Художественное мастерство Крылова на примере басни «Тришкин кафтан»

Художественное мастерство Крылова в его баснях поистине совершенно. Но отточенный стих давался Крылову ценой огромного труда. Тщательно отделывая свои басни, Крылов многие строки переписывал по десять, двадцать раз, подбирая единственные, незаменимые выражения и слова для каждой строки и фразы. Да и написав басню, он продолжал совершенствовать ее текст.

* «Я до тех пор читал мои новые стихи,— говорил Крылов,— пока некоторые из них мне не причитаются, то есть не перестанут нравиться: тогда их поправляю или вовсе переменяю».

* Для каждого издания басен — а их Крылов с 1809 по 1843 год выпустил восемнадцать — он пересматривал текст, вносил поправки, изменял отдельные слова и стихи.

В басне «Тришкин кафтан», прежде чем каждая строка встала на свое место, Крылов четырежды принимался за обработку текста. В его бумагах уцелели варианты первых редакций, и можно понять, как развивался замысел произведения. Крылов начал басню так:

* У Тришки на локтях кафтан прорвался.

* Портного бы призвать, и дело все с концом.

* Но Тришка малый был с умом,

* Он говорит: «И сами мы зашьем»,

* И тотчас за иглу принялся.

Листок с этими стихами Крылов отложил, написав, что Тришка у кафтана «и фалды откромсал и полы». Басня как-то не шла. Крылов задумался: может быть, Тришка тут не с руки? Он имел в виду в басне сказать о тех людях, которые, не решая вопроса в целом, обходятся мелкими поправками, вводят частные обновления, не думая о том, что все их дело в конце концов от этого пострадает или будет совсем разрушено. Проще говоря, Крылов имел в виду дворян-помещиков. Многие из них, заложив имения в Опекунском совете, проживали полученный капитал. Подходил срок платить проценты за ссуду — они перезакладывали эти же имения, но снова растрачивали деньги, и тогда их имения поступали в продажу с торгов.

Во второй редакции басни возник намек на ее главную тему — как действующее лицо привлечен барин, кому Тришка служит:

* У Тришки на локтю кафтан продрался.

* «Подлец ты, пьяница, бездельник,— разъярясь

* Кричит боярин (он был князь),

* Чтоб эдак на глаза ты мне не попадался!»

* Мой Тришка за иглу принялся…

Нравоучение басни: как Тришка обрезал фалды и полы, так иные господа надеются поправить свои дела, занимая деньги. Образы Тришки и барина с трудом умещались на тесном пространстве короткой басни. И в третьей редакции Крылов п

* У барина кафтан на локотках продрался.

* Портного бы позвать…

Но какой же барин донашивает кафтан до дыр на локтях? Он руками не работает, да и не работает вообще. И не пишет, протирая локти,— это удел канцеляриста. И Крылов начал еще раз:

* Плащ у боярина прорвался.

* Портного бы призвать, и дело все с концом…

Такое с барином случиться может, однако будет ли он думать о починке, если он действительно барин? Нет, конечно, и Крылов оставил в басне одного Тришку, только в первой редакции вычеркнул четыре строки:

* У Тришки на локтях кафтан прорвался.

* Что долго думать тут?

* Он за иглу принялся…

Басенный рассказ о Тришке стал примером, а мораль была отнесена к сословию дворян:

* Таким же образом, видал я, иногда

* Запутавши дела, их поправляют…

* Посмотришь — в Тришкином кафтане щеголяют,

Когда басни Крылова только становились известными в Европе, один из французских журналов напечатал статью, содержавшую сравнение между русским баснописцем и Лафонтеном, чьи достоинства он ставил выше крылов-ских. В частности, по его мнению, Крылов пренебрегает достоверностью действия своих персонажей, и его читатель, дескать, не всегда верит автору. Возможно ли, например, «чтобы щука ходила с котом на ловлю мышей, чтоб мужик нанял осла стеречь свой огород, чтоб у другого мужика змея бралась воспитать детей, чтоб щука, лебедь и рак впряглись в один воз, и проч.»

Упрек этот надуманный, и Крылов не обратил на него внимания. Во-первых, у Лафонтена не меньше таких несообразностей: звери платят дань Александру Македонскому, Улитка, Куст и Летучая мышь делаются компаньонами в торговле и т. п. А во-вторых, если звери, как басенные персонажи, разговаривают между собой человеческим языком, то что может быть более несообразным с точки зрения науки и здравого смысла? Можно ли верить тому, что животные обзавелись музыкальными инструментами и пытаются составить скрипичный квартет? Что на сходке зверей волку было поручено стеречь овец? Что царь птиц орел выслушивает советы крота?

Нет, конечно, все эти сюжеты кажутся странными с точки зрения внешнего правдоподобия, но именно они лежат в основе басен, позволяя с участием персонажей-зверей иносказательно показывать и объяснять человеческие отношения. Таким способом выполняет басня свою задачу.

«Художественное мастерство Крылова на примере басни «Тришкин кафтан»»

Художественное мастерство Крылова в его баснях поистине совершенно. Но отточенный стих давался Крылову ценой огромного труда. Тщательно отделывая свои басни, Крылов многие строки переписывал по десять, двадцать раз, подбирая единственные, незаменимые выражения и слова для каждой строки и фразы. Да и написав басню, он продолжал совершенствовать ее текст.

* «Я до тех пор читал мои новые стихи,— говорил Крылов,— пока некоторые из них мне не причитаются, то есть не перестанут нравиться: тогда их поправляю или вовсе переменяю».
* Для каждого издания басен — а их Крылов с 1809 по 1843 год выпустил восемнадцать — он пересматривал текст, вносил поправки, изменял отдельные слова и стихи.

В басне «Тришкин кафтан», прежде чем каждая строка встала на свое место, Крылов четырежды принимался за обработку текста. В его бумагах уцелели варианты первых редакций, и можно понять, как развивался замысел произведения. Крылов начал басню так:

* У Тришки на локтях кафтан прорвался.
* Портного бы призвать, и дело все с концом.
* Но Тришка малый был с умом,
* Он говорит: «И сами мы зашьем»,
* И тотчас за иглу принялся.

Листок с этими стихами Крылов отложил, написав, что Тришка у кафтана «и фалды откромсал и полы». Басня как-то не шла. Крылов задумался: может быть, Тришка тут не с руки? Он имел в виду в басне сказать о тех людях, которые, не решая вопроса в целом, обходятся мелкими поправками, вводят частные обновления, не думая о том, что все их дело в конце концов от этого пострадает или будет совсем разрушено. Проще говоря, Крылов имел в виду дворян-помещиков. Многие из них, заложив имения в Опекунском совете, проживали полученный капитал. Подходил срок платить проценты за ссуду — они перезакладывали эти же имения, но снова растрачивали деньги, и тогда их имения поступали в продажу с торгов.

Во второй редакции басни возник намек на ее главную тему — как действующее лицо привлечен барин, кому Тришка служит:

* У Тришки на локтю кафтан продрался.
* «Подлец ты, пьяница, бездельник,— разъярясь
* Кричит боярин (он был князь),
* Чтоб эдак на глаза ты мне не попадался!»
* Мой Тришка за иглу принялся…

Нравоучение басни: как Тришка обрезал фалды и полы, так иные господа надеются поправить свои дела, занимая деньги. Образы Тришки и барина с трудом умещались на тесном пространстве короткой басни. И в третьей редакции Крылов попробовал обойтись одним персонажем:

* У барина кафтан на локотках продрался.
* Портного бы позвать…

Но какой же барин донашивает кафтан до дыр на локтях? Он руками не работает, да и не работает вообще. И не пишет, протирая локти,— это удел канцеляриста. И Крылов начал еще раз:

* Плащ у боярина прорвался.
* Портного бы призвать, и дело все с концом…

Такое с барином случиться может, однако будет ли он думать о починке, если он действительно барин? Нет, конечно, и Крылов оставил в басне одного Тришку, только в первой редакции вычеркнул четыре строки:

* У Тришки на локтях кафтан прорвался.
* Что долго думать тут?
* Он за иглу принялся…

Басенный рассказ о Тришке стал примером, а мораль была отнесена к сословию дворян:

* Таким же образом, видал я, иногда
* Иные господа,
* Запутавши дела, их поправляют…
* Посмотришь — в Тришкином кафтане щеголяют,

Когда басни Крылова только становились известными в Европе, один из французских журналов напечатал статью, содержавшую сравнение между русским баснописцем и Лафонтеном, чьи достоинства он ставил выше крылов-ских. В частности, по его мнению, Крылов пренебрегает достоверностью действия своих персонажей, и его читатель, дескать, не всегда верит автору. Возможно ли, например, «чтобы щука ходила с котом на ловлю мышей, чтоб мужик нанял осла стеречь свой огород, чтоб у другого мужика змея бралась воспитать детей, чтоб щука, лебедь и рак впряглись в один воз, и проч.

Некоторые мысли о сущности басни

Если оставить в стороне схоластические рассуждения о «драматическом» роде басен, идею, которая Хвостову казалась оригинальной и плодотворной, то увидим, что по существу он отстаивает сугубо моралистическое направление в басне. «Урок есть в басенке начало и конец», «Смотри, чтоб выходил из притчи нам урок», «А наставление — твое прямое дело» — трижды повторил Хвостов в кратком послании «О притчах». Отстаивая этот архаический идеал, ему приходится обращаться к первоисточникам жанра. Образцом оказывается Эзоп, который избегал побочных «прикрас», был «краток» и «нравоучение всегда у притчей ставил». Федр уже уделял слишком много внимания искусству рассказа. Великому Лафонтену была присуща излишняя пылкость воображения, которая у продолжателей превратилась в «смежный сему порок — пустословие».

Требование точной моральной оценки распространяется и на сказку. Если (со ссылкой на мнение Вольтера) осуждается за то, что в ней нравоучение принесено к жертву остроумию, то «сладко писанные» Лафонтена прямо предаются анафеме, как послужившие к растлению нравов. Впрочем, существование сказки признается Хвостовым, но в качестве жанра ущербного, в котором современные авторы слишком увлекаются красотами слога и не ставят перед собой серьезных целей. Некоторую ценность представляют лишь сочинения, подобные сказкам самого Хвостова: они имеют «свою цель», нравоучение, и совсем противоположны почерпнутым из Боккаччо сказкам Лафонтена.

При кажущейся наивности рассуждения Хвостова вполне последовательны. Он требует от баснописца «посрамить порок и возвеличить добродетель». Поэтому басня должна отличаться логической четкостью построения, басенные персонажи олицетворяют человеческие свойства или определенные типы людей. Эта сложившаяся система не должна нарушаться, так как «неограниченное распространение прав иносказательного рода может оный совершенно уничтожить».15 Волк в басне — это «человек сильный и злой». Сила басни заключается в том, что достаточно сказать «полк»—и все понимают: речь идет о притеснителе невинной кротости. Волка нельзя изображать хитрецом, простофилей и т. п., ибо это нарушит убедительность нравоучения. Слог басни прост и лишен прикрас; все слова должны клониться «к показанию той истины, которую сочинитель избрал себе предметом».

Современники много смеялись над несообразностью хвостов-ских басен со здравым смыслом и естественной историей (голубь С зубами, осел с когтями и пр.). Объяснение подобных нелепостей кроется не только в бездарности «российского Эзопа». Для его теории басни это были второстепенные детали. В «Некоторых мыслях о сущности басни» встречается и такая: «Можно знать Натуральную историю, быть Бюффоном и погрешить против нравственности естественной». Таким образом, «правдоподобие», по убеждению Хвостова, было не более чем соответствие замысла тем представлениям о человеческой природе и отношениях, которые считались естественными и общепринятыми. Поэтому « «осмеяние» Лафонтена с этой точки зрения была прелестной и освященной временем нелепостью, которую «должно допустить единственно для нравоучения, из иносказания извлекаемого».

Хвостов уверял, что основным условием басни является «действие», т. е. сюжет ее должен изображать происшествие. Но полезное нравоучение искупало и отсутствие действия. Поместив в собрание басен переложение, Хвостов сопроводил его примечанием: «Басня сия хотя без действия, имеет прекрасную цель, и вымысел затейливо делает справедливую похвалу трудолюбию».

Послание «О притчах» написано между 1808 и 1813 г. в форме дополнения к «Искусству поэзии» Буало, который не коснулся законов этого жанра. Как мы видели, Хвостов не принял ни одного из общепризнанных новшеств в практике баснопйсанйя. Более того, рассуждения о «постороннем витийстве», «острых словах» и замечание, что лучше бы сочинители умничали не в баснях, а в обществах своих приятелей, несомненно метили в Дмитриева и его последователей. Из образцовых русских баснописцев здесь были названы только Сумароков и Хемницер и не упомянут ни один из здравствующих писателей. Между тем уже в 1811 г. однофамилец графа Хвостова и тоже член «Беседы», А. С. Хвостов, произнося речь на одном из публичных заседаний и перечисляя поэтов, которым удалось «не исковеркать Эзопа» на русском языке, присоединил к этим двум именам и Дмитриева.

В противопоставлении современной басни и басни XVIII в. Хвостов не был одинок. Сумарокова поднимал на щит также А. Шишков. В 1805 г. в заметке «О звукоподражании» он воспользовался его басней «Солнце и Лягушки», во вступительной речи при открытии «Беседы» процитировал «Справку», в «Сочинениях и переводах» Российской академии, находившихся под его редакцией, было напечатано похвальное слово Сумарокову, произнесенное И. А. Дмитревским.18 Но особый интерес представляет «Сравпение Сумарокова с Лафонтеном», появившееся в «Драматическом вестнике» 1808 г.

Титул «русского Лафонтена» к этому времен окончательно перешел к Дмитриеву, что вынуждены были признать даже литературные архаисты. Любопытна уклончивая формулировка С. Глинки в рецензии 1810 г. на «Сочинения» Дмитриева. Называя Дмитриева «совместимом» Лафонтена, он оговаривается, что этим никак не желает унизить Сумарокова. На фоне всеобщего признания басен Дмитриева выступление Шишкова с апологией Сумарокова прозвучало как непримиримый протест против произведенной переоценки ценностей. «Лафонтен между своими единоземцами и между нами бессмертен. Сумароков час от часу становится неизвестное, — так начинал он свою статью. — Скажут: сие от того, что достоинства их весьма различны… Это мы от многих умников слышим, но не видим доказательства». Сравнительный анализ пяти притч клонился к тому, чтобы показать, как во многих местах Сумароков превосходит Лафонтена в краткости, точности и соответствии выражений изображаемым предметам. В некоторых случаях (подробнее всего в разборе басни «Волк и ягненок») Шишков подчеркнул более серьезный и нравственный взгляд русского баснописца на вещи.

Шишков не говорит о правилах басни в целом. О его общих требованиях к жанру можно судить только гипотетически.

В основе статьи, как это видно уже из заглавия, лежит молчаливое убеждение ее автора, что античная басня является идеальным прообразом новейшей. Шишков не хочет замечать, что Сумароков в баснях на традиционные сюжеты шел не от эзоповских сборников, а непосредственно от Лафонтена. В его интерпретации оба баснописца равно исходили из единого образца, соревнуясь с ним. Достоинства, которые он обнаруживает у Сумарокова, относятся как раз к басне эзоповского типа, как ее понимали к XVIII в.: иносказательность, краткость, ясность, поучительность. О этом отношении Шишков стоит на одних позициях с Хвостовым.

Понравилось сочинение » Некоторые мысли о сущности басни, тогда жми кнопку of your page —>

maxsochinenie.ru

2020 Copyright. All Rights Reserved.

The Sponsored Listings displayed above are served automatically by a third party. Neither the service provider nor the domain owner maintain any relationship with the advertisers. In case of trademark issues please contact the domain owner directly (contact information can be found in whois).

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: