Федор ТютчевSilentium! 1

Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои —
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи, —
Любуйся ими — и молчи.

Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь —
Взрывая, возмутишь ключи,
Питайся ими — и молчи.

Лишь жить в себе самом умей —
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум —
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи —
Внимай их пенью — и молчи.

Комментарий:
Автограф — РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 1 об.

Первая публикация — Молва. 1833. № 32, 16 марта. С. 125. Вошло — Совр. 1836. Т. III. С. 16, под общим заголовком «Стихотворения, присланные из Германии», под номером XI, с общей подписью «Ф. Т.». Затем — Совр. 1854. Т. XLIV. С. 12; Изд. 1854. С. 21; Изд. 1868. С. 24; Изд. СПб., 1886. С. 88–89; Изд. 1900. С. 103–104.

Печатается по автографу.

Датируется предположительно не позднее 1830 г.

Автограф — на обороте листа со стих. «Цицерон». Авторские знаки в автографе — специфически тютчевские: шесть тире (во 2, 5, 10, 13, 15, 17-й строках), три вопросительных знака, все во второй строфе (1, 2, 3-й строках), восклицательный знак и многоточие — в конце. Конец строф основан на контрасте духовной активности (призывы: «любуйся», «питайся», «внимай») и будто пассивной замкнутости — призыв к молчанию. Последнее слово во всех строфах — «молчи» — сопровождается в автографе разными знаками. В первом случае стоит точка, во втором — многоточие, в третьем — восклицательный знак и многоточие. Смысловая, эмоциональная нагрузка этого слова в стихотворении возрастает. Особенно выразительно тире в конце знаменитого парадокса — «Мысль изреченная есть ложь». Суждение открыто, мысль не завершена, сохраняется многозначность высказывания.

В Муран. альбоме (с. 18–19) текст, как в автографе, но 16-я строка — «Их заглушит наружный шум» (в автографе — «оглушит»). Знаки: убраны все тире в конце строк, вместо них во 2-й строке — восклицательный знак, в 5-й — двоеточие, в 10-й — точка с запятой, в 13-й — восклицательный знак, в 15-й — запятая, в 17-й— двоеточие, в конце стихотворения стоит точка.

При печатном воспроизведении текст подвергся значительным деформациям. 2-я строка, которая в автографе — «И чувства и мечты свои», — в Молве имеет другой смысл: «И мысли и мечты свои!», но уже в пушкинском Совр. — «И чувства и мечты свои»; так и в дальнейшем. В автографе 4-я и 5-я строки — «Встают и заходят оне / Безмолвно, как звезды в ночи, — » (видимо, ударения: «заходят», «как звезды»), но в Молве — другой вариант: «Встают и кроются оне / Как звезды мирные в ночи», в пушкинском Совр.— вариант автографа, но в Совр. 1854 г. и в других указанных выше изданиях дан новый вариант строк: «И всходят и зайдут оне / Как звезды ясные в ночи». 16-я и 17-я строки в автографе имели вид: «Их оглушит наружный шум / Дневные разгонят лучи —» (слово «разгонят» здесь требует ударения на последнем слоге). В Молве эти строки — «Их оглушит житейский шум / Разгонят дневные лучи», но в изданиях 1850-х гг. и последующих указанных — «Их заглушит наружный шум / Дневные ослепят лучи». Исправления, направленные на то, чтобы сделать стихи более гладкими и лишенными старинных ударений, затушевывали специфически тютчевскую выразительность. Интонации также далеко не достаточно зафиксированы в прижизненных и двух последующих изданиях. Не все тютчевские тире были сохранены; безосновательно отсутствовал восклицательный знак вместе с многоточием в конце стихотворения. Таким образом, обеднялся эмоциональный рисунок текста (в Молве, напротив, были поставлены в конце каждой строфы восклицательный знак и многоточие, но в этом случае игнорировалась указанная поэтом динамика эмоции).

Сложилась целая история осознания и интерпретации этого стихотворения. Н. А. Некрасов, полностью перепечатав его в своей статье, отнес к той группе произведений поэта, «в которых преобладает мысль», но отдал предпочтение стих. «Как птичка раннею весной. », хотя не отрицал «очевидных достоинств» стих. «Silentium!» и «Итальянская villa».

Рецензент ж. «Библиотека для чтения» выделил в Изд. 1854 лишь два стих. — «Как океан объемлет шар земной. » и «Silentium!». По поводу последнего он заметил: «Другое стихотворение, равно милое по мысли и ее выражению, носит латинское заглавие: «Silentium» (полностью приведено стихотворение. — В. К.) Все думают точно так же, как господин Тютчев, но новость мысли не составляет достоинства в искусстве. Мысль какая-нибудь может казаться новою только тому, кто мало знаком с мыслями. Искусство действует, неизбежно, всеми известными, всех навещающими мыслями, и великий писатель — тот, кто для мысли, всеми ощущаемой, находит самое верное, самое короткое и самое красивое выражение, которого другие найти не умеют».

И. С. Аксаков полагал, что это стихотворение и «Как над горячею золой. » представляют «кроме своего высокого достоинства, психологический и биографический интерес. Первое из них, то самое «Silentium», которое, напечатанное в 1835 г. (Аксаков допустил фактическую ошибку. — В. К.) в Молве, не обратило на себя никакого внимания и в котором так хорошо выражена вся эта немощь поэта — передать точными словами, логическою формулою речи, внутреннюю жизнь души в ее полноте и правде». Аксаков полностью перепечатал стихотворение, выделив курсивом 1, 2, 10, 11, 12, 13-ю строки, содержащие афористически выраженные мысли.

«Silentium!» относится к числу любимых стихотворений Л. Н. Толстого. В сб. стих. Тютчева он отметил его буквой «Г» (Глубина). По воспоминаниям современников, он часто читал его наизусть. А. Б. Гольденвейзер вспоминал высказывание писателя: «Что за удивительная вещь! Я не знаю лучше стихотворения». Цитаты из стихотворения использованы в романе «Анна Каренина». В одном из вариантов третьей главы шестой части романа Левин его цитировал; Левин говорил Кити о своем брате Сергее Ивановиче: «Он особенный, удивительный человек. Он именно делает то, что говорит Тютчев. Их замутит какой-то шум, внимай их пенью и молчи. Так он внимает пенью своих любовных мыслей, если они есть, и не покажет ни за что, не осквернит их». Впоследствии Толстой убрал из речи Левина ссылку на Тютчева и цитату применительно к Сергею Ивановичу, сблизив образ самого Константина с идеей «Silentium!». Толстой включил стихотворение в «Круг чтения» и сопроводил философским размышлением, по существу, он создал новый тип комментирования стихотворения— философско-религиозный.

В. Я. Брюсов, рассматривая стихотворение, решает гносеологическую проблему: «Из сознания непостижимости мира вытекает другое — невозможности выразить свою душу, рассказать свои мысли другому.

Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?

Как бессильна человеческая мысль, так бессильно и человеческое слово. Перед прелестью природы Тютчев живо ощущал это бессилие и сравнивал свою мысль с «подстреленной птицей». Неудивительно поэтому, что в одном из самых своих задушевных стихотворений он оставил нам такие суровые советы:

Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои.
Лишь жить в самом себе умей. »

С Брюсовым спорил А. Дерман: «Таким образом, из знаменитого восклицания «мысль изреченная есть ложь!» сделан г. Брюсовым силлогистический мостик к утверждению о предпочтительности нерассудочных форм постижения мира перед рассудочным познанием. Это явно неубедительно и основано на необъяснимом игнорировании прямого смысла восклицания и всего стихотворения «Silentium» в целом. Не «мысль, т. е. всякое рассудочное познание, есть ложь», но «мысль изреченная», и смысл стихотворения исключительно в том, что мысль искажается при своем рождении при превращении в слово». Развивая свою мысль и цитируя стихотворение, полемист уточняет свое понимание тютчевской идеи: «бессилие слова заключается в невозможности передать силу мысли, смысл не в равенстве мысли и слова, а в разности, в утечке и искажении мысли при передаче другому».

Для Д. С. Мережковского это стихотворение — «сегодняшнее, завтрашнее». Логика мысли Тютчева, по мнению писателя, направлена на «самоубийство»: если в основе мира лежит злая воля, активное действие бессмысленно, разумно лишь созерцание. Человек не нужен другому человеку для действия. Если действие бессмысленно, то и общение не нужно. Отсюда вывод: «Лишь жить в самом себе умей» — выражение индивидуализма, одиночества, безобщественности. Следующий шаг на том же пути развития делают Бальмонт, пожелавший жить собой и быть себе солнцем, и З. Гиппиус, которая хочет «полюбить себя, как Бога». «Самоубийцы так и не знают, что цианистый калий, которым они отравляются, есть Молчание: «Молчи, скрывайся и таи / И чувства, и мечты свои. / Лишь жить в самом себе умей. ». Его болезнь — наша: индивидуализм, одиночество, безобщественность».

К. Д. Бальмонт выделил в наследии Тютчева это стихотворение: «Художественная впечатлительность поэта-символиста, полного пантеистических настроений, не может подчиниться видимому; она все преобразовывает в душевной глубине, и внешние факты, переработанные философским сознанием, предстают перед нами как тени, вызванные магом. Тютчев понял необходимость того великого молчания, из глубин которого, как из очарованной пещеры, озаренной внутренним светом, выходят преображенные прекрасные призраки».

Вяч. Иванов считал это стихотворение определяющим в мироощущении Тютчева: «Молчи, скрывайся и таи» — знамя поэзии Тютчева; его слова — «тайные знамения великой и несказанной музыки духа»; поэт-теоретик имеет в виду самопогружение, когда «нет преград» между человеком и обнаженной бездной, такое приобщение к мировым безднам невыразимо в слове и требует Silentium. Это мгновение бытия ценно и вечно». Вяч. Иванов сблизил по смыслу стих. «Silentium!» и «День и ночь»: «Новейшие поэты не устают прославлять безмолвие. И Тютчев пел о молчании вдохновеннее всех. «Молчи, скрывайся и таи. » — вот новое знамя, им поднятое. Более того, главнейший подвиг Тютчева — подвиг поэтического молчания. Оттого так мало его стихов, и его немногие слова многозначительны и загадочны, как некие тайные знамения великой и несказанной музыки духа. Наступила пора, когда «мысль изреченная» стала ложью».

Символисты, изучая структуру тютчевского образа и стремясь найти у этого поэта модель символической поэзии, обращались к «Silentium!», видя в нем теоретическое обоснование поискам символов. Если «мысль изреченная есть ложь» и никаким логическим сочетанием слов, ни в каком определенном образе нельзя адекватно выразить идею, остается единственный путь — «поэзия намеков, символов» — так развивал свою мысль В. Я. Брюсов. «Живая речь есть всегда музыка невыразимого; «мысль изреченная есть ложь», — ссылаясь на Тютчева, писал А. Белый и заключал: «В слове-символе соединяется «бессловесный» внутренний мир человека с «бессмысленным» внешним миром». В конечном итоге развития этой мысли он сводил лирическое творчество к магическому заклинанию через звукоподражания и образец находил в поэтическом опыте Тютчева.

Источник: Тютчев Ф. И. Полное собрание сочинений и писем: В 6 т. / РАН. Ин-т мировой лит. им. М. Горького; Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом); Редколлегия: Н. Н. Скатов (гл. ред.), Л. В. Гладкова, Л. Д. Громова-Опульская, В. М. Гуминский, В. Н. Касаткина, В. Н. Кузин, Л. Н. Кузина, Ф. Ф. Кузнецов, Б. Н. Тарасов. — М.: Издат. центр «Классика», 2002—.

Silentium! (Тютчев)

← Цицерон («Оратор римский говорил…») Silentium!
автор Фёдор Иванович Тютчев (1803—1873)
«Через ливонские я проезжал поля…» →
См. Стихотворения 1830 . Дата создания: 1830, опубл.: 1833 [1] .
  • Silentium! // «Современникъ», 1836, томъ III, № 1, с. 16 (Google)
  • Silentium! // «Современникъ», 1854, томъ XLIV, № 3, с. 12 (Google)
  • Silentium! // Ѳ. И. Тютчевъ. Полное собраніе сочиненій / Подъ редакціей П. В. Быкова. Съ критико-біографическимъ очеркомъ В. Я. Брюсова, библіографическимъ указателемъ, примѣчаніями, варіантами, факсимиле и портретомъ — 7-е изд. — СПб.: Т-во А. Ф. Марксъ, 1913. — С. 92 (РГБ).
  • Silentium! // Ф. И. Тютчев. Полное собрание стихотворений / Вступительная статья Н. Я. Берковского; Составление, подготовка текста и примечания А. А. Николаева — Л.: Советский писатель, 1987. — С. 105—106. — (Библиотека поэта. Большая серия).
  • Silentium! // Ф. И. Тютчев. Полное собрание сочинений и писем в шести томах. — М.: Издательский центр «Классика», 2002. — Т. 1. Стихотворения, 1813—1849. — С. 123. — ISBN 5-7735-0129-5.

Примечания [ править ]

  1. ↑ Впервые напечатано в газете «Молва» (приложение к журналу «Телескоп»), 1833. № 32, 16 марта. С. 125.
Стихотворение Ф.И. Тютчева «Silentium!» (восприятие, истолкование, оценка) (мини-сочинение)

Стихотворение Ф. И. Тютчева «Silentium!» относится к философской лирике, которая занимает важное место в творчестве поэта. Из его стихотворений мы узнаем, что он думает сущности бытия, что его влечет, а что отталкивает. Поэт не предлагает читателям готовых ответов, а пылко ищет истину, вовлекая в свои размышления и читателя.

Стихотворение «Silentium!»- яркий пример таких раздумий. Написано оно в 1830 году, поэт ещё молод, но уже страстно пытается разгадать все загадки бытия. На определенный философский лад настраивает название — призыв «Молчание!», произнесенный по-латыни с восклицательной интонацией.

Основная тема стихотворения – соотношение чувства и разума. Тютчев считает, что именно в настроении сердца, во внутреннем мире человека заключен смысл существования, а слова – это лишь слабое и недостоверное отражение, которому нельзя верить.

Слова и чувства разводятся на разные полюса, воспринимаются как противоположные по смыслу понятия. У сердца свои законы, которые очень трудно постичь, а проявление логики и разума, умозрительности вовсе разрушает прелесть чувств. Именно поэтому «мысль изреченная есть ложь». «Молчи!» — лейтмотив стихотворения, призыв, открывающий стихотворение и венчающий каждую строфу.

Стихотворение метафорично: Тютчев осмысливает роль человека в мироздании. В первой строфе – попытка осознать сущность внутреннего мира. «Душевная глубина» — это внутренний космос, имеющий свои законы, созвучные с общепланетарными. Он тоже бесконечен и неделим. «Чувства и мечты» – это звезды, непостижимые, но прекрасные. Как восходят светила на небесный свод, так озаряют чувства внутренний мир. Ими можно любоваться, наслаждаться, но безмолвно!
Бесконечность ночного пространства этим и прекрасна. Именно ночью, в одиночестве, постигаются самые важные истины. Человек – часть вселенной, он подчиняется всем её законам, поэтому поединок мысли и слова вечен. «Молчи!» -это необходимо, чтобы осознать всю глубину своего внутреннего космоса.

Вторая строфа начинается с трех риторических вопросов: «Как сердцу высказать себя? \ Другому как понять тебя? \ Поймет ли он, чем ты живешь?». Глаголы «высказать», «поймет» относятся к логике, мысли, речи. Недаром именно они включены в вопросительные предложения. Обращаясь к главным вопросам человеческого бытия, Тютчев не размышляет холодно и сухо, он тревожится, терзается, колеблется, ищет. Поэтому появляется вопросительная интонация. В стихотворении нет открытых назиданий, мы ищем истину сообща. И вот она, принявшая форму афоризма: «Мысль изреченная есть ложь!».
Не остается никаких сомнений в том, что это так. Вот она, главная мысль стихотворения, являющаяся и его композиционным центром. Далее опять встречаем метафору: душа человека питается чувствами, как земля питается криницами. Вода – источник жизни на планете, она утоляет жажду в жаркий день, она — начало начал. Пытаясь изречь, облачить чувства в слова, мы “взрываем” ключи, нарушаем их целостность, “возмущаем” их чистоту. Природа такого не простит, поэтому «…молчи!»

В третьей строфе открыто высказана мысль о том, что «целый мир в душе твоей». Его не стоит выставлять на обозрение, он целостен и гармоничен. Звучный и ёмкий эпитет «таинственно-волшебные» позволяет ощутить это. День и его «наружный шум» лишь оглушит думы. День – это и есть мир логики и слова. День и ночь в этом мире находятся в вечном противоборстве. Вновь метафора – «дневные… лучи», посторонние вмешательства, губительные для мира чувств. Поэтому «…молчи!»

Заключительные строки каждой строфы имеют сходный синтаксический рисунок. Этим создается внутренний ритм и утверждается призыв. Как молитва звучит «….молчи». Предшествующие призыву глаголы «любуйся», «питайся», «внимай» обозначают действия, с помощью которых можно познать внутренний мир. Это только ощущения, основанные на интуиции, они чужды логике и стройности мысли. Большинство людей способно на эти действия только применительно к внешнему миру.
В последней строфе стоит восклицательный знак и многоточие. Это создает ощущение открытости, у читателя есть возможность поразмышлять на поднятую тему.

Как и вся поэзия Тютчева, стихотворение напонено звукописью. Уже в самом названии – звонкость сонорных «л», «н» и певучесть гласных: «и-у». Это создаёт мажорный настрой, противоречащий семантике слова. Но ведь противоречием пронизано все стихотворение! Наверное, еще и по этой причине поэт выбрал именно латинский вариант названия.
В стихотворении встречаются аллитерации, в основном, на шипящие: «душевно», «живешь», «ложь», «возмутишь», «лишь», «жить», «волшебных», «оглушит». Ощущение глубины, бездонности и тишины дополняется ассонансом на «у» : «чувства», «глубине», «встают», «любуйся», «сердцу», «другому», «умей». Когда описывается внешний мир слов, возникает звонкий, рычащий «р»: «изреченная», «наружный», «взрывая», «разгонят». Звуковая сторона дополняет смысловую, помогает прочувствовать стихотворение. Строфы, состоящие из шести строк, ямб с многочисленными пиррихиями, мужские рифмы — все служит этой цели.

Призвать к молчанию, к тому, чтобы “лишь жить в самом себе”, может только самодостаточный человек, владеющий глубоко развитыми чувствами, способный уловить диалектичность взаимоотношений чувства и слова. Для человека с неразвитым сознанием ответ на такой вопрос невозможен. Думается, что Тютчев – в этом отношении образец для подражания. Вместе с его лирическим героем можно многое постичь, прочувствовать, можно приобщиться к вечному. Но только…молчи!

0 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

/ Сочинения / Тютчев Ф.И. / Разное / Стихотворение Ф.И. Тютчева «Silentium!» (восприятие, истолкование, оценка) (мини-сочинение)

Смотрите также по разным произведениям Тютчева:

«Silentium!» Ф. Тютчев

Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои —
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи, —
Любуйся ими — и молчи.

Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь.
Взрывая, возмутишь ключи, —
Питайся ими — и молчи.

Лишь жить в себе самом умей —
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум;
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи, —
Внимай их пенью — и молчи.

Анализ стихотворения Тютчева «Silentium!»

Не секрет, что свои ранние произведения Федор Тютчев создавал исключительно для себя, формулируя таким необычным образом свои мысли и чувства. Будучи дипломатом и достаточно известным государственным деятелем, он не стремился к литературной славе. И лишь уговоры одного из сослуживцев, считавшего, что стихи Тютчева действительно восхитительны, заставили поэта опубликовать некоторые из них.

Среди первых произведений, которые были напечатаны в российских журналах, стоит отметить стихотворение «Silentium!», название которого в переводе с латинского означает «Молчи!». Это произведение претерпело несколько редакций, так как автор считал его довольно откровенным и очень личным для того, чтобы представлять на суд читателей. Тем не менее, именно это произведение принесло начинающему поэту и состоявшемуся дипломату славу очень тонкого, романтичного и не лишенного философских мировоззрений литератора.

Стихотворение «Silentium!» увидело свет в 1830 году, однако предполагается, что создано оно было гораздо раньше. И поводом для написания столь необычного как по форме, так и по содержанию произведения послужила женитьба Тютчева на Элеоноре Петерсон через несколько лет после поступления на дипломатическую службу. Поэт был безумно влюблен в свою молодую жену и после свадьбы считал себя по-настоящему счастливым человеком. Однако предчувствие неминуемой беды все же не давало Тютчеву покоя. Именно осмыслению своих тревог и переживаний, попыткам понять, что же именно вызывает в нем смутное чувство тревоги, посвящено стихотворение «Silentium!».

Начинается оно весьма нетипично для поэта, которому впоследствии суждено было стать родоначальником русского романтизма. Первые строчки – это призыв молчать, скрывая свои чувства и мысли, что можно объяснить родом деятельности Тютчева-дипломата. Однако далее поэт развивает свою мысль, отмечая, что мечты напоминают ему звезды в ночи, которые также эфемерны и далеки. Поэтому автор призывает, обращаясь к неизвестному собеседнику: «Любуйся ими – и молчи!». Под вторым участником этого странного диалога многие исследователи творчества Тютчева подразумевают его супругу Элеонору. Однако обращения поэта адресованы не женщине, а мужчине. С учетом того, что Тютчев свои первые стихи вообще не планировал кому-либо показывать, нетрудно догадаться, что эту необычную беседу автор ведет сам с собой. И именно самому себе он приказывает молчать, считая, что только таким способом сможет защитить свое личное счастье, свои надежды и мечты от посягательств. При этом поэт указывает на то, что «мысль изреченная есть ложь», и в этой фразе содержится намек на библейские истины, которые гласят, что мысли человека подвластны лишь Богу, а слова способен подслушать дьявол. Судя по всему, Тютчев отчаянно чего-то боится, и этот страх заставляет его замыкаться в себе, быть гораздо более сдержанным в беседах, поступках и суждениях.

Если сопоставить факты, то получается, что именно в это время поэт знакомится со своей будущей супругой и делает ей предложение. Он не тешит себя надеждой, что урожденная графиня Ботмер согласиться стать его женой. Однако, вопреки ожиданиям, получает разрешение на брак со стороны родственников Элеоноры и долгое время не может поверить своему счастью. Тютчев настолько благодарен судьбе за этот неожиданный подарок, что боится спугнуть лишним словом или же мыслью свое семейное благополучие. Именно поэтому, изредка отрываясь от своих «таинственно-волшебных дум», поэт приказывает себе: «Внимай их пенью – и молчи!». Автор словно бы предчувствует, что его личному счастью не суждено длиться вечно. И действительно, в 1838 году, после неудачного возвращения в Россию, сопровождавшегося крушением парохода, Элеонора Тютчева умирает на руках у поэта. Таким образом, его опасения становятся реальностью. По воспоминаниям очевидцев, после смерти жены Федор Тютчев стал совершенно седым за несколько часов. И – полностью расстался с иллюзиями относительно того, что сможет быть счастливым.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: