выводит его только Мастер. И вот такого-то человека Булгаков делает центральной фигурой своих размышлений.
Отношения между Иешуа и Пилатом — не что иное как игра, за которой скрывается подсознательное устремление обоих к чему-то неотвратимому и должному. Оба готовы на примирение, и оба понимают непреложность своей судьбы. Но Иешуа полон абсолютного сознания своей миссии — Пилат же только ощущает нечто неизбежное. Иешуа, полностью познавший себя, всесторонне понимает свою божественную сущность и не боится смерти — Пилат же, совсем себя не знающий, слепо следует предопределению. Разница между ними, таким образом, определяется точно в один уровень: Иешуа исполняет то, что сознательно решено им самим; Пилат только следует за судьбой, но ясного осознания своих действий не имеет. Он избран марионеткой для осуществления некой высшей воли. И если в Новом Завете это воля Бога-Отца, то у Булгакова это воля самого Иешуа, играючи повелевающего выбранной им жертвой. Да-да, именно Пилат, а не Иешуа, является жертвой в этой истории, поскольку он избирается на роль злодея и убийцы, совершенно не имея злых мыслей в душе, и затем несёт наказание за исполнение роли, написанной не им. Итак, уже здесь, в этом коренном конфликте романа, мы видим дифференциацию всех его мнимо-человеческих персонажей на абсолютных людей, до конца властных распоряжаться собою и другими людьми (Иешуа), и недочеловеков-марионеток типа Пилата, постоянно не ведающих, что они творят и на кого работают. Первыми не управляет никто, кроме них самих; вторые находятся под руководством первых, которых расценивают как силы судьбы.
Булгаковская Москва населена именно такими человечками-пилатами: все эти Никаноры Босые, Римские, Варенухи, Бенгальские и прочие городские обитатели, — на самом деле, просто собрание марионеток, постоянно и неуклонно исполняющих то, что скажут им два основных игрока — Воланд и Иешуа. Только эти двое являются абсолютными хозяевами самих себя, каждый из них имеет свиту верных рабов и передаёт через них сопернику сообщения о следующем ходе. Ключевое значение имеет сцена в Варьете, когда один из главных кукловодов садится перед массой своих кукол и рассуждает о неизменности человеческой натуры (которую только слегка подпортил квартирный вопрос). Итак, булгаковская Москва по сути дела занимается только тем, что повторяет движения своих кукловодов, в особенности Воланда. На этом фоне весьма странными и напряжёнными выглядят три фигуры — Мастер, Маргарита и ресторанный пират Арчибальд Арчибальдович.
Что касается пирата, Булгаков постоянно указывает на его сверхъестественное чутьё, с которым он распознаёт своих гостей, в том числе и заявившуюся к нему воландовскую свиту. В этом недочеловеке есть звериный инстинкт, предупреждающий, скорее, об опасности (или о возможной выгоде), чем о смысле происходящего. Но рассудка — тем более, интуитивного прозрения — в нём нет, потому и погибает в конце романа ресторан «Грибоедов».
Мастер и Маргарита — единственные существа в романе, которых можно назвать людьми именно из-за их глубокого осознания жизненной ситуации. Они прекрасно понимают, как устроен мир и кто им правит, даже знают имена хозяев мира. К недочеловекам Мастер относится снисходительно, Маргарита же люто ненавидит их. Целью своей жизни Мастер считает возможность освободить Пилата от памяти о случившемся, Маргарита — даровать Мастеру покой и радость творчества. Почему Мастер хочет отпустить Пилата (и Пилату)? Потому что Пилат невиновен — он исполнял чужую волю, он исполнял приказ. Тех, кто только исполнял приказ, нельзя ни в чём обвинять. Они должны быть прощены и отпущены во что-то, подобное буддийской нирване. Такое же отпущение в Вечный Покой получает и Мастер от лица Иешуа. В Свет его не берут. Почему? Потому что его человеческая позиция срединна в отношении добра и зла. Потому что, отпуская Пилату грехи, Мастер устанавливает прецедент невоздаяния за зло, прощает всех преступников и злодеев. Это и в самом деле этически небезупречная позиция: все грехи неразумного недочеловека списываются на Дьявола, все праведные поступки приписываются влиянию Бога. Сам человек — игрушка сил, которые он воспринимает как слепые и безличные, потому что не знает их имён и адресов.
Так вот какова, оказывается, основная идея романа. Это роман об абсолютном предопределении; о том, что разум и сознание не дают человеку свободы воли; о том, что границы между добром и злом устанавливаются не людьми, а кукловодами людей. Если ставить роман на театре, то следует изобразить три яруса. Первый, самый высокий ярус — Иешуа и Воланд со своими свитами, игроки судьбами. Третий, самый низкий — вся булгаковская марионеточная Москва. Посредине между ними — ярус Мастера и Маргариты, в который к концу романа снизу переселяется и духовный ученик Мастера профессор Понырёв. Это ступень осознания судьбы, за которой не следует право свободно распоряжаться самим собой, а только Покой, только вечная сладость недеяния. Как странно! Роман, оттолкнувшийся от христианского сюжета, на поверку оказывается буддийской историей просветления и нирваны. Это ещё предстоит осмыслить будущим исследователям…

Теперь несколько слов о месте романа в мировой культуре. На наш взгляд, роман Булгакова очень отчётливо обозначил отход нравственных исканий современного человека от норм ортодоксального христианства. Можно, кстати, в этом же контексте сравнить его с оперой Уэббера, где земной Христос погибает без воскрешения, а хор хочет понять, в чём же заключался смысл жизни этого странного человека. Как и Христос Уэббера, Иешуа Булгакова написан против религии. В романе это проявляется прежде всего в том, что Иешуа исполняет собственный замысел, а вовсе не волю пославшего его Отца. Способный при жизни влиять лишь на ограниченный круг лиц, после своей крестной смерти он овладевает всем миром, соперничая только с самим Сатаной. Интересно ещё и то, что Сатана существовал раньше Христа и всё время следил за его жизнью. Поскольку о Боге-Отце и отпадении Сатаны в романе нигде не говорится, то следует признать, что Сатана у Булгакова создался сам по себе и также постоянно выполнял собственную программу. Следовательно, Зло в романе старше Добра и первичнее Добра, а это уже такая ересь, которая, пожалуй, недопустима для любой церкви, за исключением сатанинской.
К какому же идеалу влечёт читателя Булгаков, удаляя его от христианства? По всему выходит, что в романе два религиозных ответа. Первый ответ — зороастрийский, поскольку только в этой религии:
а) зло и добро имеют равный статус;
б) попавший в ад грешник мог быть по истечении времени выкуплен и избавлен от мучений.
Второй ответ — буддийский: мудрец принимает свою судьбу, совершенствуется в познании мира и стремится к покою в нерождении или в просветлении. Изменить же судьбу он не в силах. От христианства в романе остался только принцип “каждому — по вере его”, при помощи которого Воланд расправляется с Берлиозом и поощряет Мастера. Не правда ли, замечательно: христианский принцип используется в целях воздания справедливости именно Сатаной! Булгаков, как говаривал о себе Бродский, “тот еще христианин…”
Страшная основная идея булгаковского романа стала главным оправданием для тысяч злодеев, уничтожавших людей в сталинских и гитлеровских лагерях, для лютых цензоров и свирепых следователей. Когда к концу их жизни этих недочеловеков призывали на суд, они оправдывались тем, что зла в душе не имели, а всего лишь выполняли чей-то приказ. Не выполнить же было невозможно, в этом-де и заключается их злая судьба. Если же посмотреть на вещи не политически, а метафизически, — кто из нас может поручиться за то, что все наши поступки были исполнены в соответствии с нашим сознанием, а не в угоду нашёптывающим внешним силам? В этом случае роман Булгакова служит постоянным и страшным предостережением от невнимательности к себе, от слепого следования обычаю и порядку в ущерб нравственному сознанию человеческой личности. Такова глубинная мистико-метафизическая природа романа, явственно проступающая сквозь магию его языка и стиля.

Идея романа «Обломов»

В романе «Обломов» Гончаров впервые обозначил такое разрушающее явление российского общества 19 века как «обломовщина». Изображение данной тенденции как причины деградации не только отдельных личностей, но и целого социального пласта, тесно связано с основной идеей романа «Обломов» Гончарова.

Произведение создавалось в переходной для российского общества период – эпоху быстрых перемен и стремительного разрушения идеалов и ценностей прошлого ради создания нового, ориентированного на европейские цели и авторитеты. И если прогрессивная часть дворянства, разделяющая идеи стремительного развития и просвещения, легко влилась в новое течение, то провинциальное мещанство до последнего сопротивлялось входящим в их жизнь изменениям, прочно держась за устаревшие, архаичные идеалы жизни. Именно такими предстают жители Обломовки, продолжающие жить по тем же устоям, по которым жили их деды и прадеды, отрицая важность образования и труда, заменяя их сонным спокойствием и бездельем.

Угнетающая, разрушающая атмосфера Обломовки меняет личность любопытного и активного маленького Ильи, прививая ему устаревшие, отжившие себя ценности. Вкусив самостоятельной жизни, оказавшись в стремящемся в будущее, деятельном мире, Обломов не находит в нем своего места, заменяя реальную жизнь на иллюзии и несбыточные мечты, постепенно деградируя и умирая как личность. Излечить всеохватывающее равнодушие Обломова к миру не смогла даже сравниваемая в романе со светлым ангелом Ольга. Осуждение пассивности, эскапизма и лени человека, не желающего бороться за свое будущее, является одним из аспектов центральной идеи произведения.

Используя метод антитезы, Гончаров вводит в повествование друга Обломова, Штольца – целенаправленную, деятельную, постоянно развивающуюся личность. Однако и Андрей Иванович не совершенен – как Илье Ильичу не хватает воли к действию, так Штольцу не хватает того душевного тепла, которым привлекает Обломов. Именно в необходимости гармонизации, принятии и развитии обеих начал – мечтательного, рефлексирующего и деятельного, волевого состоит главная идея «Обломова», которую пытался донести автор.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector