Пушкинские сюжеты в цикле Б

03.05.2011 15:47 0 комментариев

М. Гельфонд

Лирический сюжет – одно из наиболее проблемных понятий в современном литературоведении. Ответ на вопрос о его природе почти неизбежно приводит к некоему компромиссу. Так, по мысли В.А. Грехнева, сюжет в лирике «ограничен пределами ситуации»1. Правомерность этой формулы по отношению к лирике классического периода не вызывает сомнений. В лирике ХХ века, на наш взгляд, все обстоит сложнее: сюжет может отталкиваться от заданной ситуации, но расширение его ассоциативно и потому непредсказуемо. Это особенно наглядно проявляется в тех случаях, когда исходной точкой оказывается чужой сюжет: его рецепция в лирике нередко предполагает обратное движение от сюжета к мотиву, и как следствие – порождение нового сюжета.

Подобное движение разворачивается в тех стихах Б.Л. Пастернака, где он непосредственно отталкивается от сюжетов пушкинских произведений. Обращения Пастернака к творчеству Пушкина были подробно рассмотрены в ряде работ. Исследователей привлекали различные аспекты: природа лирического цикла2, отношение Пастернака к Пушкину3, пушкинские реминисценции в отдельных произведениях4. Нас же интересует именно восприятие пушкинских сюжетов – не только лирических, но и эпических и драматических – и их преображение в лирике Пастернака.

По наблюдению И. Бродского, Пастернак – это «поэт микрокосма», чьи лирические сюжеты развиваются центробежно, захватывая все больший круг вещей и явлений5. В лирическом цикле «Тема с вариациями» этот принцип задан заглавием и музыкальной структурой цикла: можно предположить, что тема представляет собой исходный сюжет, а вариации – его мотивы в различных сочетаниях. В реальности структура цикла более сложна, поскольку в качестве исходных выступают сюжеты четырех пушкинских произведений: «К морю», «Медного всадника», «Пророка» и «Цыган», причем первые три располагаются в центре цикла, последний – на его периферии. Тяготеющие к одному центру – пушкинской судьбе, они переосмысляются по законам пастернаковской «скорописи», где привычное разворачивание сюжета уступает место его торопливому конспекту6. Пушкинский сюжет в этом случае может быть уподоблен сжатой пружине: сложно предположить, когда и каким образом она развернется.

Первое произведение цикла – «Тема» – в прямом смысле начинается с точечного обозначения пространства («от этой точки глаз нельзя отвлечь» сказано далее) и единственный раз названного в цикле героя:

Скала и шторм. Скала и плащ и шляпа.

Скала и Пушкин. Тот, кто и сейчас…

«Стартовая площадка» цикла непосредственно связана с сюжетом пушкинской судьбы – его прощанием с морем. Восприятие пушкинской элегии, как отмечалось комментаторами, здесь опосредовано известной картиной И. Айвазовского и И. Репина «Пушкин у моря. Прощай, свободная стихия. »7. Но сам пастернаковский замысел резко противопоставлен хрестоматийной ясности картины. Образ сфинкса, предвещающий обращение к «Медному всаднику», расширяет пространственные и смысловые координаты цикла. Исходная точка «Темы» осмысляется как центр мироздания: появление Пушкина на скале подготовлено не только историей – мифами древней Греции и «наследием кафров», но и состоянием творящего природного хаоса («В осатаненье льющееся пиво// С усов обрывов, милей, скал и кос// мелей и миль. И гул, и полыханье// Окаченной луной, как из лохани// Пучины. Шум и чад и шторм взасос»). Именно мотив морского шума – «сквозняка первостихии»8 – сближает в контексте «Тем и вариаций» элегию «К морю» с «Медным всадником». Здесь же подспудно прорисовываются мотивы «Пророка» («И гад морских подводный ход// и дольней лозы прозябанье») и отчасти «Цыган», также осмысленных Пастернаком в «морском» аспекте.

Все это делает элегию «К морю» своеобразным лейтмотивом пастернаковского цикла: поэт обращается к ней в каждой из вариаций. При этом пушкинский лирический сюжет – прощание со «свободной стихией» – Пастернаком отвергнут. Напротив, море дано не как внешнее пространство, а как внутренний мир поэта. Особую роль в этом контексте приобретает образ губ, стирающий границы между внешним и внутренним, губ целующих и говорящих, вбирающих в себя и порождающих мир («На сфинксовых губах – соленый вкус// туманностей. Песок кругом заляпан// сырыми поцелуями медуз»). «Изображаемое пространство, – отмечает Е. С. Хаев, – стремится к точке, и эта точка – рот, орган речи»9. Образ штормящего моря сливается с актом поэтического творения мира. Формулой этого двуединства становится финал первой – «Оригинальной» – вариации:

Свобода свободной стихии

С свободной стихией стиха.

Эта вершинная формула подчеркнуто открыта отсутствием рифмы. «Конспект» пушкинской лирики и судьбы достигает здесь особой плотности: в двух строчках дана вся пушкинская эволюция осмысления свободы – от ранних лицейских стихов до сонета «Поэту» и «Из Пиндемонти». Здесь не только раскрывается пушкинское движение от внешней свободы к внутренней, но и точно схвачен сам момент перелома, оставшийся в подтексте финала «К морю»:

В леса, в пустыни молчаливы

Перенесу, тобою полн,

Твои скалы, твои заливы,

И блеск, и тень, и говор волн.

«Может быть, впервые в этом стихотворении, свобода переходит из числа дарованных человеку внешних привилегий в качество внутренней, духовной ценности», – пишут И. Сурат и С. Бочаров10. Пустоте внешнего мира («Мир опустел…») противопоставлена у Пушкина наполненность внутреннего («Перенесу, тобою полн»). Та же коллизия разворачивается и во вступлении к «Медному всаднику», к которому Пастернак обращается во второй – «Подражательной» – вариации, начинающейся пушкинскими словами:

На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн.

Перед нами – своего рода поэтический эксперимент: слова, описывающие Петра, отнесены у Пастернака к самому Пушкину. В соответствии с этим переосмысливается и сюжет «Медного всадника» – одного из наиболее значимых для Пастернака пушкинских произведений11.

Конфликт «Медного всадника» – противостояние «бедного Евгения» и «великого Петра» в восприятии Пастернака полностью исчезает. Сама фигура Евгения оказывается словно бы не замеченной Пастернаком (отметим, что Мандельштаму будет необходим именно «чудак Евгений»)12. В «Медном всаднике» для Пастернака важно вступление к поэме, момент создания города как сотворения мира, демиургическое начало, связанное с личностью Петра, а в соответствии со смысловым «переносом» – и Пушкина. Сохраняя ритмико-синтаксическую структуру «Медного всадника», Пастернак преображает ее в соответствии с излюбленной мыслью о том, что творчество – это «подражание творению». В процесс созидания художественного мира – будущего пушкинского романа («Его роман// вставал из мглы») включен весь окружающий поэта мир. Пространство «Подражательной» вариации стремительно расширяется: от описанной вначале прибрежной полосы («на берегу пустынных волн») до открывающегося с обрыва «сектора земного шара». Мир раскрывается навстречу поэту по горизонтали и вертикали – от ветров и смерчей до «евангелья морского дна». Стихия в «Теме с вариациями» вызывает не ужас, как в «Медном всаднике», а ощущение счастливого равенства с ней («на восхищенье// был вольный этот вид суров»). Это не разрушительная, а созидающая сила, помогающая поэту-демиургу и одновременно соперничающая с ним:

Был бешен шквал. Песком сгущенный,

Кровавился багровый вал.

Такой же гнев обуревал

Его, и, чем-то возмущенный,

Он злобу на себе срывал.

В этих словах легко узнается отголосок пушкинского рассказа о бедном Евгении:

Как поднимался жадный вал,

Ему подошвы подмывая,

Как ветер, буйно завывая,

С него и шляпу вдруг сорвал.

Подчеркнутая узнаваемой рифмой реминисценция еще более обнажает контраст между пушкинской поэмой и пастернаковским циклом. Отталкиваясь от начальных строк «Медного всадника», Пастернак не описывает неразрешимый конфликт, а создает демиургический миф о сотворении новой поэтической вселенной в согласии со стихией.

Мотив сотворения или преображения мира сближает в пастернаковском прочтении «Медного всадника» с «Пророком» и, соответственно, вторую («Подражательную») вариацию с третьей («Макрокосмической»). Если во второй вариации изображен временной промежуток, предшествующий творческому акту, то в третьей – момент создания «Пророка», охвативший все окружающее от Марокко до Архангельска. В отличие от современников, варьировавших сюжет пушкинского «Пророка» применительно к себе или человечеству в целом («Мне голос был…» А. Ахматовой, «Баллада» В. Ходасевича, «Стихи к Чехии» М. Цветаевой, «Шестое чувство» Н. Гумилева), Пастернак акцентирует внимание не на поэте как субъекте действия, а на состоянии мира, соответствующем моменту творения. Авторская точка зрения вынесена за пределы действия: все происходящее увидено им одномоментно в разных частях света, словно с абсолютной высоты:

Море тронул ветерок с Марокко.

Шел самум. Храпел в снегах Архангельск.

Плыли свечи. Черновик «Пророка»

Просыхал, и брезжил день на Ганге.

Очевидна неожиданная близость третьей вариации к известным словам В.Ф. Ходасевича: «В тот день, когда Пушкин написал «Пророка», он решил всю грядущую судьбу русской литературы… В тот миг, когда серафим рассек мечом грудь пророка, поэзия русская навсегда перестала быть всего лишь художественным творчеством. Она сделалась высшим духовным подвигом, единственным делом всей жизни. Поэт принял высшее посвящение и возложил на себя величайшую ответственность»13. У Пастернака пушкинское «эхо» шире: на создание «Пророка» отзывается не Россия, а мир, не литература, а стихия. Предельное сокращение временного измерения и расширение пространственного усиливает впечатление всемирного отклика и является словно бы зеркальным отражением пушкинского одномоментного восприятия мира («И внял я неба содроганье// И горний ангелов полет, // И гад морских подводный ход// И дольней лозы прозябанье»). Так периферийный сюжет пушкинского произведения оказывается центральным, а Пушкин становится таким же «явлением природы», каким назвала М. Цветаева самого Пастернака14.

Пастернаковское обращение к Пушкину в «Темах и вариациях» органически продолжает посвящение «Сестры моей – жизни» Лермонтову и становится знаком взросления «награжденного вечным детством» поэта. Но, помимо этого, за обращением Пастернака к Пушкину стояла необходимость оправдания неромантической концепции поэта, творящего мир в соответствии с высшим замыслом. Осмысляя Пушкина, отталкиваясь от его сюжетов, Пастернак создавал тот творческий конспект его стихов, где «скоропись духа»15 определялась величием задач, равно поставленных перед автором и его героем-предшественником.

1 Грехнев В.А. Лирика Пушкина: о поэтике жанров. Горький, 1985, с. 192.

2 Хаев Е. С. Проблема композиции лирического цикла (Б. Пастернак, «Тема с вариациями»). // Хаев Е. С. Болдинское чтение: статьи, заметки, воспоминания. Н. Новгород, ННГУ, 2001, с. 48-58.

3 Баевский В.С. Пушкин и Пастернак: к постановке проблемы.// Пастернаковские чтения. Выпуск 2. М., 1998, с. 222-244. Мусатов В.В. Пушкинская традиция в русской поэзии первой половины ХХ века. М., РГГУ, 1998, с. 373-437.

4 Журавлев А.Н. «К морю» А.С. Пушкина и «Волны» Б.Л. Пастернака в свете жанровой типологии // Болгарская русистика. – 2002. — №1. Е. Фарыно «Он памятник себе» у Пастернака// Пушкин в ХХI веке: вопросы поэтики, онтологии, историцизма. Сборник статей к 80-летию Ю.Н. Чумакова. Новосибирск: НГУ, 2003, с. 187-192.

5 Иосиф Бродский. Большая книга интервью. М., 2000, С. 561-563.

6 «Текст напоминает конспект», — отмечает Е. С. Хаев, анализируя третью («Макрокосмическую») вариацию // Хаев Е. С. Болдинское чтение: статьи, заметки, воспоминания. Н. Новгород, ННГУ, 2001, с. 53.

7 Пастернак Б.Л. Собрание сочинений в 5 томах. М., 1989. Т. 1, с. 672-673.

8 По словам С.Н. Бройтмана, «Пронизанность пастернаковского мира сквозняком первостихии определяет его исходное своеобразие» // Бройтман С.Н. Русская лирика Х1Х-начала ХХ века в свете исторической поэтики (Субъектно-образная структура). М.: РГГУ, 1997, с. 261.

9 Хаев Е.С. . Проблема композиции лирического цикла (Б. Пастернак, «Тема с вариациями»). // Хаев Е. С. Болдинское чтение: статьи, заметки, воспоминания. Н. Новгород, ННГУ, 2001, с. 52. Подробнее об образе губ у Пастернака: Бройтман С.Н. Гротескное начало в книге Б. Пастернака «Сестра моя — жизнь»// Гротеск в литературе: материалы конференции к 75-летию Ю.В. Манна. М., Тверь, 2004, с. 128-134.

10 И. Сурат, С. Бочаров. Пушкин. Краткий очерк жизни и творчества. М.: Языки славянской культуры, 2002, с. 42.

11 Сюжет «Медного всадника» становится исходным для цикла «Петербург» («Поверх барьеров»). В письме О.М. Фрейденберг Б.Л. Пастернак назвал «Спекторского» «своим «Медным всадником» // Пожизненная привязанность: Переписка Б.Л. Пастернака с О.М. Фрейденберг. М., 2000, с. 172.

12 «Чудак Евгений бедности стыдится// Бензин вдыхает и судьбу клянет». // Мандельштам О.Э. Собрание сочинений в 4 т. М., 1993. Т. 1, с. 82.

13 Ходасевич В.Ф. Собр. соч. В 4 т. М., 1996. 1, с. 489.

14 Цветаева М.И. Собрание сочинений в 7 т. М., 1995. Т. 6, с. 233.

15 «Метафоризм – естественное следствие недолговечности человека и надолго задуманной огромности его задач,… стенография большой личности, скоропись ее духа». // Пастернак Б.Л. Об Искусстве. М., 1990, с. 176.

Подпишитесь на рассылку!

Хотите раз в неделю получать новости литературы. обзоры книжных новинок и рекомендации что почитать? Тогда подпишитесь на нашу бесплатную информационную рассылку.

После заполнения внимательно следуйте инструкциям по активации подписки. МЫ ГАРАНТИРУЕМ, что по данной рассылке вы не получите никакого спама и всегда сможете отписаться, если решите, что не хотите получать наши письма.

Анализ стихотворения А. С. Пушкина «Простишь ли мне мои ревнивые мечты»

Любовная лирика Пушкина неповторима и своеобразна, «нежное, благоуханное и грациозное» чувство сочетается в ней с тонким психологизмом, с философским осмыслением ситуации, с выходом в перспективу будущего. В этих стихах нам не только открывается весь спектр переживаний лириче­ского героя, но порой и создается образ героини, раскрывает­ся ее внутренний мир, обрисовывается ее судьба.

Одно из таких произведений — элегия «Простишь ли мне ревнивые мечты». Стихотворение было написано в 1823 году и посвящено возлюбленной поэта, Амалии Ризнич.

Лирическое содержание элегии составляет любовь и рев­ность героя, его терзания и муки. Но постепенно в стихотво­рении проясняется и образ героини, Ее. Это происходит бла­годаря микросюжетам, развертывающимся в сознании лири­ческого героя.

Так, мы узнаем, что Она любит испытывать Его чувства, вызывая мучительные сомнения, терзания ревности:

Простишь ли мне мои ревнивые мечты,

Моей любви безумное волненье?

Ты мне верна: зачем же любишь ты

Всегда пугать мое воображенье?

Однако герой здесь еще уверен в чувствах возлюбленной: «ты мне верна» звучит здесь как утверждение. Одновременно признается и «неправомерность» собственной ревности: в ре­чи героя звучат извинительно-просительные интонации.

Затем мотив ревности усиливается. Поэт описывает пове­дение возлюбленной и пытается понять его мотивы:

Окружена поклонников толпой,

Зачем для всех казаться хочешь милой,

И всех дарит надеждою пустой

Твой чудный взор, то нежный, то унылый?

Однако здесь Он пока еще отчетливо понимает бесплод­ность своих подозрений: надежда, которую Она подает по­клонникам — «пустая». В дальнейшем герой как будто теря­ет контроль над ситуацией. В голосе его уже нет прежней уверенности, в чувствах — определенности.

Проясняя для читателя образ возлюбленной, герой одно­временно открывает и свои чувства. Каждый микросюжет здесь сопровождается определенным комментарием, выраже­нием своего отношения:

Мной овладев, мне разум омрачив,

Уверена в любви моей несчастной,

Не видишь ты, когда в толпе их страстной,

Беседы чужд, один и молчалив,

Терзаюсь я досадой одинокой;

Ни слова мне, ни взгляда. друг жестокий!

Рассказ героя и его впечатления создают в воображении читателя вполне определенный образ героини — гордой, рав­нодушной, бессердечной кокетки. Именно таково ее поведе­ние в свете:

Заводит ли красавица другая

Двусмысленный со мною разговор, —

Спокойна ты; веселый твой укор

Меня мертвит, любви не выражая.

Скажи еще: соперник вечный мой,

Наедине застав меня с тобой,

Зачем тебя приветствует лукаво.

Здесь уже и речи нет о верности. Герой уже почти подвер­гает сомнению саму возможность ответного чувства героини к нему, отдавая ее любовь другому:

Что ж он тебе? Скажи, какое право

Имеет он бледнеть и ревновать.

В нескромный час меж вечера и света,

Без матери, одна, полуодета,

Зачем его должна ты принимать.

Однако в конце стихотворения Он как будто возвращается к прежней уверенности: «Но я любим. » Однако в интонаци­ях героя — не уверенность, а скорее раздумье. Он пытается убедить себя в том, что ошибается в своих подозрениях — от­сюда последующая пылкость восклицаний, горячность:

Но я любим. Наедине со мною

Ты так нежна! Лобзания твои

Так пламенны! Слова твоей любви

Так искренно полны твоей душою!

«Чужая личность. „потеряна» для лирического героя, она распалась в его сознании на несовместимые противоре­чия души. Где истинное лицо героини — там, наедине с со­перником, или здесь, наедине с героем, — для него это роко­вой в своей неразрешимости вопрос», — пишет В. А. Грех­нев.

Лирический герой здесь не в состоянии объяснить поведе­ние возлюбленной. Она бессердечная, холодная кокетка в све­те — и нежная, любящая наедине. Завершается стихотворе­ние нежной просьбой к возлюбленной:

Мой милый друг, не мучь меня, молю:

Не знаешь ты, как сильно я люблю,

Не знаешь ты, как тяжко я страдаю.

В этом стихотворении Пушкин представляет нам два ха­рактера, два различных темперамента, два мироощущения, два отношения к жизни, возможно, полярных в некоторых своих гранях. Лирический герой предстает перед нами как искренний, непосредственный человек, пылкий влюбленный. Однако мышление и восприятие его не слишком гибки, он на­ходится в плену стереотипа обыденности.

В героине же мы тоже, вероятно, можем допустить и глу­бину чувства, и искренность, и ее верность возлюбленному. Однако в Ней есть и кокетство, и ум, и хитрость, и спокойст­вие, и самообладание. Мироощущение ее свободно от стерео­типов, поэтому поведение более гибко, многовариантно.

Элегия написана в форме монолога-размышления. Компо­зиционно стихотворение распадается на две части. Первая часть — описание поведения героини в свете. Вторая часть — описание поведения ее наедине с героем. Эти части противо­поставлены друг другу, как противопоставлены эти ситуации в сознании героя. Он не понимает мотивов поведения возлюб­ленной. Это непонимание, недоумение выражается в большом количестве вопросительных предложений в первой части эле­гии. Четыре из них начинаются со слова «зачем». Во второй части преобладают восклицательные предложения — герой пытается убедить себя в обманчивости своих первоначальных впечатлений. Этой же цели подчинена анафора:

Так пламенны! Слова твоей любви

Так искренно полны твоей душою!

Анафора присутствует и в финале стихотворения:

Не знаешь ты, как сильно я люблю,

Не знаешь ты, как сильно я страдаю.

Здесь повтор как бы снимает противопоставление первой и второй части стихотворения, подчеркивая силу чувств ге­роя. Эмоциональность размышлений героя подчеркивается большим количеством эпитетов: «ревнивые мечты», «безум­ное волнение», «надеждою пустой», «любви моей несчаст­ной», «чудный взор, то нежный, то унылый», «досадой оди­нокой», «друг жестокий», «нескромный час». Пытаясь прояс­нить ситуацию, герой все время обращается к возлюбленной: «друг жестокий», «мой милый друг».

Элегия «Простишь ли мне мои ревнивые мечты» по праву причислена к шедеврам пушкинской любовной лирики. Тон­кий психологизм, острота человеческих переживаний, глу­бинный философский подтекст — все это присутствует в пуш­кинском творении.

Степанов Н. Л. Лирика Пушкина. Очерки и этюды. М., 1974. С. 305—306.

Белинский В. Г. Сочинения Александра Пушкина. М., 1987. С. 260.

Грехнев В. А. Лирика Пушкина. О поэтике жанров. Горький, 1985. С. 228.

Жанр послания в творчестве А.С. Пушкина

Содержание

Глава первая. Жанр послания в допушкинской поэзии

1.1. Понятие послания и место послания в жанровой системе: зарождение, развитие и современный этап

1.2. Отличительные особенности русских посланий XVIII- начала XIX века

1.3. Жанр послания в творчестве поэтов-романтиков

Глава вторая. Послания Пушкина-лицеиста

2.1. Влияние Жуковского и Батюшкова на формирование дружеских посланий Пушкина

2.2. Тематическое разнообразие лицейских посланий Пушкина

2.3. Тема поэта и поэзии в лицейских посланиях Пушкина

Глава третья. Послания Пушкина зрелой поры его творчества

3.1. Послания периода южной ссылки поэта

3.2. Содержание «михайловских» посланий поэта

Выдержка из текста

Подводя итоги рассмотрения эволюции жанра послания в творчестве Пушкина, можно сделать следующие основные выводы:

1. Послание как один из жанров лирической поэзии привлекало Пушкина на всем протяжении его поэтического творчества. Это был жанр, который давал возможность поэту выразить свое отношение к’ самым разным сторонам общественной, социальной, литературной жизни своего времени. Через послание поэт отзывался на творческие устремления и открытия своих современников, — он обличал различные пороки общественно-нравстенного плана, выражал свои идеалы, надежды и сомнения.

2. Послание оказалось жанром, особенно часто культивируемым в ранний — лицейский — период жизни Пушкина. Его послания были созвучны творчеству великих современников — В.А. Жуковского и К.Н. Батюшкова, у которых на первых порах Пушкин учился. Но очень скоро, преодолев свое

ученичество, Пушкин занял в этом жанре (так же, как и во всей лирической

поэзии) вполне оригинальную и самостоятельную позицию. Начиная с

лицейского периода, послания становятся у Пушкина очень эффективным

средством выражения своего мнения по самым разным вопросам

общественной и личной жизни.

3.Усложнение общественно-литературной жизни в конце 10-х —

начале 20-х годов, увлеченность русских поэтов новой, романтической

поэзией привели к тому, что интерес Пушкина к данному жанру снизился. В его послания в эти годы стали проникать лирические, интимные мотивы, которые как бы «взрывали» традиционный жанр, делали его похожим на другие лирические стихотворения.

4.Еще более открытым для самых, разных общественно-

нравственных и литературно-эстетических вопросов стало послание с середины 20-х годов, когда Пушкин переходит к реалистически методам изображения жизни. В пушкинских посланиях дается в это время широкое изображение реального мира, отчетливо отражаются позиции авторского лица, дух критики, обращение к политическим проблемам времени. Отличительная особенность посланий этой поры — это совмещение в одном произведении самых разных тем и мотивов. Даже поэтические условности сочетаются в посланиях того времени с некоторыми элементами бытовой обстановки. Абстрактного человека, человека вообще послание заменило новым, частным человеком. Все это, вместе взятое, делало пушкинские послания неповторимыми образцами данного жанра лирики.

5.В последние четыре года своей жизни Пушкин написал только

несколько посланий. Но в них, как мы уже отмечали, поэт обратился к важнейшим проблемам общественного бытия, он откликался на самые сложные политические и философские вопросы, волновавшие передовую русскую общественность. И как всегда Пушкин был на острие самых актуальных и животрепещущих проблем русской жизни.

6.Пушкин — мастер русской поэзии оказалс таким же

непревзойденным мастером и жанра послания. Он сделал его сложным,

многоаспектным и необычайно выразительным жанром русской лирики.

Пушкин широко использовал в своих посланиях самые разнообразные

средства выразительности, которые позволяли поэту достигнуть высокой

степени емкости его образов, делали его послания запоминающимся фактом русской поэзии.

Из содержания настоящего дипломного сочинения явствует, что заявленная нами тема окончательно, конечно же, не решена, так как для этого потребуется и новая научная методология, и новые подходы к отбору и классификации источников (прежде всего — посланий), и более значительный объем исследования. Эта широкая и объемная набора будет, очевидно, выполнена в будущем.

Список использованной литературы

1.Аверинцев С.С. Историческая подвижность категории жанра: опыт периодизации. — М., 1986.

2.Антонова М.В. Древнерусское послание XIXIII веков: поэтика жанра. Автореф. дис. … доктора филол. наук. Орел, 1999

3.Антонова М.В. Многообразие жанровых форм древнерусского публицистического послания K.XVXVI в. Орел: Орловский гос. пед. институт, 1992

4.Афанасьев В. Свободной музы приношенье. М., 1988

5.Бабаев Э.Г. Творчество А.С. Пушкина. — М, 1988

6.Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. — М., 1975

7.Белинский В.Т. Собрание сочинений.: В 9-ти т. М., 1978. Т.3

8.Благой Д.Д. Мастерство Пушкина. — М., 1995

9.Бройде М.Г. Читая Пушкина. М, 1999

10.Бройтман С.Н. Историческая поэтика: Учебное пособие. М.: РГГУ, 2001

11.Гинзбург Л. О лирике М.: Наука, 1989

12.Городецкий Б.П. Лирика Пушкина. — М., 1979

13.Грехнев В.А. Дружеские послания пушкинской поры как жанр // Горький, 1977

14.Грехнев В.А. Дружеское послание пушкинской поры как жанр.// Болдинские чтения. — Горький, 1978.

15.История русской поэзии: В 2-х т. / Отв. ред. Б.П. Городецкий. — Л., 1986.T. 1; Пушкинская энциклопедия: 1799-1999 / Гл. ред. Б.П. Городецкий. — М., 1999

16.Коровин В.И. Лирические и лиро-эпические жанры в художественной системе русского романтизма. Автореф. дис… докт. филол. наук. — М., 1982

17.Краткая литературная энциклопедия / Под ред. А.А. Суркова. В 5 т. — М., 1964. Т. 2.

18.Кулешов В.П. Жизнь и творчество А.С. Пушкина. — М., 1987

19.Левинтова Е.Н. Существующие и возможные гереневтические подходы к вопросу о жанре // Общая стилистика и филологическая герменевтика. Тверь, 1991

20.Лейдерман Н.Л. Движение времени и законы жанра. Свердловск, 1982

21.Лотман Ю.М. А.С. Пушкин. — М., 1983

22.Майтт Е.А. Пушкин: Жизнь и творчество. — М., 1981

23.Мейлах Б.С. Пушкин и его эпоха. — М., 1958

24.Мерзляков А. Ф. Речь о начале, ходе и успехах словесности // Русские эстетические трактаты первой трети XIX века: §2-х т. — М., 1974. Т.1.

25.Мончева Л.Н. Апостолическое письмо в становлении художественно-эстетической традиции средневековой литературы // ТОДРЛ. Л., 1989. Т. 42

26.Непомнящий В.С. Лирика Пушкина как духовная биография. М., 2001

27.Пименова А.Н. Жанровая система русской литературы. М.: Ол-ма-пресс, 2005

28.Пронин В.А. Теория литературных жанров: Учебное пособие. — М., 1999

29.Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: в 10-и т. М., 1962. Т.1

30.Пушкин: Итоги и проблемы изучения / Под ред. Б.П. Городецкого, Н.В. Измайлова, П.С. Мейлаха. — М.; Л., 1968

31.Скатов Н.Н. Русский гений. — М., 1987

32.Слонимский А.Л. Мастерство Пушкина. — М., 1963

33.Степанов Н.Л. Лирика Пушкина. — М., 1974

34.Тамарченко Н.Д. Теория литературных родов и жанров. Эпика. — Тверь, 2001

35.Томашевский Б.В. Жанровое разнообразие современной русской литературы. М., 2007

36.Томашевский Б.В. Пушкин: В 2-х т. — М., 1990, т.1

37.Томашевский Б.В. Теория литературы. Поэтика: Учебное пособие. — М., 1999

38.Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. М., 1997.

39.Фомичев С.А. Поэзия Пушкина: творческая эволюция. — Л., 1986

40.Худошина Э.И. Жанр стихотворной повести в творчестве А.С. Пушкина. — Новосибирск, 1987

41.Чернец Л.В. Литературные жанры (проблема типологии и поэтики). — М., 1982

42.Чубукова К.В. Жанр послания в творчестве Пушкина — лицеиста // Русская литература. 1984, №1

Грехнев лирика пушкина о поэтике жанров

1. История создания произведения.

2. Характеристика произведения лирического жанра (тип лирики, художественный метод, жанр).

3. Анализ содержания произведения (анализ сюжета, характеристика лирического героя, мотивы и тональность).

4. Особенности композиции произведения.

5. Анализ средств художественной выразительности и стихосложения (наличие тропов и стилистических фигур, ритмика, размер, рифма, строфика).

6. Значение стихотворения для всего творчества поэта.

Первоначальный вариант стихотворения «К морю» был написан А.С. Пушкиным в южной ссылке, в Одессе. Возвратился к этому посланию поэт уже в «новой» ссылке – в Михайловском, в 1824 году. Реминисцентными источниками произведения стали одна из песней поэмы Дж. Байрона «Паломничество Чайльд-Гарольда», а также элегия В.А. Жуковского «Море».

Стихотворение «К морю», которое мы можем отнести к пейзажной лирике с элементами философской медитации, завершает собой романтический период творчества Пушкина. В этом произведении весьма ощутимы элегические мотивы. Вместе с тем произведению присущи жанровые черты послания.

В начале стихотворения преобладает личностный, конкретно-биографический аспект. Чувство грусти возникает у поэта при расставании с морем:

Прощай, свободная стихия!
В последний раз передо мной
Ты катишь волны голубые
И блещешь гордою красой.

Далее нам открывается мироощущение лирического героя. Море для него – «свободная стихия», как и мир человеческой души.[18 — Грехнев В.А. Лирика Пушкина. О поэтике жанров. Горький, 1985, с. 138, с. 142.] Именно потому оно так притягивает к себе:

Как друга ропот заунывный,
Как зов его в прощальный час,
Твой грустный шум, твой шум призывный
Услышал я в последний раз.

Море своенравно и прихотливо, как и человеческие порывы. Оно непредсказуемо, как и тайные душевные желания. Море может быть тихим, умиротворенным, но может быть и грозным, несущим гибель человеку:

Смиренный парус рыбарей,
Твоею прихотью хранимый,
Скользит отважно сквозь зыбей:
Но ты взыграл, неодолимый,
И стая тонет кораблей.

Точно так же гибнет человек, отдавшийся во власть стихии страстей, безумных желаний, импульсивных порывов. Однако образ моря символизирует здесь не только мир человеческой души, но и судьбу. Она так же своенравно играет людьми, неся и радость, и неожиданную гибель. С непредсказуемой морской стихией Пушкин сравнивает и любовь, страсть, сильное чувство, подчиняющее себе все устремления и поступки. Однако любовь нередко сковывает волю человека, становится своеобразным пленом души, вдохновенья:

Ты ждал, ты звал…я был окован;
Вотще рвалась душа моя:
Могучей страстью очарован,
У берегов остался я…

Исследователи неоднократно отмечали нарушение грамматических норм в обращении поэта к морю. «Ты ждал, ты звал…» – Пушкин обращается «к морю», используя мужской род, хотя существительное «море» – среднего рода.

В этих стихах еще преобладают чувства и эмоции, а затем мысль лирического героя устремляется в исторический план. Романтический образ вольной, свободной стихии пробуждает в сознании его мысль о человеке с необыкновенной судьбой – Наполеоне, нашедшем свою смерть рядом с морем, на острове Святой Елены:

Один предмет в твоей пустыне
Мою бы душу поразил.
Одна скала, гробница славы…
Там погружались в хладный сон
Воспоминанья величавы:
Там угасал Наполеон.

Другой романтический герой в стихотворении – поэт Байрон. Наполеон и Байрон… Пушкин недаром связывает два этих образа воедино. Байрон много писал о Наполеоне, его очень интересовала личность полководца. Таким образом, мотив грусти, возникающий в начале стихотворения, проходит через исторический экскурс поэта: Пушкин вспоминает о гибели Наполеона, о смерти Байрона.

Затем мотив этот через личностные переживания выходит на внесюжетный, внеличностный, философский план:

Мир опустел…Теперь куда же
Меня б ты вынес, океан?
Судьба людей повсюду та же:
Где благо, там уже на страже
Иль просвещенье, иль тиран.

Характерно, что здесь поэт тиранию приравнивает к просвещению. Однако под «просвещеньем» здесь подразумевается «культура», мир цивилизации, лишивший человека свободы и естественности душевных движений. В понимании поэта цивилизация является «тираном», насильственно вмешивающимся в свободное течение человеческой жизни. Противопоставление цивилизованного мира и человека миру природы всегда было характерно для пушкинского творчества (Пленник и Черкешенка, Алеко и старый цыган, Онегин и Татьяна). В данном стихотворении мотив природы лишь угадывается: он выступает здесь альтернативой «просвещенью» и тирании, той несбыточной мечтой, о которой поэт вопрошает океан.

Заканчивается стихотворение жизнеутверждающе. Прощаясь с морем, поэт обещает хранить образ свободной стихии в своей душе, соответствовать идеалу естественного, природного человека:

В леса, в пустыни молчаливы
Перенесу, тобою полн,
Твои скалы, твои заливы,
И блеск, и тень, и говор волн.

Образ моря, могучей, вольнолюбивой стихии порождает в сознании героя мысль о свободе. Затем возникает антитеза (свобода-несвобода, плен). Тема плена будит мысль о судьбе Наполеона, ставшего пленником острова Святой Елены. Один романтический герой порождает воспоминанье о другом романтике – поэте Байроне. Все эти мысли синтезируются в сознании лирического героя в некое философское раздумье о мире и человеческих судьбах. В финале стихотворения вновь возникает образ моря. Мы можем говорить о кольцевой композиции произведения.

Стихотворение написано четырехстопным ямбом, катренами (кроме трех строф-пятистиший), рифмовка – перекрестная. Поэт использует различные средства художественной выразительности: эпитеты («волны голубые», «гордою красой», «путь беспечный», «хладный сон», «пустыни молчаливы»), сравнения и анафоры («Как друга ропот заунывный, Как зов его в прощальный час, Твой грустный шум, Твой шум призывный Услышал я в последний раз», «Как ты, могущ, глубок и мрачен, Как ты ничем не укротим»), перифразы («Прощай, свободная стихия!», «Моей души предел желанный!», «Он был, о море, твой певец»), бессоюзие («Как я любил твои отзывы, глухие звуки, бездны глас»), метафоры («я был окован»), инверсию («У берегов остался я…», «Он духом создан был твоим»), риторический вопрос («О чем жалеть? Куда бы ныне Я путь беспечный устремил?»). Также поэт употребляет и обращения («свободная стихия» «Моей души предел желанный»), благодаря которым создается впечатление неспешного, душевного разговора с морем. В начале стихотворения поэт употребляет несложный синтаксис – простые предложения, в составе которых есть сравнения, однородные члены, причастные обороты. Затем мы находим сложные предложения: союзные, сложносочиненные и бессоюзные. Усложнение синтаксиса знаменует углубление основной темы произведения. Раздумье о судьбах героев-романтиков включает, кроме простых предложений, осложненных причастным оборотом или однородными членами, односоставное номинативное предложение («Одна скала, гробница славы…»), сложные бессоюзные предложения, определенно-личные предложения с однородными членами. Сложные бессоюзные предложения здесь призваны раскрыть образы Наполеона и Байрона, подчеркнуть яркость, насыщенность, значительность их жизни («Там погружались в хладный сон воспоминанья величавы: Там угасал Наполеон»), их внутреннее родство со свободной стихией моря («Шуми, волнуйся непогодой: Он был, о море, твой певец»). В стихотворении поэт использует славянизмы («глас», «рыбарей», «брег», «вотще»), слова высокого стиля («почил», «властитель наших дум», «венец», «тиран», «благо»). Замечателен и фонетический строй произведения. Уже в первой части мы встречаем аллитерации и ассонансы:

Прощай, свободная стихия!
В последний раз передо мной
Ты катишь волны голубые
И блещешь гордою красой.

Во второй части стихотворения также встречаются аллитерации и ассонансы: здесь часто встречаются шипящие «ш», «щ», «ч», протяжные гласный «у», звонкий «р». Кроме того, мы можем отметить повтор звуков «л» и «о», имитирующий плеск волн:

В леса, в пустыни молчаливы
Перенесу, тобою полн,
Твои скалы, твои заливы,
И блеск, и тень, и говор волн.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: