Два голоса (Фёдор Тютчев)

Мужайтесь, о други, боритесь прилежно,
Хоть бой и неравен, борьба безнадежна!
Над вами светила молчат в вышине,
Под вами могилы — молчат и оне.

Пусть в горнем Олимпе блаженствуют боги:
Бессмертье их чуждо труда и тревоги;
Тревога и труд лишь для смертных сердец.
Для них нет победы, для них есть конец.

Мужайтесь, боритесь, о храбрые други,
Как бой ни жесток, ни упорна борьба!
Над вами безмолвные звездные круги,
Под вами немые, глухие гроба.

Пускай олимпийцы завистливым оком
Глядят на борьбу непреклонных сердец.
Кто ратуя пал, побежденный лишь роком,
Тот вырвал из рук их победный венец.

Федор Тютчев
Два голоса

Мужайтесь, о други, боритесь прилежно,
Хоть бой и неравен, борьба безнадежна!
Над вами светила молчат в вышине,
Под вами могилы — молчат и оне.

Пусть в горнем Олимпе блаженствуют боги:
Бессмертье их чуждо труда и тревоги;
Тревога и труд лишь для смертных сердец.
Для них нет победы, для них есть конец.

Мужайтесь, боритесь, о храбрые други,
Как бой ни жесток, ни упорна борьба!
Над вами безмолвные звездные круги,
Под вами немые, глухие гроба.

Пускай олимпийцы завистливым оком
Глядят на борьбу непреклонных сердец.
Кто, ратуя, пал, побежденный лишь Роком,
Тот вырвал из рук их победный венец.

Комментарий:
Автограф — Альбом Тютч.-Бирилевой (с. 36).

Списки — Сушк. тетрадь; Муран. альбом; Альбом Тютчевой. Имеется рукописная копия — РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 2. Ед. хр. 4. Л. 1.

Первая публикация — Совр. 1854. Т. XLIV. С. 55—56. Вошло в Изд. 1854. С. 134; Изд. 1868. С. 115; Изд. СПб., 1886. С. 158—159; Изд. 1900. С. 159. Во всех изданиях отсутствует деление на 2 части.

Печатается по автографу.

В Альбоме Тютч.-Бирилевой, Сушк. тетради, Муран. альбоме помещено перед стих. «Обвеян вещею дремотой. », что делает возможным его датирование 1850 г. То же время написания стихотворения указано в Изд. СПб., 1886.

Произведение становится актуальным значительно позднее, в начале ХХ в. Оно оказывается в сфере внимания ряда русских поэтов и критиков.

«Почти тоном гимна, столь для него необычным, Тютчев славит безнадежную борьбу с Роком человека, заранее осужденного на поражение», — писал В. Я. Брюсов об этом стихотворении.

Особое значение стихотворение имело для А. А. Блока. В письме к Н. Д. Санжарь от 5 января 1914 г. он признавался, что живет им уже года два и что хотел поставить его эпиграфом к «Розе и кресту». «Два голоса» цитируются Блоком в «Планах и заметках» к драме «Роза и крест»:

«Тревога и труд лишь для смертных сердец.
Для них нет победы, для них есть конец.

Таков Бертран — не герой, но мозг и сердце всей пьесы, человек по преимуществу. ».

В стихотворении Тютчева Блок отмечал «эллинское, до-христово чувство Рока, трагическое». «Есть и другая трагедия — христианская. Но насколько обо всем, что дохристианское, можно говорить, потому что это наше, здешнее, сейчас, настолько о Христовом, если что и ведаешь, лучше молчать (не как Мережковский), чтобы не вышло «беснования» (Мусоргский)».

«Два голоса» оказываются созвучными блоковским размышлениям о современной ему действительности: «. Смысл трагедии — безнадежность борьбы, но тут нет отчаянья, вялости, опускания рук. Требуется высокое посвящение».

«История» отношения Блока к этому стихотворению прослежена в книге В. Н. Касаткиной «Поэзия Ф. И. Тютчева». Отмечена глубинная связь с пьесой «Роза и крест», найдены текстуальные сближения. «Блок выразил сходное с поэтом XIX в. понимание смысла жизни, увидя его в подготовке «крепких лат», в готовности нести крест страданий, в неуклонном мужестве и борьбе. ». Обнаруживаются идейные связи со стихотворением Тютчева и в лирике Блока 1910—1914 гг., в цикле «Возмездие» (1908—1913). «. Измученный жизнью лирический герой этого цикла, — отмечает Касаткина, — нащупывает путь преодоления мрака жизни, и таким путем являются: несгибаемость личности перед пошлостью, упорство сопротивления, хотя и без надежды на победу , смелый вызов на поединок такого противника, как «старый рок» , упорный, терпеливый труд во имя победы света над мраком , реальный взгляд на жизнь, на борьбу и труд, хотя и неверие в грядущее, но и непримиренность с настоящим. »

«Два голоса», эта «величественная попытка утвердить достоинство человека в нем самом, как в высшем существе во Вселенной», рассматривается Б. М. Козыревым как этапное стихотворение, как переломный момент между двумя творческими эпохами Тютчева: античным политеизмом и попытками «создания новых мифологем, основанных на христианских идеях». Начиная с 1850 г., «. главное внимание Тютчева обращено не на природу, а на человеческую душу с ее грехами и искуплениями, радостями и страданиями».

Исследователи обратили внимание на сходство образной системы произведения Тютчева с масонским гимном Гёте «Символы» (1816). Общими для обоих произведений являются образы молчащих в небесах звезд, а внизу — могил и образ венца. «Но по содержанию «Два голоса» являются смелой и горькой отповедью названному гимну с позиций сурового и — по моральному своему пафосу — атеистического стоицизма».

А. И. Неусыхин обнаруживает еще одну перекличку со стих. Тютчева — «Гиперион» (1822) Гельдерлина.

Тютчев вводит отсутствующий у немецких поэтов мотив одинокой борьбы с Роком. По наблюдению Ю. М. Лотмана, в структуре стихотворения трагический конфликт находит выражение в ряде перестановок и вариаций на фоне жесткого параллелизма конструкций. Прослеживая «механизм полифонического построения текста», исследователь отмечает, что «окончательная смысловая конструкция создается не путем победы одного из голосов, а их соотнесением». Особенности композиционной, ритмической и звуковой организации стихотворения рассмотрены также в работе И. В. Петровой «Мир, общество, человек в лирике Тютчева».

Своеобразие «изумительной» музыкальной композиции «Двух голосов», «быть может, единственной в русской поэзии», отмечено Козыревым в его «Письмах о Тютчеве»: «Первый голос» (два начальных катрена) служит экспозицией, звучащей в глубоком миноре: здесь «борьба безнадежна», здесь боги Олимпа «блаженствуют», а для смертных «нет победы, для них есть конец». «Второй голос» можно назвать репризой с просветлением. В первом катрене этой репризы еще звучит минор, но мы видим уже слабое, чуть заметное смягчение: борьба определяется как «жестокая» и «упорная», но о безнадежности ее больше нет речи. Во втором катрене оказывается, что Олимпийцы вовсе не блаженствуют, а завидуют величию борьбы людских «непреклонных сердец»; и, наконец, последние строки этого катрена звучат могучим драматическим мажором: «Кто ратуя пал, побежденный лишь Роком, / Тот вырвал из рук их победный венец» (А. М.).

Источник: Тютчев Ф. И. Полное собрание сочинений и писем: В 6 т. / РАН. Ин-т мировой лит. им. М. Горького; Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом); Редколлегия: Н. Н. Скатов (гл. ред.), Л. В. Гладкова, Л. Д. Громова-Опульская, В. М. Гуминский, В. Н. Касаткина, В. Н. Кузин, Л. Н. Кузина, Ф. Ф. Кузнецов, Б. Н. Тарасов. — М.: Издат. центр «Классика», 2002—.

Реферат на тему: Панаевский цикл Н.А. Некрасова и Денисьевский цикл Ф.И. Тютчева

Раздел: Литература, Лингвистика ВСЕ РАЗДЕЛЫ

Как выразительна и психологически насыщена характеристика горюющей матери! Выразительна потому, что художник уловил главное: потрясенность, смятенье — до потери мысли, до потери речи. Он заметил и упорство, нежелание сдаться «мертвому мраку»: отсюда — «Сухие, напряженные глаза». В сердце мужа возникла надежда на то, что жена, мать «воззвать могла бы к свету» (таковы сила, возможности женской любви). Но этого не происходит. Возвращаясь к мысли о живом, подчас преходящем характере любви, скажем, что Некрасов-художник не боится изображать появляющиеся на пути любящих испытания, тревоги, заботы, подчас круто все меняющие. Напомним строки из стихотворений «Еду ли ночью по улице темной.» («Не покорилась — ушла ты на волю, Да не на радость сошлась и со мной.») и «Тяжелый крест достался ей на долю.» («Кому и страсть, и молодость, и волю — Все отдала — тот стал ее палач!»). С самыми разными основаниями связаны возникновение и переживание качественно неодинаковых состояний любви. Подчас она определяется настроением («Если, мучимый страстью мятежной.», «Ты всегда хороша несравненно.», «Я не люблю иронии твоей.» и т. д.), подчас зависит от времени жизни, встреч, общения («Я посетил твое кладбище.», «Давно — отвергнутый тобою.!»). В последнем из названных стихотворений изображаются фазы любви, обусловленные также разными обстоятельствами. Первая: «он», не получив признания, пытался уйти из жизни, броситься в волны, но они «грозно потемнели» и остановили печальное намерение. Вторая: счастье взаимности, полноты жизни при наличии общих интересов. И еще один поворот: любовь ушла, жизнь утратила притягательность, что якобы понимает сама природа («волны не грозят сурово, А манят в глубину свою.»). В изумительной лирической миниатюре «Прости» (1856), по форме своей вызывающей ассоциацию с заклинанием (перечисление того, что не надо помнить), определенно прочерчена линия зависимости состояния любви от хода жизни: Прости! Не помни дней паденья, Тоски, унынья, озлобленья, — Не помни бурь, не помни слез, Не помни ревности угроз! Однако при всем этом герой наделен благодарной памятью, ему горька мысль о расставании с былым. Ему хочется, чтобы общее прошлое осталось дорогим и для его избранницы. Развитие авторской мысли в этой миниатюре интересно тем, что светлое чувство, признательность к пережитому толкуются как возможность противостоять неизбежным крайностям. После упоминания о них с противительного союза «но» начинается программное утверждение. Очевидно, нельзя пройти и мимо того, как высоко поднято чувство любви, сколько дает оно для жизни: Но дни, когда любви светило Над нами ласково всходило И бодро мы свершали путь, — Благослови и не забудь! Бодрость при свершении пути как производное от того, что было, ласкало, согревало «светило любви», — сколько тут человеческой и художнической щедрости!. Появление в образной ткани стихотворения метафорической цепочки «любви светило» — «путь» не является неожиданным. В первой, такой наполненной житейским материалом строфе уже было упоминание о бурях. «Любви светило» наделяется свойствами живого существа: оно «ласково всходило».

В Тютчеве клокотал бунт против смерти. «Двумя самыми великими скорбями» он назвал смерть первой его жены Элеоноры и смерть Елены Денисьевой. Из его письма мужу Марии, сестры Елены: «Все кончено — вчера мы ее похоронили. Во мне все убито: мысль, чувство, память, все. Я чувствую себя совершенным идиотом. Пустая, страшная пустота. И даже в смерти не предвижу облегчения. Ах, она мне на земле нужна, а не там, где- то. Сердце пусто — мозг изнеможен». Любила ты, и так, как ты, любить — Нет, никому еще не удавалось! О Господи!. и это пережить. И сердце на клочки не разорвалось. В одном из писем другу через два месяца после смерти Денисьевой он писал: «Не живется. Гноится рана, не заживает. Будь это малодушие, будь это бессилие, мне все равно. Только при ней и для нее я был личностью, только в ее любви, в ее беспредельной ко мне любви я сознавал себя. Теперь я что-то бессмыслен, но живущее, какое-то живое, мучительное ничтожество,.» Вот бреду я вдоль большой дороги В тихом свете гаснущего дня. Тяжело мне, замирают ноги. Друг мой милый, видишь ли меня? Прошел год, но любовь все жива в его сердце больном. Чтобы как-то забыться, он едет в Италию, но там еще более тяжко: в Турине похоронена его первая жена. Он едет в Ниццу — и там горькие думы о Елене. «Денисьевский» цикл полнится новыми стихами. О, этот юг! О, эта Ницца! О, как их блеск меня тревожит! Жизнь, как подстреленная птица, Подняться хочет и не может. Но жизнь торжествует над увяданием, над старостью, над смертью. В «денисьевском» цикле появляются стихи о том, что даже в минуты сокрушающего горя поэт различает за окном «веселый» (не унылый, а именно «веселый») шум летнего дождя. В стихотворении «Последняя любовь» есть и такие строки: Помедли, помедли, вечерний день, Продлись, продлись, очарованье. Стихи, посвященные Елене Александровне,— это своеобразный дневник поэта, которому он доверяет самые сокровенные, интимные тайны своего сердца и души. Благодаря этой самоотверженной и сильной любви, русская классическая поэзия пополнилась великолепными лирическими стихотворениями. Тютчев рассказал вечную историю любви, страдания и смерти. Она полна утверждения жизни, упоения своим чувством и в то же время — горестного сознания обреченности, беспомощности человека, душевного протеста.Использованная литература: Айхенвальд Ю. И. Некрасов: Статья // Силуэты русских писателей. М., 1994.Григорьев А. Эстетика и критика. — М.,1980.Евгеньев-Максимов В.Е. Жизнь и деятельность Н.А.Некрасова: В 3 т. – М.; Л., 1947Кожинов В.В. О поэтической эпохе 1850-х годов // Рус. лит. – 1969 — №3.Кожинов В.В. Книга о русской лирической поэзии XIX в. – М.; 1978 год.Корман Б.О. Лирика Н.А.Некрасова. – Воронеж,1964.Мемуары. Н.А.Некрасов в воспоминаниях современников.- М., 1971.Розанова Л.А. О творчестве Н.А.Некрасова. – М., «Просвещение», 1988.Скатов Н.Н. «Я лиру посвятил народу своему». – М., 1985.Скатов Н.Н. Некрасов. М., 1994. (ЖЗЛ)Тютчев Ф.И. Избранная лирика. — М.,1986.Эйхенбаум Б. М. Некрасов: Статья // О прозе. О поэзии. Л., 1986.

Не встретится в них застылости, однообразия в отношении к живому чувству любви. Крайние проявления этого чувства выражены в предельно четком четверостишии (1855—1856): О сердце бедное мое! Боюсь: ты скоро изнеможешь. Простить не можешь ты ее. Зачем же не любить не можешь?. Особенно интересна для наших наблюдений группа стихотворений Некрасова о письмах, то есть своего рода документах любви. Первое из них — ранее называвшееся «Письма» (1852), — открывается характеристикой противоречий чувства: О письма женщины, нам милой! От вас восторгам нет числа, Но в будущем душе унылой Готовите вы больше зла. Затем, в соответствии с такой экспозицией, представляется отнюдь не однозначное к ним отношение при будущих прочтениях: «Подчас на них гляжу я строго, Но бросить в печку не могу»; «правды в них и проку мало». Однако при всем этом — «Они мне милы». Более поздний текст с заглавием «Письма» (1855) целиком основан на раскрытии, казалось бы, взаимоисключающих начал. Письма продиктованы сердцу любовью, в них запечатлены «души черты, Корыстному волненью непричастной», но они со злобой сожжены той рукой, «Которая с любовью их писала!». Поэт, очевидно, дорожа этими стихами, включил их в свой первый программный сборник и затем перепечатывал во всех прижизненных собраниях стихотворений. И вот — 1877 год: «Горящие письма». Как и в 1855 году, сохраняется мотив сожженных писем, вызывающий в памяти известное стихотворение А. С. Пушкина «Сожженное письмо». Правда, мотивировки сожжения разные: «она велела» — у Пушкина, «злоба» — в стихотворениях Некрасова. Сохраняется и раскрытие противоречивости чувств, а также поступков человека, обусловленных его настроем и социальными обстоятельствами. Не отец, не старший брат, как принято было в ту пору, определил судьбу женщины: «Свободно ты решала выбор свой». Этот смелый шаг повлек за собой и другие: «Но ты идешь по лестнице крутой И дерзко жжешь пройденные ступени!.» И хотя «он», любящий, умом признает за женщиной право самостоятельных решений, сердцу его тревожно и больно: «Безумный шаг. быть может, роковой.» Если продолжить наблюдения над общими особенностями произведений Некрасова о любви, наблюдения над изображением «благородного сердца», то следует сказать, как устойчивы, часто употребляемы и некоторые обозначения ситуаций жизни и свойств личности лирической героини. Избранница героя- интеллигента не только «подруга трудных, трудных дней», «подруга темной участи», но единомышленница человека, избравшего нелегкую писательскую стезю (см. «Последние элегии», 1855). Одна из цитированных элегий («Ты меня отослала далеко.») включала в себя обращение к женщине-другу. «Другом одиноким, больным и бездомным» представала «она» из воспоминаний рассказчика в более раннем стихотворении «Еду ли ночью по улице темной.» (1847). Еще годом ранее в произведении «В неведомой глуши, в деревне полудикой.» раскрывалось, что же привносит женщина-друг в отношения любящих: И думал, что душе, довременно убитой, Уж не воскреснуть никогда. Но я тебя узнал. Для жизни и волнений В груди проснулось сердце вновь: Влиянье ранних бурь и мрачных впечатлений С души изгладила любовь.

Так, обращение к «ты» и — еще более явно — к «вы» в сущности подразумевает то же самое всеобщее «мы» (то есть «я» и «ты» — каждое, любое «ты», — взятые совместно): Ушло, как то уйдет всецело, Чем ты и дышишь и живешь… Каким бы строгим испытаньям Вы ни были подчинены… Над вами светила молчат в тишине, Под вами могилы — молчат и оне… То же значение имеет и глагольная форма, обращенная к «ты», хотя само это местоимение отсутствует: Смотри, как облаком живым Фонтан сияющий клубится… И в стихотворении, о котором еще будет речь: Молчи, скрывайся и таи И чувства и мечты свои… Кстати сказать, подчас «ты» явно, открыто переходит у Тютчева в «мы»: И рад ли ты, или не рад, Что нужды ей? Вперед, вперед! Знакомый звук нам ветр принес… И ты ушел, куда мы все идем… Прямо-таки поразительно, что Тютчев иногда уклоняется от формы «я» даже и в своей любовной лирике, где, казалось бы, просто неуместно «мы»! Вот строки стихотворений из «денисьевского цикла»: О как убийственно мы любим… Нежней мы любим и суеверней… Все это не могло

Лирика Тютчева в моем восприятии

Ф. И. Тютчев — один из самых любимых и известных поэтов. Его имя сопровождает нас всю жизнь. Еще в младших классах, сидя за партой, мы читаем по слогам и учим наизусть его стихотворения, которые покоряют своей выразительностью, образностью, какой-то неземной загадочностью и напевностью. Я до сих пор помню его стихи, которые впервые прочитал так давно:

Зима недаром злится,

Весна в окно стучится

И гонит со двора…

Сказочное сражение. Я так любил это стихотворение. Мне было весело

Есть в осени первоначальной

Короткая, но дивная пора —

Весь день стоит как бы хрустальный,

И лучезарны вечера…

И до сих пор, как в детстве, меня захватывает, увлекает за собой тайна его стиха:

Околдован, лес стоит

И под снежной бахромою,

Чудной жизнью он блестит…

Читаю эти строки, и перед глазами появляются лес «под снежной бахромою» и «чародейка Зима», которая пленила «волшебным сном» все живое в этом лесу. Это — как

Позднее я узнаю Тютчева ближе, знакомлюсь с его уже. более серьезной лирикой. И чем больше я его читаю, тем интереснее, таинственнее, загадочнее становятся его стихи.

Лирика Тютчева — одна из вершин русской поэзии XIX века. Тютчева часто называют поэтом мысли, но ему доступны самые разные оттенки человеческих настроений и страстей, ему присуще тонко развитое чувство природы. При жизни Тютчева его маленькие лирические произведения не сразу нашли дорогу к сердцу читателей. Слава пришла к нему лишь на шестом десятке лет. А сколько пришлось пережить, испытать за это время! Впервые его стихи были напечатаны в 1836 году в пушкинском «Современнике». И лишь в пятидесятом году вышел первый поэтический сборник его стихов.

Гениальный художник, глубокий мыслитель, тонкий психолог — таким предстает он в стихах, темы которых вечны: смысл человеческого бытия, жизнь природы, связь с ней человека, любовь.

Важная особенность лирики Тютчева — ее космический характер. Мысль поэта обнимает все мироздание, в его воображении встают грандиозные картины, в которых небо противопоставлено земле, горы — долинам, север — югу. При этом поэт искренне верит, что у неба, звезд, гор, моря — своя, таинственная жизнь, и она притягивает его своей загадочностью:

Не то, что мните вы, природа.

Не слепок, не бездушный лик —

В ней есть душа, в ней есть свобода,

В ней есть любовь, в ней есть язык…

Многие поэты XIX века уподобляли природу живому существу, но у Тютчева она превратилась в самостоятельный, многоголосый, «стоокий» мир. Он то чарует поэта гармоничной красотой, то внушает страх грозной хаотичностью.

Вообще, поэзия Тютчева — это поэзия контрастов. Его излюбленные полюса — день и ночь. День обычно светел и лучезарен, он дарит блаженный покой. Но этот покой обманчив: под «покровом златотканным» мира дневного скрыт «древний хаос». Наступает ночь — и пробуждаются стихийные силы природы:

…Но меркнет день — настала ночь;

Пришла — и с мира рокового

Ткань благодатного покрова

Сорвав, отбрасывает прочь

И бездна нам обнажена

С своими страхами и мглами,

И нет преград меж ей и нами

Вот отчего нам ночь страшна

Человек в поэзии Тютчева занимает непонятное, какое-то двусмысленное положение «мыслящего тростника». Мучительная тревожность, тщетные попытки понять свое предназначение неотступно преследуют поэта:

Стоим мы слепо пред Судьбою.

Не нам сорвать с нее покров…

Но Тютчев писал не только о природе, о бытии, о мироздании. У него есть изумительные стихи о любви — «денисьевский цикл», в который входят стихотворения, по-; священные Е, А. Денисьевой. Тютчев полюбил ее, когда ему было уже под пятьдесят. Это была его последняя любовь. В их любви не было безоблачного счастья. Для Тютчева она была «блаженно-роковой», для Денисьевой — «убийственной», а для них обоих — неотвратимой, как сама судьба. «Денисьевский цикл» — это одна из самых печальных, самых возвышенных и самых горьких любовных повестей человечества.

О, как убийственно мы любим,

Как с буйной слепоте страстей

Мы то всего вернее губим,

Что сердцу нашему милей

Среди стихов Тютчева есть такие, которые просто завораживают. Одно из них вот это:

Душа хотела б стать звездой,

Но не тогда, как с неба полуночи

Сил светила, как живые очи,

Глядят на сонный мир земной,

Но днем, когда сокрытые, как дымом

Палящих солнечных лучей,

Они, как божества, горят светлей

В эфире чистом и незримом.

Когда я читаю эти строки — в душе какой-то трепет. Кажется, что вот-вот я пойму что-то очень для меня важное. Но, очарованный звучанием слов и зримостью картины, чувствуешь, что оттенки мысли поэта тебе еще недоступны, осознаёшь, что для понимания такую поэзию нужно читать еще и еще…

Многие из тютчевских стихов стали хрестоматийными, многие положены на музыку. Вот, например, один из самых известных романсов на стихи Тютчева «Весенние воды»:

Еще в полях белеет слёг,

А воды уж весной шумят, —

Бегут и будят сонный брег,

Бегут и блещут и гласят…

Кажется, сама вдохновенная музыка весны заговорила в этих строках. Композитор Сергей Рахманинов лишь воплотил ее хрустальную мелодию в своем романсе.

Закончить свою работу я хочу строками из стихотворения А. Н. Апухтина «Памяти Ф. И. Тютчева»:

Ни у домашнего простого камелька,

Ни в шуме светских фраз и суеты салонной

Нам не забыть его, седого старика,

С улыбкой едкой, с душою благосклонной!

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: