Христианские мотивы в стихах из романа Б

Стихи, составляющие отдельную, заключительную часть романа «Доктор Живаго» в качестве стихов главного героя — врача Юрия Живаго, Борис Пастернак считал лучшими своими стихами. Здесь очень многие образы связаны с Евангелием. В открывающем цикл «Гамлете» поэт умоляет Бога пронести мимо чашу страданий, но сознает, что

. Продуман распорядок действий,

И неотвратим конец пути.

Я один,все тонет в фарисействе.

не поле перейти.

В другом стихотворении, «На Страстной», природа скорбит о гибели Христа:

И лес раздет и непокрыт

И на Страстях Христовых,

Как строй молящихся,стоит

Толпой стволов сосновых.

А в городе,на небольшом

Пространстве,как на сходке,

Деревья смотрят нагишом

И взгляд их ужасом объят.

Понятна их тревога.

Сады выходят из оград.

Колеблется земли уклад:

Они хоронят Бога.

Однако, по убеждению поэта, чудо Воскресения в Пасхальную ночь восстановит мировую гармонию, одолеет смерть:

Но в полночь смолкнут тварь и плоть,

Заслышав слух весенний,

Смерть можно будет побороть

В одном из самых известных пастернаковских стихотворений, в знаменитой «Зимней ночи», зажженная на столе свеча, словно свеча у иконы, уподобляет любовное свидание молитве:

На озаренный потолок Ложились тени,

Скрещенье рук,скрешенье ног,

На свечку дуло из угла,

Вздымал,как ангел,два крыла

У Пастернака истинная любовь хранима ангелами.

Рождеству посвящена «Рождественская звезда». Здесь Вифлеемская звездочка «возвышалась горящей скирдой соломы и сена средь целой Вселенной, встревоженной этою новой звездой». А волхвы:

Стояли в тени,словно в сумраке хлева,

Шептались,едва подбирая слова.

Вдруг кто-то в потемках,немного налево

От яслей рукой отодвинул волхва,

И тот оглянулся: с порога на Деву,

Как гостья,смотрела звездочка Рождества.

И почти все следующие за «Рождественской звездой» стихи цикла уже посвящены непосредственно Иисусу Христу. В «Рассвете» поэт снова, после долгого перерыва, приходит к вере в Господа:

И через много-много лет

Твой звук снова меня встревожил.

Всю ночь читал я Твой Завет

И как от обморока ожил.

В «Чуде» — последний путь Христа из Вифании в Иерусалим, и момент со смоковницей, испепеленной молнией:

Найдись в это час минута свободы

У листьев,ветвей,и корней,и ствола,

Успели б вторгнуться законы природы.

Но чудо есть чудо,и чудо есть Бог.

Когда мы в смятенье,тогда средь разброда

Оно настигает мгновенно,врасплох.

Пастернак ставит Божий Промысел выше законов природы, чудо выше знания. В «Земле» он призывает, «чтоб тайная струя страданья согрела холод бытия». В «Дурных днях» Христу во час торжественного входа в Иерусалим

Припомнился скат величавый

Впустыне и та крутизна,

С которой всемирной державой

Его соблазнял сатана.

Также и самому поэту в жизни пришлось пережить немало дьявольских соблазнов от верх имущих, однако он не изменил своей музе, что и доказал «Доктор Живаго». В «Магдалине» Пастернак надеется,

Что за тот самый страшный промежуток Я до Воскресенья дорасту.

И в заключительном «Гефсиманском саду» евангельский пейзаж, где «седые серебристые маслины пытались вдаль по воздуху шагнуть», сообщает душевное состояние Иисуса, когда

Он отказался без противоборства,

Как от вещей,полученных взаймы,

От всемогущества и чудотворства,

И был теперь как смертные,как мы.

Ночная даль теперь казалась краем

Уничтоженья и небытия. Простор

Вселенной был необитаем,

И только сад был местом для житья.

Христос обращается к своим ученикам:

. Ход веков подобен притче

И может загореться на ходу.

Во имя страшного ее величья

Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,

И,как сплавляют по реке плоты,

Ко Мне на суд,как баржи каравана,

Столетья поплывут из темноты.

Пастернаку евангельские мотивы «стихов из романа» были необходимы для подчеркивания христианской этики, лежащей в основе «Доктора Живаго». Проповедь Иисуса освещает не только все столетия последующей истории, но и образы героев романа. Она светится не только во Вселенной, но и в душах Юрия Живаго и Лары. Живаго, в полном соответствии с фамилией, активный, его в советском обществе фактически хоронят заживо. Не случайно роман начинается с похорон отца Юрия и пророческой фразы: «Живаго хоронят». И в финале доктору Живаго суждена уже «полная погибель всерьез» — он буквально задыхается в переполненном трамвае. Но воскресает — в своих стихах, завершающих роман.

«Гамлет», анализ стихотворения Пастернака

Стихотворение «Гамлет» было закончено Б. Пастернаком после войны, в 1946 году. Именно оно открывает цикл стихов, написанных героем романа «Доктор Живаго» Юрием.

Мир, в котором живет человек – это далеко не всегда бабочки, цветы и белые полосы жизни. Рано или поздно цветы покрываются шипами, у бабочек появляется острое жало, а дорога вперед почему-то приводит в тупик. Чью сторону принять, если однажды вы столкнулись с ненавистью, подлостью и завистью? Выбор своей нравственной позиции в жестоком мире насилия и зла – основная тема стихотворения «Гамлет» Юрия Живаго.

Лирический герой произведения выходит на сцену жизни, будто шекспировский «Гамлет». Толпа зрителей затихает – они ждут, они алчут от героя представления. Между тем, фразу «Я вышел на подмостки» можно истолковать как выход на казнь (в словаре Ефремовой подмостки – это настил из досок на возвышении). Ничем не напоминает эшафот, друзья?

Но за что толпа собирается казнить «Гамлета»? Может быть, за то, что он умеет видеть свое будущее («Я ловлю в далеком отголоске, Что случится на моем веку»)? Или может быть, его силы почти иссякли и он еле держится на ногах, прислонившись к двери («Прислонясь к дверному косяку»)?

Чтобы понять причину конфликта толпа/герой, автор переносит нас в атмосферу ночи. Темнота, мрак сгущаются, будто вселенское зло собралось в одном месте, чтобы наброситься на героя («На меня наставлен сумрак ночи»). И даже звезды на небе против него («Тысячью биноклей на оси»).

Далее Пастернак использует библейский мотив, взятый из Евангелия. («Если только можно, Aвва Oтче, Чашу эту мимо пронеси»). Лишь однажды Иисус усомнился в своих делах, и фраза, сказанная им в момент душевных терзаний, прозвучала именно так.

Лирический герой понимает, что судьба каждого человека – быть унылой овечкой, когда надо лгать и притворяться, и свирепым волком, когда рядом находится тот, кто слабее тебя. Раньше он хотел жить, как все («И играть согласен эту роль»), но его предназначение оказалось совершенно другим. Лирический герой не может терпеть ложь и насилие, зло и предательство. И та драма жизни, которая развернулась вокруг него, требует иных действий («Но сейчас идет другая драма, И на этот раз меня уволь»).

В последней строфе стихотворения «Гамлет» конфликт герой/толпа не просто накаляется – он обрастает новой проблематикой. Герой осознает, что будет непросто («Жизнь прожить – не поле перейти»), но оказывается, что бороться с ложью ему придется одному («Я один, все тонет в фарисействе»). При этом Пастернак удачно использует слово «фарисейство», которое означает формальное, показное исполнение чьих-либо правил и предписаний

Образ лирического героя. Однако было бы глупо отождествлять лирического героя с Юрием Живаго, Пастернаком, Гамлетом или даже Иисусом. Перед нами – Человек с большой буквы в контексте историко-культурного наследия человечества. Перед нами – Личность, впитавшая в себя духовное наследие всех предшествующих эпох. И, в конце концов, перед нами Современник, который борется со «спящим» миром силой духа, творчества и внутренней свободы.

Стихотворный размер «Гамлета» – пятистопный хорей, который нередко использовал a своей лирике автор «Бородино» Михаил Лермонтов. Рифмовки перекрестные (абаб), рифмы мужские (уд. на последнем слоге) и женские (уд. на предпоследнем слоге).

Пастернак стихи из доктора живаго

Роман «Доктор Живаго» создавался Борисом Пастернаком в течение десяти лет. Это произведение считается вершиной его творчества как прозаика. Предлагаем прочитать несколько стихотворений из известного романа. Приятного чтения!

ГЕФСИМАНСКИЙ САД

Мерцаньем звезд далеких безразлично
Был поворот дороги озарен.
Дорога шла вокруг горы Масличной,
Внизу под нею протекал Кедрон.

Лужайка обрывалась с половины.
За нею начинался Млечный Путь.
Седые серебристые маслины
Пытались вдаль по воздуху шагнуть.

В конце был чей-то сад, надел земельный.
Учеников оставив за стеной,
Он им сказал: «Душа скорбит смертельно,
Побудьте здесь и бодрствуйте со мной»

Он отказался без противоборства,
Как от вещей, полученных взаймы,
От всемогущества и чудотворства,
И был теперь как смертные, как мы.

Ночная даль теперь казалась краем
Уничтоженья и небытия.
Простор вселенной был необитаем,
И только сад был местом для житья.

И, глядя в эти черные провалы,
Пустые, без начала и конца,
Чтоб эта чаша смерти миновала,
В поту кровавом он молил отца.

Смягчив молитвой смертную истому,
Он вышел за ограду. На земле
Ученики, осиленные дремой,
Валялись в придорожном ковыле.

Он разбудил их: «Вас Господь сподобил
Жить в дни мои, вы ж разлеглись, как пласт.
Час Сына Человеческого пробил.
Он в руки грешников себя предаст».

И лишь сказал, неведомо откуда
Толпа рабов и скопище бродяг,
Огни, мечи и впереди — Иуда
С предательским лобзаньем на устах.

Петр дал мечом отпор головорезам
И ухо одному из них отсек.
Но слышит: «Спор нельзя решать железом,
Вложи свой меч на место, человек.

Неужто тьмы крылатых легионов
Отец не снарядил бы мне сюда?
И, волоска тогда на мне не тронув,
Враги рассеялись бы без следа.

Но книга жизни подошла к странице,
Которая дороже всех святынь.
Сейчас должно написанное сбыться,
Пускай же сбудется оно. Аминь.

Ты видишь, ход веков подобен притче
И может загореться на ходу.
Во имя страшного ее величья
Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко мне на суд, как баржи каравана.
Столетья поплывут из темноты».

ДУРНЫЕ ДНИ

Когда на последней неделе
Входил он в Иерусалим,
Осанны навстречу гремели,
Бежали с ветвями за ним.

А дни все грозней и суровей,
Любовью не тронуть сердец.
Презрительно сдвинуты брови,
И вот послесловье, конец.

Свинцовою тяжестью всею
Легли на дворы небеса.
Искали улик фарисеи,
Юля перед ним, как лиса.

И темными силами храма
Он отдан подонкам на суд,
И с пылкостью тою же самой,
Как славили прежде, клянут.

Толпа на соседнем участке
Заглядывала из ворот,
Толклись в ожиданье развязки
И тыкались взад и вперед.

И полз шепоток по соседству,
И слухи со многих сторон.
И бегство в Египет и детство
Уже вспоминались, как сон.

Припомнился скат величавый
В пустыне, и та крутизна,
С которой всемирной державой
Его соблазнял сатана.

И брачное пиршество в Кане,
И чуду дивящийся стол,
И море, которым в тумане
Он к лодке, как по суху, шел.

И сборище бедных в лачуге,
И спуск со свечою в подвал,
Где вдруг она гасла в испуге,
Когда воскрешенный вставал.

ЧУДО

Он шел из Вифании в Ерусалим,
Заранее грустью предчувствий томим.

Колючий кустарник на круче был выжжен,
Над хижиной ближней не двигался дым,
Был воздух горяч, и камыш неподвижен,
И Мертвого моря покой недвижим.

И в горечи, спорившей с горечью моря,
Он шел с небольшою толпой облаков
По пыльной дороге на чье-то подворье,
Шел в город на сборище учеников.

И так углубился он в мысли свои,
Что поле в уныньи запахло полынью.
Все стихло. Один он стоял посредине,
А местность лежала пластом в забытьи.
Все перемешалось: теплынь и пустыня,
И ящерицы, и ключи, и ручьи.

Смоковница высилась невдалеке,
Совсем без плодов, только ветки да листья.
И он ей сказал: «Для какой ты корысти?
Какая мне радость в твоем столбняке?

Я жажду и алчу, а ты — пустоцвет,
И встреча с тобой безотрадней гранита.
О, как ты обидна и недаровита!
Останься такой до скончания лет».

По дереву дрожь осужденья прошла,
Как молнии искра по громоотводу.
Смоковницу испепелило до тла.

Найдись в это время минута свободы
У листьев, ветвей, и корней, и ствола,
Успели б вмешаться законы природы.
Но чудо есть чудо, и чудо есть Бог.
Когда мы в смятеньи, тогда средь разброда
Оно настигает мгновенно, врасплох.

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ЗВЕЗДА

Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.

Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями теплая дымка плыла.

Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.

Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звезд.

А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.

Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.

Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.

Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочета
Спешили на зов небывалых огней.

За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.

И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали все пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры,
Все будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все елки на свете, все сны детворы.

Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Все великолепье цветной мишуры.
. Все злей и свирепей дул ветер из степи.
. Все яблоки, все золотые шары.

Часть пруда скрывали верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнезда грачей и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
— Пойдемте со всеми, поклонимся чуду,-
Сказали они, запахнув кожухи.

От шарканья по снегу сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.

Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной снежной гряды
Все время незримо входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.

По той же дороге, чрез эту же местность
Шло несколько ангелов в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность,
Но шаг оставлял отпечаток стопы.

У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
— А кто вы такие? — спросила Мария.
— Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
— Всем вместе нельзя. Подождите у входа.
Средь серой, как пепел, предутренней мглы

Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.

Светало. Рассвет, как пылинки золы,
Последние звезды сметал с небосвода.
И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.

Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.

Стояли в тени, словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потемках, немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на деву,
Как гостья, смотрела звезда Рождества.

РАЗЛУКА

С порога смотрит человек.
Не узнавая дома.
Ее отъезд был как побег,
Везде следы разгрома.

Повсюду в комнатах хаос.
Он меры разоренья
Не замечает из-за слез
И приступа мигрени.

В ушах с утра какой-то шум.
Он в памяти иль грезит?
И почему ему на ум
Все мысль о море лезет?

Когда сквозь иней на окне
Не видно света Божья,
Безвыходность тоски вдвойне
С пустыней моря схожа.

Она была так дорога
Ему чертой любою,
Как морю близки берега
Всей линией прибоя.

Как затопляет камыши
Волненье после шторма,
Ушли на дно его души
Ее черты и формы.

В года мытарств, во времена
Немыслимого быта
Она волной судьбы со дна
Была к нему прибита.

Среди препятствий без числа,
Опасности минуя,
Волна несла ее, несла
И пригнала вплотную.

И вот теперь ее отъезд,
Насильственный, быть может.
Разлука их обоих съест,
Тоска с костями сгложет.

И человек глядит кругом:
Она в момент ухода
Все выворотила вверх дном
Из ящиков комода.

Он бродит, и до темноты
Укладывает в ящик
Раскиданные лоскуты
И выкройки образчик.

И, наколовшись об шитье
С невынутой иголкой,
Внезапно видит всю ее
И плачет втихомолку.

ЛЕТО В ГОРОДЕ

Разговоры вполголоса
И с поспешностью пылкой
Кверху собраны волосы
Всей копною с затылка.

Из-под гребня тяжелого
Смотрит женщина в шлеме,
Запрокинувши голову
Вместе с косами всеми.

А на улице жаркая
Ночь сулит непогоду,
И расходятся, шаркая,
По домам пешеходы.

Гром отрывистый слышится,
Отдающийся резко,
И от ветра колышется
На окне занавеска.

Наступает безмолвие,
Но по-прежнему парит,
И по-прежнему молнии
В небе шарят и шарят.

А когда светозарное
Утро знойное снова
Сушит лужи бульварные
После ливня ночного,

Смотрят хмуро по случаю
Своего недосыпа
Вековые, пахучие,
Неотцветшие липы.

ГАМЛЕТ

Гул затих. Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку,
Я ловлю в далеком отголоске
Что случится на моем веку.

На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси.
Если только можно, Авва Отче,
Чашу эту мимо пронеси.

Я люблю твой замысел упрямый
И играть согласен эту роль.
Но сейчас идет другая драма,
И на этот раз меня уволь.

Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, все тонет в фарисействе.
Жизнь прожить — не поле перейти.

«Зимняя ночь» Б. Пастернак — между жизнью и смертью

«Зимняя ночь» Б.Пастернак

Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.

Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка
Со стуком на пол.
И воск слезами с ночника
На платье капал.

И все терялось в снежной мгле
Седой и белой.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На свечку дуло из угла,
И жар соблазна
Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Борис Пастернак по праву считается одним из ярчайших российских поэтов и литераторов 20 века. Именно ему принадлежит идея соединить в одном произведении прозу и стихи, что вызвало шквал критики со стороны современников, но было по достоинству оценено потомками.

Речь, в частности, идет о знаменитом романе «Доктор Живаго», последняя часть которого посвящена стихам главного героя. То, что Юрий Живало — тонкий лирик и любитель рифмованных фраз, читатель узнает еще в первых главах романа. Однако Борис Пастернак старается не отвлекать читателей лирическими отступлениями, поэтому принимает решение объединить все стихи Юрия Живаго в отдельный сборник.

Первое стихотворение, приписанное авторству главного героя, носит название «Зимняя ночь». Позднее оно нередко публиковалось как самостоятельное литературное произведение под названием «Свеча» и даже было переложено на музыку, пополнив репертуар таких исполнителей, как королева эстрады Аллы Пугачевой и экс-лидер группы «Парк Горького» Николай Носков.

Над романом «Доктор Живаго» Борис Пастернак работал 10 лет, с 1945 по 1955 год. Поэтому точно установить, когда именно было написано стихотворение «Зимняя ночь», сегодня уже невозможно. Хотя некоторые исследователи творчества Пастернака утверждают, что бессмертные строчки родились в период войны, который их автор провел в эвакуации, прожив больше года в городе Чистополь. Однако, учитывая манеру письма и зрелость мыслей, критики склоняются к тому, что стихотворение все же было создано незадолго до окончания работы над романом, когда Борис Пастернак, подобно главному герою, уже предчувствовал свою смерть.

Именно тема смерти и жизни является ключевым моментом стихотворения «Зимняя ночь», Его не стоит понимать буквально, а следует читать между строк, так как каждое четверостишье – это яркая метафора, настолько контрастная и запоминающаяся, что придает стихотворению удивительное изящество. Рассматривая «Зимнюю ночь» в контексте борьбы за выживание, можно без труда догадаться, что метель, февральская стужа и ветер символизируют смерть. А пламя свечи, неровное и едва теплящееся, является синонимом жизни, которая покидает не только смертельно больного доктора Живаго, но и самого Бориса Пастернака.

В пользу версии о том, что стихотворение было написано в 1954-55 года, свидетельствует и тот факт, что в 1952 году Борис Пастернак пережил свой первый инфаркт, на собственном опыте прочувствовав, что значит находиться между жизнью и смертью. Однако не исключено, что, обладая даром предвидения, Пастернак в «Зимней ночи» предрекал самому себе не только физическую, но и творческую гибель. И оказался прав, так как после публикации романа «Доктора Живаго» за рубежом и присуждении произведению «Нобелевской премии» известный литератор подвергся гонениям. Его перестали публиковать и исключили из Союза писателей СССР. Поэтому единственным источником средству к существованию для пастернака в этот период являлись литературные переводы, которые по-прежнему оставались востребованными и достаточно высокооплачиваемыми.

Сам автор несколько раз писал письма на имя Генсека КПСС Никиты Хрущева, пытаясь убедить главу государства в своей политической благонадежности, но это не помогло. Причем, противники Пастернака апеллировали не к самому роману в целом, а к его поэтической части, и, в частности, к «Зимней ночи», называя стихотворение образцом упадничества, декаданса и пошлости.

Только спустя несколько десятилетий, когда в 1988 году роман «Доктор Живаго» был впервые опубликован в СССР, стихотворение «Зимняя ночь» было признано одними из самых удачных и проникновенных произведений любовной лирики, принадлежащих перу Бориса Пастернака.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: