Роль эпиграфов в — Капитанской дочке — и — Евгении Онегине — А

Страницы: [1] 2 (сочинение разбито на страницы)

Благодаря своей необязательности эпиграф в случае его применения всегда несет важную смысловую нагрузку. Можно выделить два варианта употребления эпиграфа в зависимости от того, присутствует ли в произведении непосредственное высказывание автора. Водном случае эпиграф будет составной частью структуры художественной речи, дающейся от имени автора. В другом — единственным элементом, не считая заглавия, явно выражающим авторский взгляд. «Евгений Онегин» и «Капитанская дочка», соответственно, представляют два указанных случая.

Пушкин часто использовал эпиграфы. Кроме рассматриваемых произведений, мы встречаемся с ними в «Полтаве», «Каменном госте», «Повестях Белкина», «Пиковой даме», «Арапе Петра Великого», «Дубровском», «Египетских ночах», «Бахчисарайском фонтане». Приведенный список произведений подчеркивает неслучайность употребления Пушкиным эпиграфов в «Капитанской дочке» и «Евгении Онегине». Ясно, что эпиграфы в них определенным образом «работают» в направлении формирования смысла этих романов. Каков механизм этой работы? В каких связях с текстом оказывается каждый эпиграф? Чему он служит? Ответы на эти вопросы прояснят роль пушкинских эпиграфов. Без этого нельзя рассчитывать на серьезное понимание «Капитанской дочки» и «Евгения Онегина».

В обоих произведениях мы сталкиваемся с целой системой эпиграфов. Они предпосланы каждой главе и всему сочинению. Некоторые главы имеют несколько эпиграфов.

Несмотря на то, что «Капитанская дочка» — своеобразная литературная мистификация (поскольку написана от имени Гринева), для анализа эпиграфов этого романа небесполезно учитывать их мотивировку редакторско-издательскими требованиями. При этом можно отметить такой парадокс: эпиграфы представляются единственным пушкинским вкладом в создание текста «Капитанской дочки», но между тем именно они составляют «непушкинский» элемент текста в смысле его авторства.

Соответствующие эпиграфы для «Капитанской дочки» должны были в ка-кой-то степени гармонировать с ее повествованием. Именно его характер определял их выбор. Для выяснения роли эпиграфов «Капитанской дочки» необходимо задуматься над ее идейным содержанием. В романе изображены два обособленных, сталкивающихся между собой мира, дворянский и крестьянский. Каждый из двух миров имел свой бытовой уклад, особенный склад мысли, свою поэзию. Еще А. Н. Радищев удивлялся, насколько чуждыми друг другу являются представители одной нации. Это разделение Пушкин ясно показывает с помощью различных художественных средств. Одним из них являются эпиграфы. Две группы, в которые они могут быть объединены, соответствуют двум изображенным сторонам русской жизни. Эпиграфы одной группы связаны с народным сознанием. Они содержат слова из песен, пословицы. Другая группа эпиграфов ориентирована на русскую дворянскую литературу XVIII века. С этой целью Пушкин использовал в качестве эпиграфов цитаты из Княжнина, Хераскова. Ему было важно воссоздать атмосферу русской дворянской культуры XVIII века. Для этого же он обратился к литературной мистификации и стилизации, выдав свои стихи под именами Княжнина (в главе «Арест») и Сумарокова (в главе «Мятежная слобода»). К последнему Пушкин относился весьма критически, но здесь на первом месте стояла задача формирования необходимых ассоциаций. Неслучайным кажется выбор общего эпиграфа к роману из первой группы.

Эпиграфы «Евгения Онегина» отличаются большей приближенностью к личности его автора. Их литературные источники — либо произведения современных русских писателей, связанных с Пушкиным личными отношениями, либо произведения старых и новых европейских авторов, входивших в круг его чтения.

Рассмотрение пушкинских эпиграфов с точки зрения их литературных источников выделяет те, у которых они отсутствуют. В этом плане сближаются общие эпиграфы к романам. Остановимся на связи общих эпиграфов с заглавиями романов. Содержанием текста эпиграфа к «Евгению Онегину» является прямая психологическая характеристика, данная в третьем лице. Ее естественно отнести к главному герою, именем которого назван роман. Таким образом, эпиграф усиливает сосредоточение нашего внимания на Онегине (на это ориентирует заглавие романа), подготавливает к его восприятию. Пушкин во второй строфе обращается к своим читателям:

Страницы: [1] 2 (сочинение разбито на страницы)

Эпиграфы из произведений пушкина

— (от древнегреч. epigraphe — надпись) — короткий текст, состоящий из крылатого высказывания или небольшой цитаты, взятой из какого-либо пространного текста (религиозного, фольклорного, литературного, философского, публицистического). Эпиграф помещается непосредственно перед текстом произведения или перед текстом главы произведения, сразу после заглавия. Не входя в текст художественного произведения, эпиграф, однако, указывает на него, подчеркивает особенности его содержания, образности, ритма или авторское отношение к собственному произведению.

Эпиграфы по-разному связаны с текстом произведения. Иногда в них содержится указание на тему, проблему или героя, но прямых перекличек с текстом нет. Такие эпиграфы предваряют, как правило, крупные эпические произведения. Например, эпиграф к роману М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» намечает тему Воланда:

. так кто ж ты, наконец?
— Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо. Гете. «Фауст».

Символический смысл истории пленника, который только три дня мог наслаждаться вольной жизнью, подчеркнут эпиграфом к поэме Лермонтова «Мцыри» — цитатой из Библии:

Вкушая, вкусих мало меда и се аз умираю.
1-я Книга Царств.

В других случаях, чаще всего в лирических произведениях, эпиграф может повторяться и варьироваться в тексте, становясь его частью, входя в новую систему образных отношений.

На основную проблему «Капитанской дочки» — проблему чести и долга — указывает фольклорный эпиграф ко всему роману — «усеченная» пословица:

Береги честь смолоду.
Пословица.

Эта пословица повторяется, но уже полностью, в тексте первой главы, в наказе отца Гринева Петруше: «Помни пословицу: береги платье снову, а честь смолоду».

Латинский эпиграф из древнеримского поэта Вергилия «Рго cul este , profani » («Прочь, непосвященные» — восклицание жреца из шестой песни «Энеиды»), предпосланный стихотворению «Поэт и толпа» А.С.Пушкина, указывает на характер отношения поэта к черни, на невозможность не только компромисса, но и диалога между ними. Первая часть эпиграфа точно повторяется в самом тексте. Обращаясь к толпе, поэт восклицает:

Подите прочь — какое дело
Поэту мирному до вас!

Есть и вариант эпиграфа:

Молчи, бессмысленный народ,
Поденщик, раб нужды, забот!

Вторая часть эпиграфа также находит отклик в тексте: поэт подчеркивает, обращаясь к «бессмысленному народу»: «Ты червь земли, не сын небес». Противопоставление поэта, «посвященного» в тайны творчества, и «непосвященных», людей далеких от истинного понимания поэзии, заданное эпиграфом, — идейная основа стихотворения.

Произведение или его отдельные главы могут иметь несколько эпиграфов: они перекликаются, дополняют, «подхватывают» друг друга. Таковы, например, эпиграфы ко второй главе «Евгения Онегина»: первый — латинский: О rus ! H or . (О деревня! Гораций), второй — русский: О Русь! Иногда несколько эпиграфов как бы вступают в «состязание». Оно отражает или противоречивость самого предмета, о котором идет речь в тексте, или указывает на различные мнения, существующие об этом предмете. «Состязание» трех эпиграфов-цитат находим в седьмой главе «Евгения Онегина»:

Москва, России дочь любима,
Где равную тебе сыскать?
Дмитриев

Как не любить родной Москвы?
Баратынский

Гоненье на Москву! что значит видеть свет!
Где ж лучше?
Где нас нет.
Грибоедов

Читальный зал

Исследования и монографии

О словарях, «содержащих нормы современного русского литературного языка при его использовании в качестве государственного языка Российской Федерации»

Варианты русского литературного произношения

Динамика сюжетов в русской литературе XIX века

Художественный текст: Основы лингвистической теории и элементы анализа

К истокам Руси

О языке Древней Руси

Не говори шершавым языком

Доклад МИД России «Русский язык в мире» (2003 год)

Конкурсные публикации

Поэтика романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин»

В двадцатые годы XIX века у русской публики большой популярностью пользовались романтические романы Вальтера Скотта и его многочисленных подражателей. Особенно любим был в России Байрон, чья возвышенная разочарованность эффектно контрастировала с недвижностью отечественной повседневности. Романтические произведения привлекали своей необычностью: титанические характеры героев, страстные чувства, экзотические картины природы волновали воображение. И казалось, что на материале русской обыденности невозможно создать произведение, способное заинтересовать читателя.

Появление первых глав «Евгения Онегина» вызвало широкий культурный резонанс. Восторженные рецензии чередовались с едкими сатирическими статьями, неоднозначность оценок была вызвана беспрецедентностью художественного опыта, предпринятого поэтом. Необычна была уже сама форма произведения. Роман в литературной «табели о рангах» считался произведением низкого жанра в сравнении с поэмой; он основывался на бытовом сюжете, в числе его героев, как правило, не было исторических фигур. Пушкин, сознавая сложность творческой задачи, решается на объединение различных жанровых эстетик, добиваясь создания оригинального художественного мира. Синтезируя романную эпичность со стихотворным ритмом, автор достигает гармоничной целостности; многочисленные жизненные коллизии подвергаются им психологическому анализу, а разнообразные проблемы разрешаются морально-этическими оценками.

Пушкинский энциклопедизм нельзя свести только к панорамной широте изображения действительности. Принципы художественного типизирования, морально-философского концептирования открыли возможность не только зафиксировать реалии быта или общественной жизни, но и вскрыть генезис явлений, иронически связать их с понятиями и категориями, в комплексе воссоздающими практические и мыслительные контуры национального мироздания.

Пространство и время, социальное и индивидуальное сознание раскрываются художником в живых, незавершенных фактах действительности, освещаемых лирическим, а подчас ироническим взглядом. Пушкину не свойственно морализаторство. Воспроизведение социальной жизни свободно от дидактики; светские обычаи, театр, балы, обитатели усадеб, детали быта – повествовательный материал, не претендующий на поэтическое обобщение, – неожиданно предстает занимательнейшим предметом исследования. Система противопоставлений (петербургский свет – поместное дворянство; патриархальная Москва – русский денди; Онегин – Ленский; Татьяна – Ольга и т. д.) упорядочивает многообразие жизненной действительности, изначально отрицающее любые попытки каталогизации. Назидательность как средство выявления и декларации авторской позиции претит масштабу пушкинского гения. Скрытая и явная ирония сквозит в описании помещичьего существования. Любование «милой стариной» , деревней, явившей национальному миру женский идеал, неотделимо от насмешливых характеристик соседей Лариных. Мир обыденных забот развивается картинами фантастических грез, вычитанных из книг, и чудесами святочных гаданий.

Масштабность и в то же время камерность сюжета, единство эпических и лирических характеристик позволили автору дать самобытную интерпретацию жизни, ее наиболее драматических конфликтов, которые максимально воплотились в образе Евгения Онегина. Современная Пушкину критика не раз задавалась вопросом о литературных и социальных корнях образа главного героя. Часто звучало имя байроновского Чайлд Гарольда, но не менее распространено было указание на отечественные истоки бытийного феномена.

Байронизм Онегина, разочарованность персонажа подтверждаются его литературными пристрастиями, складом характера, взлядами: «Что ж он? Ужели подражанье, ничтожный призрак, иль еще москвич в Гарольдовом плаще. » – рассуждает Татьяна о «герое своего романа» . Детерминированность пушкинского персонажа исторической действительностью отмечалась русскими мыслителями. Герцен писал, что «в Пушкине видели продолжателя Байрона» , но «к концу своего жизненного пути Пушкин и Байрон совершенно отдаляются друг от друга» , что выражается в специфике созданных ими характеров: «Онегин – русский, он возможен лишь в России: там он необходим, и там его встречаешь на каждом шагу. Образ Онегина настолько национален, что встречается во всех романах и поэмах, которые получают какое-либо признание в России, и не потому, что хотели копировать его, а потому, что его постоянно находишь возле себя или в себе самом» .

Воспроизведение с энциклопедической полнотой существа проблем и характеров, актуальных для социальной действительности 20-х годов XIX века, достигается не только подробнейшим изображением жизненных коллизий, склонностей, симпатий, моральных ориентации, духовного мира современников, но и особыми эстетическими средствами и композиционными решениями, к наиболее значимым из которых относятся эпиграфы. Цитаты из знакомых читателю и авторитетных художественных источников открывают для автора возможность создать многоплановый образ, рассчитанный на органичное восприятие контекстных значений, выполняя роль предварительных разъяснений, своеобразной экспозиции пушкинского повествования. Поэт перепоручает цитате из прецедентного текста роль коммуникативного посредника, расширяющего культурное пространство интерпретации «Евгения Онегина».

Фрагмент стихотворения Вяземского «Первый снег», избранный в качестве идейно-тематического пролога первой главы, ориентирован на создание косвенной характеристики героя и относится также и к обобщающей картине мировоззрения и настроений, присущих «молодой горячности» : «И жить торопится и чувствовать спешит» . Погоня героя за жизнью и скоротечность искренних чувств аллегорически вычитывались из названия печального раздумья Вяземского «Первый снег» ( «Единый беглый день, как сон обманчивый, как привиденья тень, Мелькнув, уносишь ты обман бесчеловечный!» . Финал стихотворения – «И чувства истощив, на сердце одиноком нам оставляет след угаснувшей мечты. » – соотносится с духовным состоянием Онегина, у которого «уж нет очарований» .

В ироничной прелюдии второй главы «О rus. О Русь!» разрабатываются буколические мотивы европейской культуры в контексте отечественной патриархальной сюжетики. Соотнесение классически образцового Горациевого с неизменным миром помещичьих усадеб вносит в тему рассказа о Лариных ощущение вечного покоя и недвижности, которые контрастируют с жизненной активностью персонажа, уподобленного в первой главе «первому снегу» , стремительно окутывающему землю и уходящему в воспоминание.

Цитата из Мальфилатра «Она была девушка, она была влюблена» становится темой третьей главы, раскрывающей внутренний мир Татьяны. Пушкин предлагает формулу эмоционального состояния героини, которая определит основу любовных перипетий последующей литературы. Автор изображает различные проявления души Татьяны, исследует обстоятельства формирования образа, впоследствии ставшего классической моральной нормой культуры, оппозиционной чрезмерной страстности, душевной распущенности и сну души. Героиня Пушкина открывает галерею женских характеров русской литературы, объединяющих искренность чувств с особой чистотой помыслов, идеальные представления со стремлением воплотить себя в реальном мире.

Четвертая глава открывается максимой Неккера «Нравственность – в природе вещей» . Возможны различные интерпретации этого известного в начале XIX века изречения. С одной стороны, моральная сентенция является увещеванием решительного поступка Татьяны, однако следует учитывать и то, что героиня в сюжете признания в любви повторяет рисунок поведения, намеченный романтическими произведениями. С другой стороны, этическая рекомендация Неккера предстает аксиомой отповеди Онегина, мало напоминающего Грандисона и Ловласа, но являющего не менее оригинальный тип самопроявления: он использует сюжет свидания для поучения, настолько увлекаясь назидательной риторикой, что вероятность осуществления любовных ожиданий девушки исключается. Символичность ситуации любовного объяснения состоит в том, что рождается особая процедура поведения участников фабулы встречи, когда культурная компетентность читателя оказывается излишней и события перестают соответствовать знакомому литературному ритуалу: чувственность, романтические клятвы, счастливые слезы, молчаливое согласие, выраженное глазами, и т. д. сознательно отвергаются автором ввиду претенциозной сентиментальности и литературности конфликта. Лекция на морально-этические темы видится более убедительной для человека, имеющего представление об основах «природы вещей» .

В поэтической структуре «Евгения Онегина» сон Татьяны задает особый метафорический масштаб осмысления и оценки внутреннего мира героини и самого повествования. Автор раздвигает пространство рассказа до мифопоэтической аллегории. Цитирование Жуковского в начале пятой главы – «О, не знай сих страшных снов ты, моя Светлана!» – отчетливо вскрывает ассоциацию с творчеством предшественника, подготавливает драматическую фабулу. Поэтическая трактовка «чудного сна» – символический пейзаж, фольклорные эмблемы, барочно-сентименталистские аллюзии – объединяет частное со вселенским, чаемую гармонию с ощущением жизненного хаоса. Драматическая суть бытия, представленная в метафорике вещего видения, предваряет трагическую непреложность разрушения привычного для героини мира. Эпиграф-предостережение, осуществляя символическое иносказание, очерчивает и пределы богатого духовного содержания образа. В композиции романа, основанной на приемах контраста и параллелизма и упорядоченной зеркальными проекциями (письмо Татьяны – письмо Онегина; объяснение Татьяны – объяснение Онегина и т. д.), отсутствует антиномичная пара сну героини. «Бодрствующий» Онегин задан в плоскости реального социального существования, его натура освобождена от ассоциативно-поэтического контекста. И напротив, природа души Татьяны распространена на бесконечное многообразие бытовых реалий и мифологических сфер бытия.

Эпиграф-эпитафия, открывающий шестую главу романа – «Там, где дни облачны и кратки, родится племя, которому умирать не больно» , – интегрирует пафос «На жизнь мадонны Лауры» Петрарки в сюжет романтика Владимира Ленского, чуждого объективной предметности мелочей российской жизни, создавшего иной мир в душе, отличие которого от окружающих и подготавливает трагедию персонажа. «Безболезненность смерти» предлагается как идея приятия предначертанного, независимо от того, когда оно осуществится. Мотивы поэзии Петрарки необходимы автору, чтобы приобщить персонаж к разработанной западной культурой философской традиции стоического умирания, прерывающего краткосрочность жизненной миссии «певца любви» .

Тройной эпиграф к седьмой главе создает разнообразные по смыслу и интонации (панегирическую, ироническую, сатирическую) преамбулы повествования. Дмитриев, Баратынский, Грибоедов, объединенные высказываниями о Москве, представляют разнообразие спектра оценок национального мифа. Поэтические характеристики древней столицы найдут развитие в сюжете романа, наметят специфику решения конфликтов, определят особую нюансировку поведения героев. Двустишие из цикла «Стихов о разводе» Байрона, избранное в качестве эпиграфа восьмой главы, пронизано элегическими настроениями, метафорически передающими авторскую печаль прощания с романом и героями, расставания Онегина с Татьяной.

Эстетика эпиграфов наряду с другими художественными решениями Пушкина формирует дискуссионно-диалогический потенциал произведения, окрашивая прецедентные художественные явления в особые смысловые интонации, подготавливая новый масштаб обобщения классических образов. Взаимопроникновение текстов, пересечение событийных эпизодов и эмоциональных мнений составляют основу диалогической динамики культуры, ту соразмерность и пропорциональность, которая уравновешивает противоречивость субъективных устремлений писателей и поэтов в познании природы художественной истины.

ФУНКЦИЯ ЭПИГРАФА В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ XIX ВЕКА

а) античность, философия, риторика, лирика;

б) искусство говорящих предметов.

  • Эпиграф в жанровой структуре произведений «нового времени». Опыты, максимы, характеры – истоки формирования эпиграфа.
  • Эпиграф как выражение политических и эстетических воззрений писателей.
  • Историко-познавательная функция эпиграфа.
  • Функциональные аспекты эпиграфа. Проблема жанра:

    а) афористическое изречение, предваряющее тексты романтиков, патетические стихотворения Пушкина;

    б) пословица («Капитанская дочка» Пушкина, «Ревизор» Гоголя, «Кому на Руси жить хорошо» Некрасова);

    в) частное письмо («Евгений Онегин», «Пиковая дама» Пушкина);

    г) библейская реминисценция («Мцыри» Лермонтова, «Анна Каренина» Л. Толстого, «Бесы» Достоевского);

    д) литературная реминисценция («Евгений Онегин», «Повести Белкина» Пушкина, «Бесы», «Бедные люди» Достоевского);

    е) стилизация («Пиковая дама», «Повести Белкина» Пушкина, «Обрыв» Гончарова);

    ж) диалог («Пиковая дама» Пушкина, «Отцы и дети» Тургенева, «Железная дорога» Некрасова).

  • Эпиграф в литературе эпохи романтизма и реализма. Тематика. Стилистическое своеобразие.
  • Эпиграф-парадокс. Традиции и новаторство.
    1. Литературный энциклопедический словарь. – М., 1990
    2. Домашнев А. И. Интерпретация художественного текста. – М., 1989
    3. Веселовский А. Н. Историческая поэтика. – М., 1993
    4. Красухин Г. Г. В присутствии Пушкина. – М., 1993

    «Роль эпиграфов в повести Пушкина «Капитанская дочка»»

    Многие считают, что эпиграфы — вещь не обязательная и старомодная. В школьном сочинении они, мол, больше для того, чтобы блеснуть эрудицией, а не заострить внимание читателя на главной проблеме произведения, подчеркнуть его главную мысль. До пушкинской «Капитанской дочки» я тоже не придавала эпиграфам особенного значения. Но Пушкин предпослал эпиграф не только ко всей повести в целом, но и к каждой отдельной главе. Поскольку сами события излагаются от первого лица главным героем Петром Гриневым — авторский прием, используемый Пушкиным для большей достоверности, — именно эпиграфы «от издателя» заключают в себе точку зрения автора.

    Общий эпиграф — «Береги честь смолоду» — действительно отражает главную мысль произведения, причем не только в образе главного героя Петруши Гринева, но и других героев. Его отец, Андрей Петрович Гринев, служивший при графе Минихе, ставит честь превыше всего — выше карьеры, состояния и душевного комфорта. Для сына своего он выбирает путь честного офицера, отправляя его не в блистательный гвардейский полк, к которому Петруша был приписан с рождения, а в армию.

    Рассказывая о начале жизненного пути Петруши, обычного дворянского недоросля, Пушкин подчеркивает влияние отца на формирование его характера эпиграфом из «Княжнина» к I главе:

    Был бы гвардии он завтра ж капитан.

    Того не надобно: пусть в армии послужит.

    Изрядно сказано! Пускай его потужит…

    Да кто его отец?

    Исток верности присяге честных служак вроде капитана Миронова и поручика Ивана Игнатьича объясняет один из эпиграфов (из «Недоросля») ко II главе :

    Старинные люди, мой батюшка.

    К III главе Пушкин предпослал сразу два эпиграфа. Первый из них взят из солдатской песни:

    Мы в фортеции живем,

    Хлеб едим и воду пьем;

    А как лютые враги

    Придут к нам на пироги,

    Зададим гостям пирушку:

    Зарядим картечью пушку.

    Эпиграф как бы предвосхищает описание Белогорской крепости — «деревушки, окруженной бревенчатым забором», простоты нравов в ней и строгого подчинения присяге. Старинное слово «фортеция» как нельзя лучше характеризует состояние крепости. Эпиграф к главе VII тоже взят из народной песни:

    Голова моя головушка,

    Послужила моя головушка

    Ровно тридцать лет и три года.

    Ах, не выслужила головушка

    Ни корысти себе, ни радости,

    Как ни слова себе доброго

    И ни рангу себе высокого;

    Только выслужила головушка

    Два высокие столбика,

    Еще петельку шелковую.

    Этот эпиграф — не просто «путеводная звезда» к VII главе, предвосхищающая события: гордый и мужественный ответ капитана Миронова и Ивана Игнатьича самозванцу и их трагический конец на виселице. У этих строчек есть еще одна роль. Она переплетается с народной «песней про виселицу, распеваемой людьми, обреченными виселице». Благодаря этому мы видим общее в судьбах капитана Миронова и Пугачева: оба они — «невольники чести», которым ни отступить от своей роли, от предназначения судьбы, ни получить благодарности. Как дочь-сирота капитана Миронова брошена оренбургским начальником на произвол судьбы, так и Пугачев знает, что его соратники «выкупят свою шею его головою». Эпиграф к XI главе — строчки из А. Сумарокова: В ту пору лев был сыт, хоть сроду он свиреп. «Зачем пожаловать изволил в мой вертеп?» — спросил он ласково.

    Этот эпиграф — объяснение, почему Пугачев не только второй раз с миром отпускает Петрушу Гринева, так и не признавшего его государем, выступавшего против него и отказавшегося отвечать на вопросы о голоде в Оренбурге, но и помогает ему. Интересно обыгрывается здесь слово «вертеп»: — в первом значении это пещера, логово льва, а во втором — что-то ненастоящее, бутафорское, театральное, как импровизированный дворец Пугачева с бревенчатыми стенами, оклеенными золотою бумагою, с натуральными крестьянским инвентарем.

    Но самое необычное назначение у эпиграфа к XIV главе «Суд». Многих удивляет неожиданная развязка — помилование Петруши благодаря императрице. Возникает вопрос: может быть, эта развязка — попытка подольститься к царю? дань цензуре, чтобы иметь возможность напечатать повесть о народном восстании с трактовкой образа Пугачева как человека, пытающегося улучшить жизнь народных масс?

    О чем же эта пословица? Она говорит: людское мнение, как морская волна — поднимется и схлынет. То есть его можно изменить. Так и Маша сумела изменить мнение императрицы. Ведь помилование Петруши происходит не благодаря императрице, а благодаря Маше. Именно она отправляется в Петербург, именно она сумела объяснить, чем были вызваны поступки Гринева, именно она заставила императрицу поверить себе.

    Проанализировав эпиграфы к «Капитанской дочке», понимаешь, что они —разгадка, ключ к пониманию авторской позиции по отношению к героям. Ключ к нашему пониманию Пушкина — писателя и гражданина.

    Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
    Добавить комментарий

    ;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

    Роль эпиграфов в — Капитанской дочке — и — Евгении Онегине — А

    Страницы: [1] 2 (сочинение разбито на страницы)

    Благодаря своей необязательности эпиграф в случае его применения всегда несет важную смысловую нагрузку. Можно выделить два варианта употребления эпиграфа в зависимости от того, присутствует ли в произведении непосредственное высказывание автора. Водном случае эпиграф будет составной частью структуры художественной речи, дающейся от имени автора. В другом — единственным элементом, не считая заглавия, явно выражающим авторский взгляд. «Евгений Онегин» и «Капитанская дочка», соответственно, представляют два указанных случая.

    Пушкин часто использовал эпиграфы. Кроме рассматриваемых произведений, мы встречаемся с ними в «Полтаве», «Каменном госте», «Повестях Белкина», «Пиковой даме», «Арапе Петра Великого», «Дубровском», «Египетских ночах», «Бахчисарайском фонтане». Приведенный список произведений подчеркивает неслучайность употребления Пушкиным эпиграфов в «Капитанской дочке» и «Евгении Онегине». Ясно, что эпиграфы в них определенным образом «работают» в направлении формирования смысла этих романов. Каков механизм этой работы? В каких связях с текстом оказывается каждый эпиграф? Чему он служит? Ответы на эти вопросы прояснят роль пушкинских эпиграфов. Без этого нельзя рассчитывать на серьезное понимание «Капитанской дочки» и «Евгения Онегина».

    В обоих произведениях мы сталкиваемся с целой системой эпиграфов. Они предпосланы каждой главе и всему сочинению. Некоторые главы имеют несколько эпиграфов.

    Несмотря на то, что «Капитанская дочка» — своеобразная литературная мистификация (поскольку написана от имени Гринева), для анализа эпиграфов этого романа небесполезно учитывать их мотивировку редакторско-издательскими требованиями. При этом можно отметить такой парадокс: эпиграфы представляются единственным пушкинским вкладом в создание текста «Капитанской дочки», но между тем именно они составляют «непушкинский» элемент текста в смысле его авторства.

    Соответствующие эпиграфы для «Капитанской дочки» должны были в ка-кой-то степени гармонировать с ее повествованием. Именно его характер определял их выбор. Для выяснения роли эпиграфов «Капитанской дочки» необходимо задуматься над ее идейным содержанием. В романе изображены два обособленных, сталкивающихся между собой мира, дворянский и крестьянский. Каждый из двух миров имел свой бытовой уклад, особенный склад мысли, свою поэзию. Еще А. Н. Радищев удивлялся, насколько чуждыми друг другу являются представители одной нации. Это разделение Пушкин ясно показывает с помощью различных художественных средств. Одним из них являются эпиграфы. Две группы, в которые они могут быть объединены, соответствуют двум изображенным сторонам русской жизни. Эпиграфы одной группы связаны с народным сознанием. Они содержат слова из песен, пословицы. Другая группа эпиграфов ориентирована на русскую дворянскую литературу XVIII века. С этой целью Пушкин использовал в качестве эпиграфов цитаты из Княжнина, Хераскова. Ему было важно воссоздать атмосферу русской дворянской культуры XVIII века. Для этого же он обратился к литературной мистификации и стилизации, выдав свои стихи под именами Княжнина (в главе «Арест») и Сумарокова (в главе «Мятежная слобода»). К последнему Пушкин относился весьма критически, но здесь на первом месте стояла задача формирования необходимых ассоциаций. Неслучайным кажется выбор общего эпиграфа к роману из первой группы.

    Эпиграфы «Евгения Онегина» отличаются большей приближенностью к личности его автора. Их литературные источники — либо произведения современных русских писателей, связанных с Пушкиным личными отношениями, либо произведения старых и новых европейских авторов, входивших в круг его чтения.

    Рассмотрение пушкинских эпиграфов с точки зрения их литературных источников выделяет те, у которых они отсутствуют. В этом плане сближаются общие эпиграфы к романам. Остановимся на связи общих эпиграфов с заглавиями романов. Содержанием текста эпиграфа к «Евгению Онегину» является прямая психологическая характеристика, данная в третьем лице. Ее естественно отнести к главному герою, именем которого назван роман. Таким образом, эпиграф усиливает сосредоточение нашего внимания на Онегине (на это ориентирует заглавие романа), подготавливает к его восприятию. Пушкин во второй строфе обращается к своим читателям:

    Страницы: [1] 2 (сочинение разбито на страницы)

    Эпиграфы из произведений пушкина

    — (от древнегреч. epigraphe — надпись) — короткий текст, состоящий из крылатого высказывания или небольшой цитаты, взятой из какого-либо пространного текста (религиозного, фольклорного, литературного, философского, публицистического). Эпиграф помещается непосредственно перед текстом произведения или перед текстом главы произведения, сразу после заглавия. Не входя в текст художественного произведения, эпиграф, однако, указывает на него, подчеркивает особенности его содержания, образности, ритма или авторское отношение к собственному произведению.

    Эпиграфы по-разному связаны с текстом произведения. Иногда в них содержится указание на тему, проблему или героя, но прямых перекличек с текстом нет. Такие эпиграфы предваряют, как правило, крупные эпические произведения. Например, эпиграф к роману М.А.Булгакова «Мастер и Маргарита» намечает тему Воланда:

    . так кто ж ты, наконец?
    — Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо. Гете. «Фауст».

    Символический смысл истории пленника, который только три дня мог наслаждаться вольной жизнью, подчеркнут эпиграфом к поэме Лермонтова «Мцыри» — цитатой из Библии:

    Вкушая, вкусих мало меда и се аз умираю.
    1-я Книга Царств.

    В других случаях, чаще всего в лирических произведениях, эпиграф может повторяться и варьироваться в тексте, становясь его частью, входя в новую систему образных отношений.

    На основную проблему «Капитанской дочки» — проблему чести и долга — указывает фольклорный эпиграф ко всему роману — «усеченная» пословица:

    Береги честь смолоду.
    Пословица.

    Эта пословица повторяется, но уже полностью, в тексте первой главы, в наказе отца Гринева Петруше: «Помни пословицу: береги платье снову, а честь смолоду».

    Латинский эпиграф из древнеримского поэта Вергилия «Рго cul este , profani » («Прочь, непосвященные» — восклицание жреца из шестой песни «Энеиды»), предпосланный стихотворению «Поэт и толпа» А.С.Пушкина, указывает на характер отношения поэта к черни, на невозможность не только компромисса, но и диалога между ними. Первая часть эпиграфа точно повторяется в самом тексте. Обращаясь к толпе, поэт восклицает:

    Подите прочь — какое дело
    Поэту мирному до вас!

    Есть и вариант эпиграфа:

    Молчи, бессмысленный народ,
    Поденщик, раб нужды, забот!

    Вторая часть эпиграфа также находит отклик в тексте: поэт подчеркивает, обращаясь к «бессмысленному народу»: «Ты червь земли, не сын небес». Противопоставление поэта, «посвященного» в тайны творчества, и «непосвященных», людей далеких от истинного понимания поэзии, заданное эпиграфом, — идейная основа стихотворения.

    Произведение или его отдельные главы могут иметь несколько эпиграфов: они перекликаются, дополняют, «подхватывают» друг друга. Таковы, например, эпиграфы ко второй главе «Евгения Онегина»: первый — латинский: О rus ! H or . (О деревня! Гораций), второй — русский: О Русь! Иногда несколько эпиграфов как бы вступают в «состязание». Оно отражает или противоречивость самого предмета, о котором идет речь в тексте, или указывает на различные мнения, существующие об этом предмете. «Состязание» трех эпиграфов-цитат находим в седьмой главе «Евгения Онегина»:

    Москва, России дочь любима,
    Где равную тебе сыскать?
    Дмитриев

    Как не любить родной Москвы?
    Баратынский

    Гоненье на Москву! что значит видеть свет!
    Где ж лучше?
    Где нас нет.
    Грибоедов

    Читальный зал

    Исследования и монографии

    О словарях, «содержащих нормы современного русского литературного языка при его использовании в качестве государственного языка Российской Федерации»

    Варианты русского литературного произношения

    Динамика сюжетов в русской литературе XIX века

    Художественный текст: Основы лингвистической теории и элементы анализа

    К истокам Руси

    О языке Древней Руси

    Не говори шершавым языком

    Доклад МИД России «Русский язык в мире» (2003 год)

    Конкурсные публикации

    Поэтика романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин»

    В двадцатые годы XIX века у русской публики большой популярностью пользовались романтические романы Вальтера Скотта и его многочисленных подражателей. Особенно любим был в России Байрон, чья возвышенная разочарованность эффектно контрастировала с недвижностью отечественной повседневности. Романтические произведения привлекали своей необычностью: титанические характеры героев, страстные чувства, экзотические картины природы волновали воображение. И казалось, что на материале русской обыденности невозможно создать произведение, способное заинтересовать читателя.

    Появление первых глав «Евгения Онегина» вызвало широкий культурный резонанс. Восторженные рецензии чередовались с едкими сатирическими статьями, неоднозначность оценок была вызвана беспрецедентностью художественного опыта, предпринятого поэтом. Необычна была уже сама форма произведения. Роман в литературной «табели о рангах» считался произведением низкого жанра в сравнении с поэмой; он основывался на бытовом сюжете, в числе его героев, как правило, не было исторических фигур. Пушкин, сознавая сложность творческой задачи, решается на объединение различных жанровых эстетик, добиваясь создания оригинального художественного мира. Синтезируя романную эпичность со стихотворным ритмом, автор достигает гармоничной целостности; многочисленные жизненные коллизии подвергаются им психологическому анализу, а разнообразные проблемы разрешаются морально-этическими оценками.

    Пушкинский энциклопедизм нельзя свести только к панорамной широте изображения действительности. Принципы художественного типизирования, морально-философского концептирования открыли возможность не только зафиксировать реалии быта или общественной жизни, но и вскрыть генезис явлений, иронически связать их с понятиями и категориями, в комплексе воссоздающими практические и мыслительные контуры национального мироздания.

    Пространство и время, социальное и индивидуальное сознание раскрываются художником в живых, незавершенных фактах действительности, освещаемых лирическим, а подчас ироническим взглядом. Пушкину не свойственно морализаторство. Воспроизведение социальной жизни свободно от дидактики; светские обычаи, театр, балы, обитатели усадеб, детали быта – повествовательный материал, не претендующий на поэтическое обобщение, – неожиданно предстает занимательнейшим предметом исследования. Система противопоставлений (петербургский свет – поместное дворянство; патриархальная Москва – русский денди; Онегин – Ленский; Татьяна – Ольга и т. д.) упорядочивает многообразие жизненной действительности, изначально отрицающее любые попытки каталогизации. Назидательность как средство выявления и декларации авторской позиции претит масштабу пушкинского гения. Скрытая и явная ирония сквозит в описании помещичьего существования. Любование «милой стариной» , деревней, явившей национальному миру женский идеал, неотделимо от насмешливых характеристик соседей Лариных. Мир обыденных забот развивается картинами фантастических грез, вычитанных из книг, и чудесами святочных гаданий.

    Масштабность и в то же время камерность сюжета, единство эпических и лирических характеристик позволили автору дать самобытную интерпретацию жизни, ее наиболее драматических конфликтов, которые максимально воплотились в образе Евгения Онегина. Современная Пушкину критика не раз задавалась вопросом о литературных и социальных корнях образа главного героя. Часто звучало имя байроновского Чайлд Гарольда, но не менее распространено было указание на отечественные истоки бытийного феномена.

    Байронизм Онегина, разочарованность персонажа подтверждаются его литературными пристрастиями, складом характера, взлядами: «Что ж он? Ужели подражанье, ничтожный призрак, иль еще москвич в Гарольдовом плаще. » – рассуждает Татьяна о «герое своего романа» . Детерминированность пушкинского персонажа исторической действительностью отмечалась русскими мыслителями. Герцен писал, что «в Пушкине видели продолжателя Байрона» , но «к концу своего жизненного пути Пушкин и Байрон совершенно отдаляются друг от друга» , что выражается в специфике созданных ими характеров: «Онегин – русский, он возможен лишь в России: там он необходим, и там его встречаешь на каждом шагу. Образ Онегина настолько национален, что встречается во всех романах и поэмах, которые получают какое-либо признание в России, и не потому, что хотели копировать его, а потому, что его постоянно находишь возле себя или в себе самом» .

    Воспроизведение с энциклопедической полнотой существа проблем и характеров, актуальных для социальной действительности 20-х годов XIX века, достигается не только подробнейшим изображением жизненных коллизий, склонностей, симпатий, моральных ориентации, духовного мира современников, но и особыми эстетическими средствами и композиционными решениями, к наиболее значимым из которых относятся эпиграфы. Цитаты из знакомых читателю и авторитетных художественных источников открывают для автора возможность создать многоплановый образ, рассчитанный на органичное восприятие контекстных значений, выполняя роль предварительных разъяснений, своеобразной экспозиции пушкинского повествования. Поэт перепоручает цитате из прецедентного текста роль коммуникативного посредника, расширяющего культурное пространство интерпретации «Евгения Онегина».

    Фрагмент стихотворения Вяземского «Первый снег», избранный в качестве идейно-тематического пролога первой главы, ориентирован на создание косвенной характеристики героя и относится также и к обобщающей картине мировоззрения и настроений, присущих «молодой горячности» : «И жить торопится и чувствовать спешит» . Погоня героя за жизнью и скоротечность искренних чувств аллегорически вычитывались из названия печального раздумья Вяземского «Первый снег» ( «Единый беглый день, как сон обманчивый, как привиденья тень, Мелькнув, уносишь ты обман бесчеловечный!» . Финал стихотворения – «И чувства истощив, на сердце одиноком нам оставляет след угаснувшей мечты. » – соотносится с духовным состоянием Онегина, у которого «уж нет очарований» .

    В ироничной прелюдии второй главы «О rus. О Русь!» разрабатываются буколические мотивы европейской культуры в контексте отечественной патриархальной сюжетики. Соотнесение классически образцового Горациевого с неизменным миром помещичьих усадеб вносит в тему рассказа о Лариных ощущение вечного покоя и недвижности, которые контрастируют с жизненной активностью персонажа, уподобленного в первой главе «первому снегу» , стремительно окутывающему землю и уходящему в воспоминание.

    Цитата из Мальфилатра «Она была девушка, она была влюблена» становится темой третьей главы, раскрывающей внутренний мир Татьяны. Пушкин предлагает формулу эмоционального состояния героини, которая определит основу любовных перипетий последующей литературы. Автор изображает различные проявления души Татьяны, исследует обстоятельства формирования образа, впоследствии ставшего классической моральной нормой культуры, оппозиционной чрезмерной страстности, душевной распущенности и сну души. Героиня Пушкина открывает галерею женских характеров русской литературы, объединяющих искренность чувств с особой чистотой помыслов, идеальные представления со стремлением воплотить себя в реальном мире.

    Четвертая глава открывается максимой Неккера «Нравственность – в природе вещей» . Возможны различные интерпретации этого известного в начале XIX века изречения. С одной стороны, моральная сентенция является увещеванием решительного поступка Татьяны, однако следует учитывать и то, что героиня в сюжете признания в любви повторяет рисунок поведения, намеченный романтическими произведениями. С другой стороны, этическая рекомендация Неккера предстает аксиомой отповеди Онегина, мало напоминающего Грандисона и Ловласа, но являющего не менее оригинальный тип самопроявления: он использует сюжет свидания для поучения, настолько увлекаясь назидательной риторикой, что вероятность осуществления любовных ожиданий девушки исключается. Символичность ситуации любовного объяснения состоит в том, что рождается особая процедура поведения участников фабулы встречи, когда культурная компетентность читателя оказывается излишней и события перестают соответствовать знакомому литературному ритуалу: чувственность, романтические клятвы, счастливые слезы, молчаливое согласие, выраженное глазами, и т. д. сознательно отвергаются автором ввиду претенциозной сентиментальности и литературности конфликта. Лекция на морально-этические темы видится более убедительной для человека, имеющего представление об основах «природы вещей» .

    В поэтической структуре «Евгения Онегина» сон Татьяны задает особый метафорический масштаб осмысления и оценки внутреннего мира героини и самого повествования. Автор раздвигает пространство рассказа до мифопоэтической аллегории. Цитирование Жуковского в начале пятой главы – «О, не знай сих страшных снов ты, моя Светлана!» – отчетливо вскрывает ассоциацию с творчеством предшественника, подготавливает драматическую фабулу. Поэтическая трактовка «чудного сна» – символический пейзаж, фольклорные эмблемы, барочно-сентименталистские аллюзии – объединяет частное со вселенским, чаемую гармонию с ощущением жизненного хаоса. Драматическая суть бытия, представленная в метафорике вещего видения, предваряет трагическую непреложность разрушения привычного для героини мира. Эпиграф-предостережение, осуществляя символическое иносказание, очерчивает и пределы богатого духовного содержания образа. В композиции романа, основанной на приемах контраста и параллелизма и упорядоченной зеркальными проекциями (письмо Татьяны – письмо Онегина; объяснение Татьяны – объяснение Онегина и т. д.), отсутствует антиномичная пара сну героини. «Бодрствующий» Онегин задан в плоскости реального социального существования, его натура освобождена от ассоциативно-поэтического контекста. И напротив, природа души Татьяны распространена на бесконечное многообразие бытовых реалий и мифологических сфер бытия.

    Эпиграф-эпитафия, открывающий шестую главу романа – «Там, где дни облачны и кратки, родится племя, которому умирать не больно» , – интегрирует пафос «На жизнь мадонны Лауры» Петрарки в сюжет романтика Владимира Ленского, чуждого объективной предметности мелочей российской жизни, создавшего иной мир в душе, отличие которого от окружающих и подготавливает трагедию персонажа. «Безболезненность смерти» предлагается как идея приятия предначертанного, независимо от того, когда оно осуществится. Мотивы поэзии Петрарки необходимы автору, чтобы приобщить персонаж к разработанной западной культурой философской традиции стоического умирания, прерывающего краткосрочность жизненной миссии «певца любви» .

    Тройной эпиграф к седьмой главе создает разнообразные по смыслу и интонации (панегирическую, ироническую, сатирическую) преамбулы повествования. Дмитриев, Баратынский, Грибоедов, объединенные высказываниями о Москве, представляют разнообразие спектра оценок национального мифа. Поэтические характеристики древней столицы найдут развитие в сюжете романа, наметят специфику решения конфликтов, определят особую нюансировку поведения героев. Двустишие из цикла «Стихов о разводе» Байрона, избранное в качестве эпиграфа восьмой главы, пронизано элегическими настроениями, метафорически передающими авторскую печаль прощания с романом и героями, расставания Онегина с Татьяной.

    Эстетика эпиграфов наряду с другими художественными решениями Пушкина формирует дискуссионно-диалогический потенциал произведения, окрашивая прецедентные художественные явления в особые смысловые интонации, подготавливая новый масштаб обобщения классических образов. Взаимопроникновение текстов, пересечение событийных эпизодов и эмоциональных мнений составляют основу диалогической динамики культуры, ту соразмерность и пропорциональность, которая уравновешивает противоречивость субъективных устремлений писателей и поэтов в познании природы художественной истины.

    ФУНКЦИЯ ЭПИГРАФА В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ XIX ВЕКА

    а) античность, философия, риторика, лирика;

    б) искусство говорящих предметов.

  • Эпиграф в жанровой структуре произведений «нового времени». Опыты, максимы, характеры – истоки формирования эпиграфа.
  • Эпиграф как выражение политических и эстетических воззрений писателей.
  • Историко-познавательная функция эпиграфа.
  • Функциональные аспекты эпиграфа. Проблема жанра:

    а) афористическое изречение, предваряющее тексты романтиков, патетические стихотворения Пушкина;

    б) пословица («Капитанская дочка» Пушкина, «Ревизор» Гоголя, «Кому на Руси жить хорошо» Некрасова);

    в) частное письмо («Евгений Онегин», «Пиковая дама» Пушкина);

    г) библейская реминисценция («Мцыри» Лермонтова, «Анна Каренина» Л. Толстого, «Бесы» Достоевского);

    д) литературная реминисценция («Евгений Онегин», «Повести Белкина» Пушкина, «Бесы», «Бедные люди» Достоевского);

    е) стилизация («Пиковая дама», «Повести Белкина» Пушкина, «Обрыв» Гончарова);

    ж) диалог («Пиковая дама» Пушкина, «Отцы и дети» Тургенева, «Железная дорога» Некрасова).

  • Эпиграф в литературе эпохи романтизма и реализма. Тематика. Стилистическое своеобразие.
  • Эпиграф-парадокс. Традиции и новаторство.
    1. Литературный энциклопедический словарь. – М., 1990
    2. Домашнев А. И. Интерпретация художественного текста. – М., 1989
    3. Веселовский А. Н. Историческая поэтика. – М., 1993
    4. Красухин Г. Г. В присутствии Пушкина. – М., 1993

    «Роль эпиграфов в повести Пушкина «Капитанская дочка»»

    Многие считают, что эпиграфы — вещь не обязательная и старомодная. В школьном сочинении они, мол, больше для того, чтобы блеснуть эрудицией, а не заострить внимание читателя на главной проблеме произведения, подчеркнуть его главную мысль. До пушкинской «Капитанской дочки» я тоже не придавала эпиграфам особенного значения. Но Пушкин предпослал эпиграф не только ко всей повести в целом, но и к каждой отдельной главе. Поскольку сами события излагаются от первого лица главным героем Петром Гриневым — авторский прием, используемый Пушкиным для большей достоверности, — именно эпиграфы «от издателя» заключают в себе точку зрения автора.

    Общий эпиграф — «Береги честь смолоду» — действительно отражает главную мысль произведения, причем не только в образе главного героя Петруши Гринева, но и других героев. Его отец, Андрей Петрович Гринев, служивший при графе Минихе, ставит честь превыше всего — выше карьеры, состояния и душевного комфорта. Для сына своего он выбирает путь честного офицера, отправляя его не в блистательный гвардейский полк, к которому Петруша был приписан с рождения, а в армию.

    Рассказывая о начале жизненного пути Петруши, обычного дворянского недоросля, Пушкин подчеркивает влияние отца на формирование его характера эпиграфом из «Княжнина» к I главе:

    Был бы гвардии он завтра ж капитан.

    Того не надобно: пусть в армии послужит.

    Изрядно сказано! Пускай его потужит…

    Да кто его отец?

    Исток верности присяге честных служак вроде капитана Миронова и поручика Ивана Игнатьича объясняет один из эпиграфов (из «Недоросля») ко II главе :

    Старинные люди, мой батюшка.

    К III главе Пушкин предпослал сразу два эпиграфа. Первый из них взят из солдатской песни:

    Мы в фортеции живем,

    Хлеб едим и воду пьем;

    А как лютые враги

    Придут к нам на пироги,

    Зададим гостям пирушку:

    Зарядим картечью пушку.

    Эпиграф как бы предвосхищает описание Белогорской крепости — «деревушки, окруженной бревенчатым забором», простоты нравов в ней и строгого подчинения присяге. Старинное слово «фортеция» как нельзя лучше характеризует состояние крепости. Эпиграф к главе VII тоже взят из народной песни:

    Голова моя головушка,

    Послужила моя головушка

    Ровно тридцать лет и три года.

    Ах, не выслужила головушка

    Ни корысти себе, ни радости,

    Как ни слова себе доброго

    И ни рангу себе высокого;

    Только выслужила головушка

    Два высокие столбика,

    Еще петельку шелковую.

    Этот эпиграф — не просто «путеводная звезда» к VII главе, предвосхищающая события: гордый и мужественный ответ капитана Миронова и Ивана Игнатьича самозванцу и их трагический конец на виселице. У этих строчек есть еще одна роль. Она переплетается с народной «песней про виселицу, распеваемой людьми, обреченными виселице». Благодаря этому мы видим общее в судьбах капитана Миронова и Пугачева: оба они — «невольники чести», которым ни отступить от своей роли, от предназначения судьбы, ни получить благодарности. Как дочь-сирота капитана Миронова брошена оренбургским начальником на произвол судьбы, так и Пугачев знает, что его соратники «выкупят свою шею его головою». Эпиграф к XI главе — строчки из А. Сумарокова: В ту пору лев был сыт, хоть сроду он свиреп. «Зачем пожаловать изволил в мой вертеп?» — спросил он ласково.

    Этот эпиграф — объяснение, почему Пугачев не только второй раз с миром отпускает Петрушу Гринева, так и не признавшего его государем, выступавшего против него и отказавшегося отвечать на вопросы о голоде в Оренбурге, но и помогает ему. Интересно обыгрывается здесь слово «вертеп»: — в первом значении это пещера, логово льва, а во втором — что-то ненастоящее, бутафорское, театральное, как импровизированный дворец Пугачева с бревенчатыми стенами, оклеенными золотою бумагою, с натуральными крестьянским инвентарем.

    Но самое необычное назначение у эпиграфа к XIV главе «Суд». Многих удивляет неожиданная развязка — помилование Петруши благодаря императрице. Возникает вопрос: может быть, эта развязка — попытка подольститься к царю? дань цензуре, чтобы иметь возможность напечатать повесть о народном восстании с трактовкой образа Пугачева как человека, пытающегося улучшить жизнь народных масс?

    О чем же эта пословица? Она говорит: людское мнение, как морская волна — поднимется и схлынет. То есть его можно изменить. Так и Маша сумела изменить мнение императрицы. Ведь помилование Петруши происходит не благодаря императрице, а благодаря Маше. Именно она отправляется в Петербург, именно она сумела объяснить, чем были вызваны поступки Гринева, именно она заставила императрицу поверить себе.

    Проанализировав эпиграфы к «Капитанской дочке», понимаешь, что они —разгадка, ключ к пониманию авторской позиции по отношению к героям. Ключ к нашему пониманию Пушкина — писателя и гражданина.

    Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
    Добавить комментарий

    ;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: