Георгий Эфрон и Всеволод Багрицкий: параллели жизни и творчества

Они жили в одно время. Общались в разные годы с одними и теми же людьми. Однако не встретились. Параллельные линии земных судеб Георгия Эфрона и Всеволода Багрицкого не пересеклись, но пересеклись творческие – а это главное. Оба вели дневники, которые были изданы только спустя десятилетия после их смерти. Дневник Георгия Эфрона увидел свет в 2004 году в издательстве «Вагриус». А книга Всеволода Багрицкого «Дневники, письма, стихи» — в 1964 году в издательстве «Советский писатель». Составителем книги Багрицкого являлись его мать Лидия Густавовна Суок и Елена Боннер (будущая жена академика Сахарова). Книга получила премию Ленинского комсомола и давно стала библиографической редкостью.

Таким образом, объектом исследования являются письма и дневники Георгия Эфрона и Всеволода Багрицкого. В исследовании сделана попытка проследить типологические связи двух творческих личностей. Научная новизна работы состоит в аналитическом освещении творческих контактов Георгия Эфрона и Всеволода Багрицкого.

Свой дневник Георгий (или Мур, как его называли в семье) начал вести в июне 1939 г. сразу после приезда с матерью в СССР 14-летним мальчиком. Однако его болшевский «Дневник № 1» был утрачен вместе с бумагами сестры, Ариадны Сергеевны, при ее аресте 27 августа 1939 г. «Дневник № 2» начинается 4 марта 1940 г. в подмосковном Голицыне. А Всеволод стал писать дневник в конце 1939 года в 17 лет.

Вот как он его начинает: «Никогда не вел никаких дневников, да и вести не собираюсь. Просто решил записывать отдельные свои мысли, сюжеты, воспоминания» [1; 47]. И сразу же звучит лейтмотив смерти: «Мне скоро восемнадцать лет, но я уже видел столько горя, столько грусти, столько человеческих страданий, что мне иногда хочется сказать людям, да и самому себе: зачем мы живем, друзья? Ведь все равно «мы все сойдем под вечны своды». Так вот (опять увлекся), я стал задумываться о происходящем, искать начало и конец, определенную закономерность событий. Увы, мне стало еще тяжелее. Тоска. Тоска. Мне по-настоящему сейчас тяжело. Тяжело от одиночества, хотя я уже постепенно привыкаю к нему» [2; 51].

Дневники Георгия Эфрона и Всеволода Багрицкого – прежде всего психологические документы, лейтмотивом которых является — одиночество, определившееся их сложной судьбой. И Георгий Эфрон, и Всеволод Багрицкий родились в семьях литераторов. Георгий Эфрон появился на свет 1 февраля 1925 года в пригороде Праги – Вшенорах в семье Марины Цветаевой и Сергея Эфрона, Всеволод Багрицкий – 19 апреля 1922 года в Одессе в семье Эдуарда Багрицкого и его жены Лидии Багрицкой (урожд. Суок).

Детство, формирование личности

Детство Георгия Эфрона проходило во Франции, в Париже – центре зарубежной русской культуры, куда его семья переехала, когда ему не было и года. Мур французским языком владел как родным, он думал на нем, но не забывал и русского, а по вечерам занимался с матерью немного и немецким.

Именно во Франции он сформировался как личность, вырос. Франция — это был воздух, которым он дышал, это была культура, которую он впитывал, и без которой потом себя уже не мыслил.

К шестнадцати годам Георгий прочитал всего Анатоля Франса и Жюля Ромэна, выучил наизусть Стефана Малларме, переводил романы Жоржа Сименона и делал заметки на полях экзистенциалистического романа Ж.- П. Сартра «Тошнота». Кстати, это была его любимая книга, по которой он позже тосковал в Ташкенте.

В письме к другу семьи Самуилу Гуревичу из Ташкентской эвакуации от 8 января 1943 года есть замечательные строки: «Дорогой Франции тоже плохо пришлось, и я себе не мыслю счастия без ее восстановления, возрождения. И последняя мысль моей свободной жизни будет о Франции, о Париже, которого не могу, как ни стараюсь, которого никак не могу забыть» [3, 110]. Такие слова могли принадлежать только настоящему французу, патриоту своего Отечества. «Парижским мальчиком» назовет Мура Анна Ахматова, которая была вместе с ним в эвакуации в Ташкенте. Мальчик отчаянно пытался стать советским, найти среду, друзей, но это ему так и не удалось.

О детстве Всеволода известно гораздо меньше. Он родился в Одессе. Обе сестры его матери Лидии Густавовны вышли замуж за писателей. Ольга стала женой писателя Юрия Олеши, Серафима – поэта Владимира Нарбута. Детство проходило в творческой атмосфере.

Когда мальчику было три года, друг семьи писатель Валентин Катаев увез Эдуарда Багрицкого в Москву. В 1926 году семья Багрицких поселилась в г. Кунцево. Началась московская жизнь Севы. Ребенок рос энергичным, бодрым, что не могло не радовать отца. У Багрицкого в стихах много о Всеволоде: «Всеволоду», «Разговор с сыном», «Папиросный коробок». И твердая убежденность в лучшем будущем для Всеволода. Но строки стихов отца, написанные в 1927 г., для нас звучат горькой иронией (см. Примечание №1).

Позже в начале 30- х годов семья получает квартиру в Москве в Камергерском переулке в писательском доме. Здесь поселилось более 40 семей советских писателей и поэтов, драматургов и литераторов, среди которых были: Андрей Платонов, Всеволод Вишневский, Корнелий Зелинский, Лидия Сейфуллина, Михаил Светлов, Марк Колосов, Вера Инбер, Николай Асеев, Юрий Олеша и многие другие.

Он упал в начале боя,
Показались облака…
Солнце темное лесное
Опускалось на врага.

Он упал, его подняли,
Понесли лесной тропой…
Птицы песней провожали,
Клены никли головой.

Это пророческое стихотворение написал сын известного поэта Эдуарда Багрицкого Всеволод в 1938 году.

Так же, как и сын Марины Цветаевой Георгий Эфрон, Всеволод погиб в 19 лет, а его фронтовая жизнь исчислялась всего 34 днями.

Я знаю, ты с чистою кровью рожден,
Ты встал на пороге веселых времен!

Источники и литература:

1. Багрицкий В. Э. Дневники, письма, стихи. – М.: Советский писатель, 1964. — 128 с.

2. Багрицкий В. Э. Дневники, письма, стихи. – С. 51.

3. Эфрон Г.С. Письма. 2-е изд. / Подгот. текста, предисл. и примеч. Е.Б. Коркиной. – М.: Дом-музей Марины Цветаевой, Королев: Музей М.И. Цветаевой в Болшеве, 2002. – 240 с.

4. Эфрон Г. С. Дневники: в 2 т. — Т. 1.- 1940-1941 годы/ Подгот. текста, предисл., примеч. Е. Коркиной, В. Лосской. – М.: Вагриус, 2004. – 560 с.

5. Швейцер В. А. Быт и бытие Марины Цветаевой. – М.: Интерпринт, 1992. – 544 с.

6. Швейцер В. А. Быт и бытие Марины Цветаевой. – С. 489.

7. Эфрон Г. С. Дневники: в 2 т. — Т. 1.- 1940-1941 годы. – С. 252.

8. Эфрон Г.С. Письма. – С. 41.

9. Эфрон Г. С. Дневники: в 2 т. — Т. 1.- 1940-1941 годы. – С. 19.

Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома
—Феодосия Цветаевых
—Коктебельские вечера
—Гостиная Цветаевых
—Марина Цветаева
—Анастасия Цветаева
— «Я жила на Бульварной» (АЦ)
—Дом-музей М. и А. Цветаевых
—Феодосия Марины Цветаевой
—Крым в судьбе М. Цветаевой
—Максимилиан Волошин
—Василий Дембовецкий
— —Константин Богаевский
—Литературная гостиная
—Гостевая книга музея
Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей
—Хронология М. Цветаевой
—Хронология А. Цветаевой
—Биография М. Цветаевой
—Биография А. Цветаевой
—Исследования и публикации
—Воспоминания А. Цветаевой
—Документальные фильмы
—Цветаевские фестивали
—Адрес музея и контакты
—Лента новостей музея
—Открытые фонды музея
—Музейная педагогика
—Ссылки на другие музеи

© 2011-2018 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым «Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник «Киммерия М. А. Волошина»

Марин Цветаев

Московская любовь парижского мальчика

…Родился 1 февраля 1925 года в Праге, почти четырнадцать лет провел во Франции. В 1939 году приехал вместе с матерью в Советский Союз. Пережил арест сестры Ариадны, арест отца (о его гибели он так и не узнает), самоубийство матери, две эвакуации и, наконец, был призван в Красную армию. Погиб в июле 1944-го на 1-м Прибалтийском фронте во время знаменитой операции «Багратион».

. А короткая жизнь была гораздо интереснее этой справки. В истории литературы Георгий Эфрон остался под домашним именем Мур. Уже внешность Мура изумляла окружающих. Высокий, крупного телосложения, в пятнадцать лет он казался по меньшей мере двадцатилетним. Манеры, привычки Мура выделяли его не меньше. Высокий, элегантно одетый, даже в московскую жару он носил костюм с галстуком. Для молодого человека тех лет – редкость. Москвичи тогда одевались скромно. Толстовки, простые рубахи, безрукавки, рабочие блузы, пролетарские кепки. Даже советская элита внешне мало отличалась от простых горожан. Роскошно одевались только некоторые актрисы МХАТа и Большого театра, да жены больших начальников, партийных, военных и хозяйственных. Зато их мужья носили полувоенные или военные френчи и гимнастерки, ничего лишнего.

Когда Мур со своим другом Митькой (Дмитрием Сеземаном) болтали по-французски, читали стихи Верлена и Малларме, прохожие оглядывались – иностранцы! В предвоенной Москве иностранец был редким, экзотичным явлением, как попугай в заснеженном русском лесу. Не только случайные прохожие принимали Мура за иностранца. Это было едва ли не общее мнение. «Не наш», – выдохнет Мария Белкина, будущий биограф Цветаевой. «Парижским мальчиком» назовет Мура Анна Ахматова. Одноклассники единодушно признают Георгия Эфрона «французом», хотя в его жилах не было ни капли французской крови.

Любопытно, что все столь же единодушно признавали его необыкновенное сходство с матерью. Отец в шутку сказал о Муре: «Марин Цветаев». «В комнату вошла молодая, розовощекая, стройная Марина в брюках», – напишет о Муре все та же Белкина, только вот настоящую Марину она парижанкой не считала: «Столько лет прожила за границей, в Париже – и ничего от Запада. Все исконно русское и даже не городское, а скорее что-то степное, от земли…» – записала она в дневнике.

А Мур вовсе не хотел французом оставаться. Он приехал в Советскую Россию, чтобы стать советским человеком. О своем новом отечестве Мур знал очень много. Марина Ивановна читала ему русские книги, Сергей Яковлевич водил на советские кинокартины. Родители внушали Муру, что во Франции он только эмигрант, что его родина в России. Товарищи по католическому колледжу считали Мура русским. Казалось бы, самой судьбой ему предназначено жить в Советском Союзе.

Жизнь в СССР не сразу разочаровала его. Даже советская бедность, бытовая неустроенность не слишком смущали Мура, ведь и во Франции семья Эфрон жила бедно. Одно время Цветаева подбирала на рынке овощи, упавшие с лотков. Правда, Мура удивили простые советские люди, квартирные хозяева, соседи по коммуналке: «Странно – люди живут в Советском Союзе – а советского в них ни йоты. Поют пошлятину. О марксизме не имеют ни малейшего представления», – записал он в дневнике.

Но вообще-то Мур редко обращал внимание на такие мелочи. Его занимали литература (французская и русская) и мировая политика. В Европе уже шла война. Мур добросовестно, день за днем, отслеживал события на Западном фронте, в Норвегии, на Балканах, в Эфиопии: «Вообще, больше всего меня интересует международное положение и мировая политика. Кто кого одолеет в Африке? Говорят, в недалеком будущем там начнется сезон дождей».

Нечего и говорить, что такой странный, нестандартно мыслящий молодой человек был одинок. Мур во всех отношениях перерос сверстников. В их глазах он оставался парижанином, «мусье». Уже в Ташкенте, в школе для эвакуированных, его будут звать Печориным, но ведь и Печорин – человек одинокий. Впрочем, изгоем Мур тоже не был. Он учился в подмосковном Голицыне, затем в паре московских школ, наконец, в Ташкенте. Нигде его не унижали, не преследовали, клеймо «сын врага народа» (Сергея Эфрона арестовали в октябре 1939-го, расстреляли в августе 1941-го) счастливо миновало Мура.

В свою очередь, Мур старался стать «своим», советским и русским (эти понятия, по крайней мере первые два года пребывания в СССР, для него сливались), изо всех сил. Арест отца и сестры как будто не повлиял на его убеждения. До осени 1941-го он оставался убежденным коммунистом (хотя не состоял даже в комсомоле). В дневнике Мур не устает писать одно и то же: надо жить настоящим, «жить советской действительностью». «Митька опять французит», – ругал Мур своего единственного друга, такого же русского парижанина, как сам Мур.

Георгий Эфрон настолько хотел стать советским, что и вкус свой, и взгляды пытался подчинить общепринятым. Неспортивный («руки как у девушки»), увиливавший от обязательной тогда для старшеклассников военной подготовки, Мур начинает ходить на футбол, потому что футбол любили, как ему казалось, все нормальные советские молодые люди. Эстет, ценитель Бодлера и Малларме хвалил «Как закалялась сталь». Хуже того, он даже поддержит критика Зелинского, когда тот разругает стихи Марины Ивановны за «формализм и декаденс». Мур поддакивает советскому критику: «Я себе не представляю, как Гослит мог бы напечатать стихи матери – совершенно и тотально оторванные от жизни и ничего общего не имеющие с действительностью».

Вообще с матерью он был суров. Она называла сына «Мур, Мурлыга». Сын называл ее «Марина Ивановна». О Цветаевой он писал очень мало.

Помимо политики и литературы, Мура интересовали друзья и женщины. У него не было ни тех, ни других. Митька долгое время казался Муру слишком парижским, слишком французским. «Марин Цветаев» хотел подружиться с настоящим советским человеком: «В Москве у меня совершенно нет друзей», «…это довольно ненормальное явление: 15-летний молодой человек Советской страны не имеет друзей!». Такие жалобы много раз повторяются в дневниках 1940-1941-го. Появлялись знакомые, товарищи, но не друзья.

О женщинах Мур знал больше, чем его одноклассники, по крайней мере в теории. Георгий сетовал, что Марина Ивановна недостаточно просветила его на сей счет, но ведь в распоряжении молодого человека было сколько угодно сведений, от «Декамерона» до французских порнографических журналов, что свободно гуляли по рукам учеников католического колледжа Маяра в Кламаре, где Мур учился несколько лет. Московским девочкам нравился взрослый и элегантный Георгий Эфрон, а Георгий мечтал поскорее потерять свой fleur d’oranger (цветок апельсинового дерева, цветок невинности – разг. фр.). Но перевести теорию в практику не решался. Взрослые женщины были недоступны, сверстницы – малоинтересны. Мур оказался разборчив. К тому же его вкус сформировался в другой стране: «Во Франции за такой не волочились бы», – пишет он об однокласснице, за которой ему советовали поухаживать. Нет, Мур ценил себя высоко: «Для меня нужна девушка во сто раз красивей, и умнее, и очаровательнее».

Нашел ли он такую? По крайней мере, ему показалось, что нашел. Имя Вали Предатько впервые упомянуто в дневнике Мура 17 мая 1941-го: «Вчера звонила эта девица. Я узнал ее голос – я теперь знаю, кто она: это Валя Предатько… Мы с ней пресимпатично разговаривали. Вообще, она мне нравится – она остроумна и в известной степени привлекательна».

Мур и Валя учились в одной школе, Мур в 8-м, Валя – в 9-м классе. За неуспеваемость ее оставили на второй год, так что осенью 1941-го Мур и Валя стали бы одноклассниками. А пока, в мае – июне 1941-го, их роман счастливо развивался. Роман был по-советски целомудрен, пожалуй, что чересчур целомудрен: «Я даже ее ни разу не взял под руку. И я с ней на «вы». Она тоже, кстати».

Свой «цветочек» Мур так и не потерял, в «парижском мальчике» было слишком мало страсти и слишком много рассудочности. Впрочем, может быть, Вале и Муру просто помешала война? Во второй половине июня их роман был в разгаре. Несколько дней Мур вел дневник только по-французски, что было признаком сильного душевного волнения. Через месяц Марина Ивановна увезет Мура из Москвы. Он вернется в столицу осенью 1941-го и встретит Валю, с которой пару месяцев лишь обменивался редкими письмами. Но интерес к ней Мура будет уже вполне меркантильным: «Завтра буду ей звонить. Она работает на хлебопекарном заводе; возможно, что это мне поможет в смысле получения хлеба». Впрочем, и в лучшие времена Валя платила за Мура, покупала ему билеты на футбол. Но чувства Вали к Муру не совсем угасли. Она будет уговаривать Мура не уезжать из Москвы (напрасно), будет посылать ему в Ташкент деньги, однако Мур отнесется к ней холодно.

Зададим вечный вопрос: если бы не было войны, не было панического бегства в Елабугу, самоубийства Марины Цветаевой, не было страшных московских дней в октябре 1941-го, как мог сложиться их роман? Боюсь, что сложился бы точно так же. Мур как будто наткнулся на стеклянную стенку. Мур и Валя выросли в разных мирах. Для сына Марины Цветаевой Валя Предатько была слишком «простой», девушке не хватало европейской культуры, которую так ценил Мур. Шестнадцатилетний мальчик пытался «перевоспитать» семнадцатилетнюю москвичку, сделать ее похожей на себя: «Уже поздно!», – говорила Валя. Умный, рационально мыслящий Мур должен был согласиться: «Попытки изваять из Вали образ, немного похожий на меня, обречены на неудачу, потому что противоестественны и неорганичны».

Лето – осень 1941-го положили конец иллюзиям Мура. Вынужденное знакомство с русской провинцией, с бедностью и неустроенностью жизни за пределами Москвы, гибель Марины Ивановны – все это потрясло парижского мальчика, заставило совершенно переменить взгляды на жизнь, на окружающих, на собственное предназначение, наконец. Мур потерял розовые очки. Последней каплей стал октябрь 1941-го. Немцы замкнули окружение под Вязьмой. Несколько дней между Москвой и наступающим вермахтом практически не было советских войск. Паника в Москве, сгоревшие партбилеты, сожженные собрания сочинений Ленина, Маркса и Энгельса: «День 16 октября был открытием, который показал, насколько советская власть держится на ниточке». Великая иллюзия кончилась.

Отныне коммунисты станут для Мура просто «красными», Красную армию он будет называть иронично: «Red Army». А главное, у Мура пропадет желание быть советским человеком. К СССР и ко всему советскому он начнет относиться насмешливо, а то и враждебно. Забросит навсегда мечты об интеграции в советское общество, о советских друзьях. Любовь к Советской стране угаснет, как угасло и его увлечение Валей.

Новой мечтой Мура станет возвращение в Париж. Теперь он станет жить воспоминаниями о прекрасной Франции. Часами Мур слушает французское радио, не только потому, что продолжает интересоваться мировой политикой, – ему просто приятно слышать французские голоса. Генерал де Голль в Алжире интересует его куда больше, чем битва на Курской дуге.

В эвакуации, в голодном Ташкенте, Мур наконец-то находит свое призвание. Теперь он хочет посвятить жизнь пропаганде французской культуры в России и русской культуры во Франции. Лучшего занятия нельзя было и придумать для Георгия Эфрона: «Я русский по происхождению и француз по детству и образованию», – писал он. Мур начинает роман «Записки парижанина», задумывает «Историю современной французской литературы», литературы, которую он считал лучшей в мире.

. Мур поступает в Литературный институт на отделение переводчиков, но литературоведом и переводчиком он не стал. Литинститут не давал отсрочки от службы в армии. Мура ждал фронт, бои с немцами и безымянная могила у деревни Друйки, где русский парижанин, сын Марины Цветаевой принял последний бой.

Сергей БЕЛЯКОВ, «Частный корреспондент»

Сын марины цветаевой георгий эфрон

Краткая биография Марины И. Цветаевой (8 октября 1892 — 31 августа 1941).

Марина Ивановна Цветаева — выдающаяся русская советская поэтесса, автор прозаических произведений, переводчик — родилась 8 октября (26 сентября по ст. ст.) 1892 г. в Москве. Ее отцом был профессор университета, авторитетный филолог и искусствовед. Мать, имевшая польско-немецкое происхождение, была пианисткой и мечтала, чтобы дочка пошла по ее стопам. Будучи одаренным ребенком, в 4 года научившись писать, Марина в 6 лет стала сочинять стихи, в том числе на немецком и на французском. Детство девочки связано с Москвой и Тарусом. В Москве она являлась воспитанницей частной женской гимназии, где и получила начальное образование. Мать тяжело болела, в связи с чем семья немало времени проводила в Швейцарии, Италии, Германии. В пансионах этих стран Цветаева училась в 1902-1905 гг.

Дебютный стихотворный сборник — «Вечерний альбом» — увидел свет осенью 1910 г. Он был опубликован за собственные средства и одобрен такими известными людьми, как Гумилев, Брюсов и М. Волошин; с последним Цветаеву объединяла дружба. В том же году появилась первая литературно-критическая статья Цветаевой. Раннее творчество поэтессы испытало заметное влияние В. Брюсова, М. Волошина, Н. Некрасова, однако ее поэзия говорила о растущей оригинальности и самобытности. Впоследствии она не стала последователем ни одного из литературных течений.

На даче Волошина в Коктебеле состоялось знакомство Цветаевой с ее будущим супругом Сергеем Эфроном, женой которого она стала в 1912 г.; в этом же году у них появилась старшая дочь Ариадна. В 1913 и в 1915 гг. выходят очередные поэтические сборники, свидетельствующие о ярком поэтическом таланте Цветаевой. В 1914 г. в жизни Цветаевой разразилась, по ее собственным словам, первая катастрофа — романтическая связь с Софией Парнок, из-за которой у Цветаевой серьезно ухудшились отношения с мужем. В 1916 г. их семейная жизнь наконец наладилась.

Октябрьская революция 1917 г. была воспринята Цветаевой как катастрофа, восстание сил сатаны. Послереволюционные годы и период гражданской войны стали чрезвычайно сложными в биографии поэтессы. Из-за голода и лишений они были вынуждены отдать в приют маленькую дочь, которая там умерла. Сергей Эфрон ушел в белую Добровольческую армию, и на протяжении нескольких лет от него не приходило ни единой весточки. Марина Ивановна и Ариадна жили не только в голоде и холоде, но и страдали от одиночества. В литературной среде Цветаева, как и раньше, была сама по себе, статус супруги белого офицера вынуждал жить в постоянном напряжении, и положение усугублялось ее прямотой, резкостью характера. Она писала произведения, сочувствующие белому движению (в частности, цикл «Лебединый стан»), и на публичных вечерах декламировала их, не скрываясь.

Сергей Эфрон после разгрома армии Деникина обосновался в Праге и поступил в местный университет. В мае 1922 г. Цветаева и ее дочь Ариадна получили разрешение уехать за границу. Пожив немного в Берлине, семья на три года переехала в Чехию, в предместье Праги. Годы эмиграции были наполнены всевозможными проблемами, постоянной нуждой и сильной ностальгией. За весь эмигрантский период биографии время пребывания в Чехии при всех тяготах стало для Цветаевой самым приятным. Она навсегда влюбилась в эту страну, именно там впервые увидел этот мир их сын Георгий. Кроме того, подъем наблюдался и в творчестве, был опубликован целый ряд книг, в частности, «Стихи к Блоку», «Царь-девица», «Психея» и др. После него последовал заметный спад в количестве публикаций.

В 1925 г. Эфрон и Цветаева переехали в Париж, однако во французской столице поэтесса испытывала дискомфорт, что было связано с деятельностью ее супруга. В адрес Эфрона раздавались обвинения, что он являлся агентом НКВД, принимал участие в заговоре против сына Троцкого, Л. Седова. Несмотря на это, Марина Цветаева продолжала интенсивно писать, и именно в эмиграции было написано большинство ее сочинений, причем не только стихи и поэмы, но и эссе («Мой Пушкин», «Искусство при свете совести»), очерки мемуарного характера («Повесть о Сонечке», «Дом у старого Пимена»), трагедии «Федра» и «Ариадна» с использованием сюжетов античных трагиков, воспоминания о А. Белом, М. Волошине, М. Кузмине. Именно прозаические сочинения преобладали в ее творчестве в 30-х гг., и именно проза пользовалась в эмигрантской среде большей популярностью, нежели стихи. В большинстве своем творения эмигрантских лет не были изданы. «После России», состоявший из стихов 1922-1925 гг. и вышедший в Париже в 1928 г., стал последним прижизненным ее стихотворным сборником.

Сама Цветаева определяла причины преследовавших ее неудач в эмиграции чужеродностью среды, тем, что она была и оставалась по духу русским человеком. Отношения с эмигрантами у нее действительно не складывались: вначале она была для них своей, но затем оказалась в одиночестве — во многом из-за независимости, фанатичного увлечения поэзией, бескомпромиссности, нежелания примыкать к какому-либо из политических или поэтических течений. Ее, жившую с семьей в крайней нужде, практически некому было поддержать.

Ариадна возвратилась в Москву 15 марта 1937 г. — ей разрешили это сделать первой. 10 октября покинул Францию муж Цветаевой, а сама поэтесса прибыла в Советский Союз в 1939 г. Однако радость от возвращения на родину была недолгой: 27 августа и 10 октября 1939 г. арестовывают, соответственно, дочь и мужа Цветаевой. Сергея Эфрона расстреляли 16 октября 1941 г., а дочь была надолго сослана в лагеря (реабилитировали ее только в 1955 г.). Цветаева вновь осталась в полном одиночестве, имея на руках сына. У нее не было ни своего жилья, ни работы, а источником средств к существованию служили лишь периодические выплаты за переводы: именно они стали главным занятием Цветаевой. В этот период стихов из-под ее пера практически не выходило.

Переводами М.И. Цветаева занималась и когда началась Великая Отечественная война. Поэтесса не хотела отправляться в эвакуацию, однако их с сыном 8 августа 1941 г. отправили на пароходе, который отправлялся в город Елабуга. Марина Ивановна намеревалась перебраться в Чистополь, где проживало немало писателей, и собиралась работать посудомойкой в столовой Литфонда, получила разрешение на прописку. 28 августа она возвратилась в Елабугу. Полное одиночество, огромная моральная и физическая усталость, отсутствие более-менее сносных условий существования, ответственность за сына, постоянное наблюдение НКВД сломили дух выдающейся поэтессы. 31 августа 1941 г. в доме, где она временно поселилась с Георгием, ее обнаружили повешенной. В трех предсмертных записках, предназначенных трем разным адресатам, она объясняла свой поступок невозможностью нести этот крест и просила не оставить без помощи ее сына.

Елабуга стала ее последним пристанищем: здесь 2 сентября 1941 г. ее похоронили на Петропавловском кладбище, причем доподлинно неизвестно, где точно находится ее могила. В 1980 г. Анастасия Цветаева, родная сестра Марины Ивановны, поставила крест с надписью над одним из четырех захоронений, на которых отсутствовали какие-либо опознавательные знаки. В 1970 г. крест был заменен гранитным надгробием. Когда А. Цветаевой было за 90, она утверждала, что ей на тот момент было точно известно, где похоронена сестра. Краеведы и литературоведы же до сих пор не могут прийти к единому мнению, где же именно покоятся останки поэтессы, вошедшей в число крупнейших литераторов ХХ столетия.

Георгий Эфрон: Продолжения не будет

Сергей Эфрон и Марина Цветаева. Фото: public domain/wikipedia

В связи с тем, что ни дочь Ариадна, ни сын Георгий не имели детей, прямых потомков после смерти Ариадны у Марины Цветаевой не осталось.
Википедия.

…мы тех всего вернее губим,
Кто сердцу нашему милей…

Ф. И. Тютчев

У этой женщины были две мечты: чтобы её стихам, «как драгоценным винам», настал «свой черёд», и женского повторения во внучке. Она сетовала, что дочь в породу мужа, гордилась, что сын — её повторение, но хотелось, чтобы когда-нибудь родилась девочка, похожая на неё. И тогда — смерти нет! Будет продолжение. Первая мечта осуществилась: уже несколько поколений считают поэзию Марины Цветаевой гениальной: люди знают, читают, любят.

А вот второе, простое женское желание, доступное большинству женщин: увидеть внучку, узнать в ней себя — увы… И если бы только её самоубийство в 47 лет… Семья Марины Цветаевой трагически прервалась на детях: дочери Ариадне и сыне Георгии. Если о жизни Ариадны можно сказать, что она была тяжёлой и горькой, то, размышляя о жизни Георгия Эфрона, трудно найти слова, которые бы передали весь её трагизм.

Марина родила Георгия в 33 года. Она страстно мечтала о сыне, была уверена, что родится мальчик. И он родился. В первую же минуту своей жизни на земле он был провозглашён матерью чудом и гением. Марина искренне удивлялась и восхищалась умными взрослыми глазами новорождённого. Такого же восхищения страстно (как это она умела) требовала от других. Окружающие поахали, как это водится, и успокоились. Но мать не успокаивалась. Её сын исключительный, необыкновенный. Его развитием занималась только она, а отцу и сестре позволялось только ухаживать и обслуживать малыша.

И мальчик рос. Крупный, красивый, умный. Марина восхищалась его недетскими рассуждениями, его нестеснительностью в общении с её друзьями-поэтами. Он с ранних лет присутствовал на всех литературных вечерах и встречах. Когда Марину просили высказать своё мнение по поводу чьих-то стихов, он предоставляла слово сначала своему сыну, ни капли не сомневаясь, что её собратьям по перу это будет полезно — выслушать его мнение.

И он привык говорить солидно с пониманием своей значимости. «Эй, Марина, смотри, вырастишь своего прокурора», — предупреждали её друзья. Она отшучивалась. А с детьми он играть не умел. «Нам ведь с тобой никто не нужен», — говорила мать. Да и правда, зачем её умному взрослому семилетнему Муру (такое имя она для него придумала) какие-то глупые мальчишки и девчонки. И мальчик рос. «Вылитый Марин Цветаев», — говаривал отец. Марина улыбалась, довольная. И ведь никто не мог сказать Марине, что с мальчиком что-то не так. Никто не смел.

И вот в дневнике Марины, кроме восторгов по поводу гениальности её сына, стали появляться тревожные нотки: да, он умён, очень умён, много знает, много читает, но он как-то очень холоден и нечувствителен ко всему, что не он.

Лихие подростковые годы Георгия совпали с кризисом семьи . Отец и Аля уехали из Франции в Советский Союз. Марина с Георгием остались, но Марина тоже решается на возвращение в СССР. 1939 год. Семья воссоединилась, но ненадолго. Арест сестры и отца. Мур остаётся с матерью. У матери нет работы, у них нет постоянного жилья. А ведь должно быть. «И вообще, куда ты меня привезла? Чем ты думала, ведь мне надо учиться? А в какой школе мне учиться? В этой? По месту жительства? А ты видела, какие там учителя? Как они одеты? А дети?» Судя по дневниковым записям Марины и Мура, такие вопросы сын задавал матери очень часто.

А потом началась война и эвакуация. Куда и с какой организацией? С Союзом писателей. В Елабугу или Чистополь. Им досталась Елабуга. А говорят, Чистополь лучше. Надо пытаться. Не получается.

Мур пишет в своём в дневнике, что мать мечется, что она, как флюгер на ветру. Ну и пусть мечется, ведь это она все затеяла, пусть и решает сама. Он её уже давно называет Марина Ивановна. И вот прозвучала роковая фраза: «Ты для меня уже ничего не можешь сделать!»

31 августа 1941 года Марина Цветаева повесилась. Она оставила Цветаева покончила жизнь самоубийством. Оставила три предсмертные записки: тем, кто будет её хоронить, «эвакуированным», Асеевым и сыну. Оригинал записки «эвакуированным» не сохранился (был изъят в качестве вещественного доказательства милицией и утерян), её текст известен по списку, который разрешили сделать Георгию Эфрону. «> 3 письма : Муру, поэту Асееву и вообще людям, которые окажутся рядом. У сына просит прощения, Асеева и других просит помочь Муру —«он этого достоин».

Могила Марины на елабужском кладбище неизвестна. Есть версия, что сын не хоронил мать.

Через несколько дней Георгий уже в семье поэта Асеева. Кого винить, что он там не прижился? Эту семью? Или удивительный характер юноши. Всех ввергала в ступор и ужас его коронная фраза: «Марина Ивановна сделала правильно, что повесилась». Конечно, он знал предсмертную ситуацию лучше, чем посторонние, Может, он и прав даже. Но говорить такое людям, видеть, что они столбенеют и отшатываются и упорно вновь повторять. Зачем?

С ним тяжело. Его определяют в интернат в Чистополе. Но при первой возможности отправляют в Москву. К родственникам отца. А там опять эвакуация. Теперь в Ташкент. В Ташкенте он уже понимает, что без людей ему не обойтись и оказывается среди эвакуированных писателей, которые, чтя в здании Главпочтампа , знаменитый Ноев Ковчег, по меткому определению какого-то остроумца. Здесь разместились в 1941 году знаменитые поэты, писатели, искусствоведы, литературоведы, ученые, спасенные Ковчегом от всемирного военного потопа. «> память его матери , как могут, помогают ему. Он учится в школе, получает паек. Всё, вроде, как у всех. Да нет.

Он очень несчастен и одинок. Потому что, судя по его дневниковым записям, люди для него — «эти русские», «эти узбеки». А он кто? Он не знает и не чувствует. Француз, наверно. С ребятами в школе не общается, откровенно считая себя лучше и умнее. Уроки физкультуры и труда просто ненавидит. Всем смешно, что он ничего не умеет делать. А ему противно всякое движение и имитация трудовой деятельности.

У него есть цель: выжить и стать знаменитым. Он не хочет ничего и никого вспоминать, потому что это бесполезно. И ещё, самое плохое, он всегда голоден. Мысли о еде не дают ему думать о своём высоком предназначении. У него нет друзей. Он ни разу не влюблялся. Характерны его дневниковые записи о девушках и женщинах: плохо и безвкусно одеты, вульгарны, по его мнению, продажны.

Он сумел избежать призыва на фронт в Ташкенте и вернулся после эвакуации в Москву. Осуществилась его мечта: он поступил в Литературный институт, пишет роман из французской жизни. Видит цель своего творчества: сближение русской и французской культур. Но в 1944 году Георгий опять получает повестку. И теперь он призван в армию, и идёт воевать.

Было несколько писем с фронта родственникам. Но эти письма не показали исследователям, которые собирали материалы к биографии Георгия. Было сказано, что такие письма показывать просто опасно. В те годы могли и наказать автора за такую оценку Советской Армии.

Георгий Эфрон был смертельно ранен через несколько месяцев после призыва. Похоронен где-то в Белоруссии в братской могиле. Ему было всего 19 лет.

Неизвестна могила матери, Марины Цветаевой, неизвестна могила отца, Сергея Эфрона. Сестра Ариадна похоронена на кладбище в Тарусе Калужской области.

P. S. Марина Цветаева: «У Али МОЕЙ ни единой черты. Кроме общей светлости… Я в этом женском роду — последняя. Аля целиком в женскую линию эфроновской семьи…Женская линия может возобновиться на дочери Мура, и я ещё раз могу воскреснуть, ещё раз — вынырнуть». Этого не будет уже никогда.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: