Достоевский пророк стих

«ПРОРОК», одно из последних и наиболее значит. стих. Л. (1841), завершающее в его творчестве тему поэта. Метафорич. изображение поэта-гражданина в образе пророка характерно для декабрист. поэзии (Ф. Н. Глинка, В. К. Кюхельбекер). Та же метафора (но в философски обобщенном плане) развертывается в одноим. стих. А. С. Пушкина, полемич. ответом на к-рое в известной мере явилось стих. Л. Для Пушкина взаимоотношения поэта-пророка и тех, к кому обращено его слово, определяются свойствами самого пророка: он наделен своим исключит. даром и уже в силу этого способен «глаголом жечь сердца людей». Пушкин обычно делает упор на независимости поэтич. вдохновения и творчества от мнения «толпы» (см. также его стих. «Поэт», «Поэт и толпа», «Поэту»), хотя и пушкинский поэт отнюдь не безразличен к тому, какой «отзыв» находит его слово в народе (см. «Эхо», «Памятник»). У Л. тема поэта — это всегда тема «поэт и общество», тема активных и часто враждебных взаимоотношений творч. личности с окружающей средой (см. «Смерть поэта»). Гонимый пророк — устойчивый образ в лирике Л. (ср. «осмеянный пророк» в стих. «Поэт», а также слова Писателя из стих. «Журналист, читатель и писатель»: «К чему толпы неблагодарной / Мне злость и ненависть навлечь, / Чтоб бранью назвали коварной / Мою пророческую речь?»).

В стих. «Пророк» свое развитие «пушкинской» темы Л. подчеркнуто начинает именно с того момента, на к-ром остановился его предшественник: «С тех пор, как вечный судия / Мне дал всеведенье пророка. «. И вот, показывает Л., судьба того, кто, вняв «гласу бога», явился в мир «глаголом жечь сердца людей» (или, в лермонт. конкретизации, «провозглашать. любви и правды чистые ученья»): «В меня все ближние мои / Бросали бешено каменья». Пушкинскому пророку (после того, как божеств. призвание освободило его от человеческих слабостей) в равной мере открыт как природный, так и человеческий мир; лермонтовскому внемлет лишь мирная, не знающая людских пороков природа («И звезды слушают меня, / Лучами радостно играя»); «шумный град» же встречает его насмешками «самолюбивой» пошлости, неспособной понять высокого, аскетич. инакомыслия. Т. о., в соответствии со всем духом творчества Л. тема «пророка» раскрывается им как трагическая. Она весьма многогранна: это и образ общества, враждебного «любви и правде», и образ страдающей в таком обществе свободной творч. личности, и мотив трагич. разобщенности интеллигенции и народа, их взаимного непонимания.

Различие трактовки темы поэта у Пушкина и Л. сказалось и в самом облике пророка. В отличие от Пушкина, наделившего его сверхъестеств. свойствами, Л. вносит в описание своего героя простые человеческие черты, даже бытовые подробности: он худ, бледен, одет в рубище, он торопливо пробирается через город, слыша за спиной оскорбит. возгласы. Л. намеренно отказывается от торжеств. приподнятости стих. Пушкина, насыщенного славянизмами и архаизмами, и с большим иск-вом сочетает в своем стих. черты библейского стиля с простотой слога, разговорными интонациями. «Пророк» — одна из вершин лермонт. лирики. Каждая фраза стих. опирается на библейское сказание (см. Библейские мотивы) и одновременно имеет острый злободневный смысл, поэтически точна, конкретна и вместе с тем символически многозначна. Стихотв. речь с исключит. естественностью укладывается в рамки четкой строфич. организации.

Возникновение стих., по-видимому, связано со спорами, к-рые Л. вел с В. Ф. Одоевским по вопросам философии и поэзии. На первом листе записной книжки, подаренной им поэту перед отъездом на Кавказ, Одоевский написал неск. евангельских изречений. Одно из них (из апостола Павла) касалось темы пророка и соответствовало религиозно-просветительским взглядам Одоевского: «Держитеся любове, ревнуйте же к дарам духовным да пророчествуете. Любовь николи отпадает». Можно предполагать, что эта цитата была непосредств. импульсом к созданию острополемического по отношению к ней стихотворения.

Белинский относил «Пророка» к «лучшим созданиям» Л.: «Какая глубина мысли, какая страшная энергия выражения! Таких стихов долго, долго не дождаться России. » (VIII, 117). Воздействие этого стих, сказалось в творчестве мн. поэтов. А. Н. Плещеев в стих. «Дума» (1844) использовал мотивы стих. Л. («Когда ж среди толпы является порою / Пророк с могучею, великою душою, / С глаголом истины священной на устах, — / Увы, отвержен он!»). Те же отзвуки можно услышать и в стих. Н. А. Некрасова «Блажен незлобивый поэт. » (1852). Под влиянием «Пророка» написаны стих. Т. Г. Шевченко «Тризна», одноим. стих. Г. Тукая, Я. Купалы, О. Туманяна, М. Налбандяна и др.

Стих. иллюстрировали: М. А. Врубель, А. М. Демарин, И. Е. Репин, В. В. Топорков, В. Я. Суреньянц, В. А. Фаворский и др. Автограф (беловой) — ГПБ, Собр. рукоп. Л., № 12 (Записная книжка, подаренная В. Ф. Одоевским). Черновой автограф карандашом — там же. Впервые — «ОЗ», 1844, № 2, отд. I, с. 197. Датируется маем — нач. июля 1841 по положению в записной книжке.

Лит.: Белинский, т. 8, с. 117, 339, 475, 478, 485; Достоевский Ф. М., Об иск-ве, М., 1973, с. 497-98; Дюшен (2), с. 14-15; Котляревский, с. 166-67; Гинзбург (1), с. 79-80, 83; Благой (1), с. 415-16; Кирпотин (2), с. 38-39; Нейман (7), с. 334, 341, 345; Эйхенбаум (7), с. 80-81; Заборова Р. Б., Материалы о М. Ю. Л. в фонде В. Ф. Одоевского, «Труды ГПБ», 1958, т. 5(8), с. 187-88; Никитина Л. М., Тема поэзии в лирике М. Ю. Л., «Труды объединения кафедр лит-ры вузов Сибири и Д. Востока», 1960, т. 1, в. 2, с. 91-92; Иконников (2), с. 27-28, 51-52; Пейсахович (1), с. 449; Заславский И. Я., О поэтич. мастерстве Л., «Slavica», Debrecen, 1965, t. 5, с. 23-37; Федоров (2), с. 123-27; Шестакова О. А., О нек-рых стилистич. особенностях стих. А. С. Пушкина и М. Ю. Л. о поэзии и поэте, в кн.: Материалы науч. конф. по итогам иссл. работы за 1967, Киш., 1968, с. 21, 24-28; Лосев А. Ф., Проблема символа в связи с близкими к нему литературоведч. категориями, «Изв. ОЛЯ», 1970, т. 29, в. 5, с. 389; Коровин (4), с. 134-36; Микешин А. М., Историч. судьбы рус. романтич. поэзии, ч. 1, Кемерово, 1973, с. 188-89; Чичерин (1), с. 411; Маймин Е. А., О pуc. романтизме, М., 1975, с. 135; Фохт (2), с. 36-38; Битов А., Три «пророка», «ВЛ», 1976, № 7, с. 145-74.

  1. Лермонтовская энциклопедия. Гл. ред. В. А. Мануйлов.- М.: ‘Советская энциклопедия’, 1981.- 784 стр. с илл. В надзаг.: Институт русской литературы АН СССР (Пушкинский дом). Научно-редакционный совет издательства.

Достоевский пророк стих

Анализ стихотворения Пушкина «Пророк»

Восстань, пророк, и виждь, и внемли.
А.С.Пушкин

Пушкин. Наверное, трудно найти человека, который не знал бы этого имени. Пушкин входит в нашу жизнь в детстве и остается с нами до конца. Каждый находит в нем что-то свое, быть может, близкое и понятное только ему. Для кого-то Пушкин — учитель, помогающий идти по тяжелой дороге жизни. Кто-то ищет в его произведениях ответы на многочисленные вопросы. А кто-то видит в нем просто друга, которому можно поведать сокровенные тайны своей души. Ведь поэт никогда не останется равнодушным. Напротив, он даст совет, такой понятный и незатейливый, или скажет несколько добрых слов, которых так мало в нашей жизни.

У каждого возраста свой Пушкин. С ранних лет мы читали сказки, учились отличать добро от зла и жестокости. Разве не просили мы царевну не есть ядовитое яблоко, хотя знали, что она все равно его надкусит и заснет на долгие годы? Разве не удивлялись мы жадности старухи, требовавшей богатств у золотой рыбки?

Чуть позже мы взяли в руки прекрасные пушкинские стихотворения, наполненные нежностью и любовью. Читая повести, мы познавали русскую историю. Возвращаясь к его произведениям, мы всегда будем открывать для себя нового Пушкина.

В творчестве А.С. Пушкина соединились лучшие черты, присущие литературе. В его лирике легко найти ответы на многие жизненные вопросы, так часто возникающие у людей. Читая пушкинские стихотворения, убеждаешься, что человек сам вершит свою судьбу. Поэт раскрывает перед нами мир прекрасного, стремится пробудить честность и благородство. Иначе жизнь показалась бы ему бессмысленной.

Пушкинское понимание цели поэзии наиболее лаконично и полно выражено в стихотворении «Пророк». Первое, что бросается в глаза, — во всем стихотворении нет и намека на чистые учения любви и правды, на дела всеобщей любви и просвещения, на требования отличительной проповеди, то есть на все то, что характерно для миссии ветхозаветного или мусульманского пророка. Для этих пророков более характерны нравоучения как способ воздействия на грешных. Пушкину это чуждо. Вспомним его строки: « . чувства добрые я лирой пробуждал». Или: «. и дух смирения, любви и целомудрия мне сердце оживил». Словами «пробуждал», «оживил» Пушкин указывает на то, что «вся истина» есть в каждом человеке, ее только нужно разбудить. Такие способы воздействия на человека, как нравоучения или притчи (которые были впервые произнесены Иисусом Христом), совершенно бесполезны, поскольку они обращены к разуму человека. Разум же человека владеет лишь частью всей истины и, следовательно, обычно не способен понять, к чему его призывают.

У Пушкина описан пророк совершенно иного типа. Этот пророк будет «глаголом» жечь «сердца людей». Именно «сердца», а не умы. В этом его отличие от всех предыдущих пророков. Но остановим на время этот путь размышлений и посмотрим, что нового увидел и услышал пророк после своего перерождения:

И видел неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольной лозы прозябанье.

Вот и все! Кажется, что этого мало, но это впечатление ошибочно. Действительно, ранее пророк «влачился» в мире «мрачной пустыни», но после встречи его с серафимом в сознании пророка из перепутья дорог выстроилась вертикаль — как физическая («и внял я неба содроганье. », «. и гад морских подводный ход. »), так и метафизическая (« . и горний ангелов полет. »).

В итоге человек ощутил себя в центре вселенной (своего рода в начале системы координат). Он познал мироздание и понял, что весь мир — для него, что мир — это Дом для человека (стихотворение «Пророк», кстати, является кульминацией темы Дома в поэзии Пушкина). Цель пророка, таким образом, — донести до людей мысль, что весь мир — для человека. Эта тайна будет жечь сердца, потому что она обязывает человека отвечать своему предназначению. Это — «вся истина».

Сделанные мной выводы, таким образом, подтверждают, что цель поэзии Пушкина существует вместе с самой поэзией, а не обособленно, что художественный мир поэта гармоничен; наконец, эти выводы замечательно подтверждают авторские слова о цели поэзии, которые я и приведу в заключение: «Беспристрастный как судьба», поэт «не должен . хитрить и клониться на одну сторону, жертвуя другою. ».

Не его дело оправдывать и обвинять, подсказывать речи; его дело — «глубокое, добросовестное исследование истины», именно «во всей истине» он должен изображать мир и события. Именно таким поэтом был Александр Сергеевич Пушкин, он всегда находился в центре всех исканий и достижений писателей своего времени. Притягательная сила пушкинского гения отразилась в восторженных стихотворениях, обращенных к великому современнику. «Что же касается до Пушкина, — писал Гоголь, — то он был для всех поэтов, ему современных, точно сброшенный с неба поэтический огонь, от которого, как свечки, зажигались другие самоцветные поэты. Вокруг него образовалось их целое созвездие».

И сегодня легкий и мягкий свет вспыхнувших вслед за Пушкиным поэтических звезд согревает наши сердца.

купить мбор 5ф и другую огнезащиту от ООО «КРОСТ», в том числе маты прошивные базальтовые, огнезащитную краску. Полный ассортимент огнезащитных материалов.

Образ поэта-пророка в лирике А.С.Пушкина и М.Ю. Лермонтова.

Александр Сергеевич Пушкин и Михаил Юрьевич Лермонтов… Два великих поэта Золотого века русской литературы. Такие разные и, в то же время, схожие в своем желании словом служить Отчизне. Именно в тех стихотворениях, где поэты рассуждают о назначении поэзии, появляется образ поэта-пророка. У Пушкина в этом плане можно выделить стихотворения «Пророк», «Арион», частично «Эхо». У Лермонтова же – «Поэт», «Пророк», «Есть речи…».

Важно отметить, что у обоих поэтов есть программное стихотворение с одинаковым названием – «Пророк». Здесь наиболее ярко выделяется образ поэта. В чем сходство и в чем различие этих стихотворений? Типичен ли образ пророка в лирике знаменитых поэтов?

Обратимся к стихотворению А.С. Пушкина. Оно было написано в 1826 году, после расправы с декабристами. Именно в это время гневная и горькая книга пророка Исайи (часть Библии) оказывается близка поэту. Видя «народ грешный, народ, обремененный беззакониями», пророк приходит в отчаяние: «Во что вас бить еще, продолжающие свое упорство?» Далее Исайя рассказывает, что к нему явился Серафим (ангел высшего чина), который касается «уст» его и «очищает от грехов». Голос Господа посылает его на землю раскрывать истину людям, ибо «огрубело сердце народа сего», «доколе земля эта совсем не опустеет».

Библейская легенда лишь в общем своем значении отражена в стихотворении. пушкинский герой НЕ осквернен язвами нечистого общества, а угнетен ими. Пробуждение его, превращение в пророка подготовлено состоянием героя: «Духовной жаждою томим». В библейской легенде акцент сделан на картине нравственного падения народа, глухого к добру. У Пушкина же большое внимание уделено непосредственно пророку. Его преображение развернуто в сюжете, внимание сосредоточено на том, как человек становится пророком. После преображения пушкинский пророк лежит в пустыне, «как труп».

Идея библейской легенды – наказание народа, отступившего от добра. У Пушкина — другая идея. В чем же смысл образа поэта-пророка у Пушкина, опирающегося на библейскую легенду, но и отступающего от нее?

Стихотворение начинается с чуда оживления одинокого и усталого путника. «Пустыня мрачная» озаряется явлением Серафима, который в действиях своих энергичен и стремителен. Путник же не только бессилен – его путь бесцелен. Шестикрылый Серафим является «на перепутьи» как спасение от незнанья дальнейшего пути. Действия Серафима поначалу осторожны, бережны:

Перстами легкими, как сон

Моих зениц коснулся он…

…Моих ушей коснулся он…

Но последствия этих «нежных» прикосновений полны драматизма:

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы…

Путник обретает зоркость, уши его «наполнил шум и звон». Так начинается страдание. В человека входит весь мир, как бы разрывая его своей многозвучностью:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

Для человека теперь нет тайн – он открыт всему. Это прекрасно, но и тяжело. Освобождение от грешной человеческой природы рождается страданием, доходящим до оцепенения. Человек обретает качества более древнего, чем он, мира: зоркость орлицы, мудрость змеи (то есть многих поколений)… Но этих мучений мало, чтобы стать пророком:

И он мне грудь рассек мечом

И сердце трепетное вынул,

И угль пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Чтобы стать пророком, по мнению Пушкина, нужно отрешиться от трепетности чувств, от сомнений и страха. И так тяжки эти преображения, так непохож путник на себя прежнего, что лежит в пустыне, «как труп». Лежит еще и потому, что качества пророка уже есть, а смысла, цели еще нет. Цель дается волею Всевышнего:

Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей.

Мы привыкли к метафоричности слова, но если вернуть ему первозданное значение, то миссия пророка прекрасна и тяжка одновременно: словом жечь сердца людей. Очищать мир от скверны невозможно без страданий. Мучительность преображения человека в пророка – та жестокая цена, которой покупается право учить людей. Пушкин любит человеческую натуру, он добр к людям, потому страдание описано так ярко и подробно. Но жестокая сила обстоятельств заставляет поэта быть дерзким и гневным. «Восстань» — побуждение к протесту, к сопротивлению тому, что видит и слышит пророк вокруг себя. Таков образ поэта-пророка у Пушкина. А Лермонтов?

Для Лермонтова творчество – спасительное освобождение от страдания, приход к гармонии, вере. Поэт словно продолжает эту тему, но и видит образ поэта-пророка в ином, нежели Пушкин, свете. Лермонтовский пророк, гонимый и презираемый толпой, знает счастье:

И вот в пустыне я живу,

Как птицы, даром Божьей пищи;

Завет Предвечного храня,

Мне тварь покорна там земная,

И звезды слушают меня,

Лучами радостно играя.

Он описывает «последствия» полученного пророческого дара. Сравнивая пушкинского «Пророка» с лермонтовским, наивно было бы видеть в одном поэте лишь жизнеутверждение, а в другом лишь скорбь. Лермонтовский пророк, читающий «в очах людей… страницы злобы и пророка», при всей жестокости толпы, при всем одиночестве, тоже не теряет веры в гармонию как основу мира. Радостный разговор со звездами спасает пророка от отчаяния – природа как бы смягчает удары, наносимые толпой. В этом весь Лермонтов. Читатели в который раз убеждаются в том, насколько помогало поэту творчество сохранить веру в жизнь.

Как видно, образ поэта-пророка представлен по-разному в лирике Лермонтова и Пушкина, но назначение одно: «Глаголом жечь сердца людей!».

0 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

/ Сочинения / Пушкин А.С. / Разное / Образ поэта-пророка в лирике А.С.Пушкина и М.Ю. Лермонтова.

Смотрите также по разным произведениям Пушкина:

Достоевский. Пророк русской революции (Д. Мережковский)

К юбилею Достоевского

28 января 1906 года исполнится 25 лет со дня смерти Достоевского.

Вещим предзнаменованием кажется то, что он умер накануне 1 марта, первого громового удара той грозы, которая надвигалась на нас четверть века, и что первые поминки по нем справляются среди разразившейся, наконец, бури.

Он ведь и сам носил в себе начало этой бури, начало бесконечного движения, несмотря на то что хотел быть или казаться оплотом бесконечной неподвижности; он был революцией, которая притворялась реакцией.

«Будущая самостоятельная русская идея у нас еще не родилась, а только чревата ею земля ужасно и в страшных муках готовится родить ее», — писал он в своем предсмертном дневнике.

Сам Достоевский — первый вопль этих мук рождения.

«Вся Россия стоит на какой-то окончательной точке, колеблясь над бездною», — писал он еще раньше, в 1878 году. От этой бездны он и отворачивался, и пятился, и цеплялся судорожно за скользкие края обрыва, за мнимые твердыни прошлого — православие, самодержавие, народность. Но если бы он увидел то, что мы сейчас видим, — понял ли бы, что православие, самодержавие, народность, как он их разумел, не три твердыни, а три провала в неизбежных путях России к будущему? Она пошла туда, куда он звал, к тому, что он считал истиной. И вот плоды этой истины. Россия уже не колеблется, а падает в бездну. Самодержавие рушится. Православие в бóльшем параличе, нежели когда-либо. И русской народности поставлен вопрос уже не о первенстве, а о самом существовании среди других европейских народов.

На чью же сторону стал бы Достоевский, на сторону революции или реакции? Неужели и теперь не почувствовал бы дыхания уст Божиих в этой буре свободы? Неужели и теперь не отрекся бы от своей великой лжи для своей великой истины?

Достоевский — пророк русской революции. Но как это часто бывает с пророками, от него был скрыт истинный смысл его же собственных пророчеств.

Существует непримиримое противоречие между внешней оболочкой и внутренним существом Достоевского. Извне — мертвая скорлупа временной лжи; внутри — живое ядро вечной истины. Надо разбить эту скорлупу, чтобы вынуть ядро. Это оказалось не по зубам русской критике. Но у русской революции достаточно крепкие зубы: разбивая многое из того, что представлялось несокрушимо-твердым, она разбила и политическую ложь Достоевского. И вот перед нами три осколка, три грани этой лжи: «самодержавие», «православие», «народность». А за ними — нетленное ядро истины, лучезарное семя новой жизни, то малое горчичное зерно, из которого вырастет великое дерево будущего: эта истина — пророчество о Святом Духе и святой плоти, о Церкви и Царстве грядущего Господа.

Может быть, правда, которую я хочу сказать о Достоевском на этой юбилейной тризне, покажется жестокой. Но я люблю его достаточно благовейной любовью, чтобы сказать о нем всю правду. Он — самый родной и близкий из всех русских и всемирных писателей не мне одному. Он дал нам всем, ученикам своим, величайшее благо, какое может дать человек человеку: открыл путь ко Христу грядущему. И вместе с тем, он же, Достоевский, едва не сделал нам величайшего зла, какое может сделать человек человеку, — едва не соблазнил нас соблазном антихриста, впрочем, не по своей вине, ибо единственный путь ко Христу грядущему — ближе всех путей к антихристу. Мы одолели соблазн; но, зная по собственному опыту всю его силу, мы должны предостеречь тех, кто идет за ним по тому же пути.

Не мы судим Достоевского, сама история совершает свой страшный суд над ним, как над всей Россией. Но мы, которые любили его, которые погибали с ним, чтобы с ним спастись, не покинем его на этом страшном суде: будем с ним осуждены или с ним оправданы. Суд над ним — над нами суд. Мы не обвинители, даже не свидетели — мы сообщники Достоевского.

Доныне казалось, что у него два лица — Великого Инквизитора, предтечи Антихриста, и старца Зосимы — предтечи Христа. И никто не мог решить, иногда сам Достоевский не знал, какое из этих двух лиц подлинное, где лицо и где личина. Мы уже знаем. Но, чтобы увидеть лицо, надо снять личину. Я это и хочу сделать.

Только Достоевским можно обличить Достоевского, только Достоевским можно оправдать Достоевского. С ним я против него, с ним я за него. То, что я делаю, он сделал бы сам.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Достоевский пророк стих

«ПРОРОК», одно из последних и наиболее значит. стих. Л. (1841), завершающее в его творчестве тему поэта. Метафорич. изображение поэта-гражданина в образе пророка характерно для декабрист. поэзии (Ф. Н. Глинка, В. К. Кюхельбекер). Та же метафора (но в философски обобщенном плане) развертывается в одноим. стих. А. С. Пушкина, полемич. ответом на к-рое в известной мере явилось стих. Л. Для Пушкина взаимоотношения поэта-пророка и тех, к кому обращено его слово, определяются свойствами самого пророка: он наделен своим исключит. даром и уже в силу этого способен «глаголом жечь сердца людей». Пушкин обычно делает упор на независимости поэтич. вдохновения и творчества от мнения «толпы» (см. также его стих. «Поэт», «Поэт и толпа», «Поэту»), хотя и пушкинский поэт отнюдь не безразличен к тому, какой «отзыв» находит его слово в народе (см. «Эхо», «Памятник»). У Л. тема поэта — это всегда тема «поэт и общество», тема активных и часто враждебных взаимоотношений творч. личности с окружающей средой (см. «Смерть поэта»). Гонимый пророк — устойчивый образ в лирике Л. (ср. «осмеянный пророк» в стих. «Поэт», а также слова Писателя из стих. «Журналист, читатель и писатель»: «К чему толпы неблагодарной / Мне злость и ненависть навлечь, / Чтоб бранью назвали коварной / Мою пророческую речь?»).

В стих. «Пророк» свое развитие «пушкинской» темы Л. подчеркнуто начинает именно с того момента, на к-ром остановился его предшественник: «С тех пор, как вечный судия / Мне дал всеведенье пророка. «. И вот, показывает Л., судьба того, кто, вняв «гласу бога», явился в мир «глаголом жечь сердца людей» (или, в лермонт. конкретизации, «провозглашать. любви и правды чистые ученья»): «В меня все ближние мои / Бросали бешено каменья». Пушкинскому пророку (после того, как божеств. призвание освободило его от человеческих слабостей) в равной мере открыт как природный, так и человеческий мир; лермонтовскому внемлет лишь мирная, не знающая людских пороков природа («И звезды слушают меня, / Лучами радостно играя»); «шумный град» же встречает его насмешками «самолюбивой» пошлости, неспособной понять высокого, аскетич. инакомыслия. Т. о., в соответствии со всем духом творчества Л. тема «пророка» раскрывается им как трагическая. Она весьма многогранна: это и образ общества, враждебного «любви и правде», и образ страдающей в таком обществе свободной творч. личности, и мотив трагич. разобщенности интеллигенции и народа, их взаимного непонимания.

Различие трактовки темы поэта у Пушкина и Л. сказалось и в самом облике пророка. В отличие от Пушкина, наделившего его сверхъестеств. свойствами, Л. вносит в описание своего героя простые человеческие черты, даже бытовые подробности: он худ, бледен, одет в рубище, он торопливо пробирается через город, слыша за спиной оскорбит. возгласы. Л. намеренно отказывается от торжеств. приподнятости стих. Пушкина, насыщенного славянизмами и архаизмами, и с большим иск-вом сочетает в своем стих. черты библейского стиля с простотой слога, разговорными интонациями. «Пророк» — одна из вершин лермонт. лирики. Каждая фраза стих. опирается на библейское сказание (см. Библейские мотивы) и одновременно имеет острый злободневный смысл, поэтически точна, конкретна и вместе с тем символически многозначна. Стихотв. речь с исключит. естественностью укладывается в рамки четкой строфич. организации.

Возникновение стих., по-видимому, связано со спорами, к-рые Л. вел с В. Ф. Одоевским по вопросам философии и поэзии. На первом листе записной книжки, подаренной им поэту перед отъездом на Кавказ, Одоевский написал неск. евангельских изречений. Одно из них (из апостола Павла) касалось темы пророка и соответствовало религиозно-просветительским взглядам Одоевского: «Держитеся любове, ревнуйте же к дарам духовным да пророчествуете. Любовь николи отпадает». Можно предполагать, что эта цитата была непосредств. импульсом к созданию острополемического по отношению к ней стихотворения.

Белинский относил «Пророка» к «лучшим созданиям» Л.: «Какая глубина мысли, какая страшная энергия выражения! Таких стихов долго, долго не дождаться России. » (VIII, 117). Воздействие этого стих, сказалось в творчестве мн. поэтов. А. Н. Плещеев в стих. «Дума» (1844) использовал мотивы стих. Л. («Когда ж среди толпы является порою / Пророк с могучею, великою душою, / С глаголом истины священной на устах, — / Увы, отвержен он!»). Те же отзвуки можно услышать и в стих. Н. А. Некрасова «Блажен незлобивый поэт. » (1852). Под влиянием «Пророка» написаны стих. Т. Г. Шевченко «Тризна», одноим. стих. Г. Тукая, Я. Купалы, О. Туманяна, М. Налбандяна и др.

Стих. иллюстрировали: М. А. Врубель, А. М. Демарин, И. Е. Репин, В. В. Топорков, В. Я. Суреньянц, В. А. Фаворский и др. Автограф (беловой) — ГПБ, Собр. рукоп. Л., № 12 (Записная книжка, подаренная В. Ф. Одоевским). Черновой автограф карандашом — там же. Впервые — «ОЗ», 1844, № 2, отд. I, с. 197. Датируется маем — нач. июля 1841 по положению в записной книжке.

Лит.: Белинский, т. 8, с. 117, 339, 475, 478, 485; Достоевский Ф. М., Об иск-ве, М., 1973, с. 497-98; Дюшен (2), с. 14-15; Котляревский, с. 166-67; Гинзбург (1), с. 79-80, 83; Благой (1), с. 415-16; Кирпотин (2), с. 38-39; Нейман (7), с. 334, 341, 345; Эйхенбаум (7), с. 80-81; Заборова Р. Б., Материалы о М. Ю. Л. в фонде В. Ф. Одоевского, «Труды ГПБ», 1958, т. 5(8), с. 187-88; Никитина Л. М., Тема поэзии в лирике М. Ю. Л., «Труды объединения кафедр лит-ры вузов Сибири и Д. Востока», 1960, т. 1, в. 2, с. 91-92; Иконников (2), с. 27-28, 51-52; Пейсахович (1), с. 449; Заславский И. Я., О поэтич. мастерстве Л., «Slavica», Debrecen, 1965, t. 5, с. 23-37; Федоров (2), с. 123-27; Шестакова О. А., О нек-рых стилистич. особенностях стих. А. С. Пушкина и М. Ю. Л. о поэзии и поэте, в кн.: Материалы науч. конф. по итогам иссл. работы за 1967, Киш., 1968, с. 21, 24-28; Лосев А. Ф., Проблема символа в связи с близкими к нему литературоведч. категориями, «Изв. ОЛЯ», 1970, т. 29, в. 5, с. 389; Коровин (4), с. 134-36; Микешин А. М., Историч. судьбы рус. романтич. поэзии, ч. 1, Кемерово, 1973, с. 188-89; Чичерин (1), с. 411; Маймин Е. А., О pуc. романтизме, М., 1975, с. 135; Фохт (2), с. 36-38; Битов А., Три «пророка», «ВЛ», 1976, № 7, с. 145-74.

  1. Лермонтовская энциклопедия. Гл. ред. В. А. Мануйлов.- М.: ‘Советская энциклопедия’, 1981.- 784 стр. с илл. В надзаг.: Институт русской литературы АН СССР (Пушкинский дом). Научно-редакционный совет издательства.

Достоевский пророк стих

Анализ стихотворения Пушкина «Пророк»

Восстань, пророк, и виждь, и внемли.
А.С.Пушкин

Пушкин. Наверное, трудно найти человека, который не знал бы этого имени. Пушкин входит в нашу жизнь в детстве и остается с нами до конца. Каждый находит в нем что-то свое, быть может, близкое и понятное только ему. Для кого-то Пушкин — учитель, помогающий идти по тяжелой дороге жизни. Кто-то ищет в его произведениях ответы на многочисленные вопросы. А кто-то видит в нем просто друга, которому можно поведать сокровенные тайны своей души. Ведь поэт никогда не останется равнодушным. Напротив, он даст совет, такой понятный и незатейливый, или скажет несколько добрых слов, которых так мало в нашей жизни.

У каждого возраста свой Пушкин. С ранних лет мы читали сказки, учились отличать добро от зла и жестокости. Разве не просили мы царевну не есть ядовитое яблоко, хотя знали, что она все равно его надкусит и заснет на долгие годы? Разве не удивлялись мы жадности старухи, требовавшей богатств у золотой рыбки?

Чуть позже мы взяли в руки прекрасные пушкинские стихотворения, наполненные нежностью и любовью. Читая повести, мы познавали русскую историю. Возвращаясь к его произведениям, мы всегда будем открывать для себя нового Пушкина.

В творчестве А.С. Пушкина соединились лучшие черты, присущие литературе. В его лирике легко найти ответы на многие жизненные вопросы, так часто возникающие у людей. Читая пушкинские стихотворения, убеждаешься, что человек сам вершит свою судьбу. Поэт раскрывает перед нами мир прекрасного, стремится пробудить честность и благородство. Иначе жизнь показалась бы ему бессмысленной.

Пушкинское понимание цели поэзии наиболее лаконично и полно выражено в стихотворении «Пророк». Первое, что бросается в глаза, — во всем стихотворении нет и намека на чистые учения любви и правды, на дела всеобщей любви и просвещения, на требования отличительной проповеди, то есть на все то, что характерно для миссии ветхозаветного или мусульманского пророка. Для этих пророков более характерны нравоучения как способ воздействия на грешных. Пушкину это чуждо. Вспомним его строки: « . чувства добрые я лирой пробуждал». Или: «. и дух смирения, любви и целомудрия мне сердце оживил». Словами «пробуждал», «оживил» Пушкин указывает на то, что «вся истина» есть в каждом человеке, ее только нужно разбудить. Такие способы воздействия на человека, как нравоучения или притчи (которые были впервые произнесены Иисусом Христом), совершенно бесполезны, поскольку они обращены к разуму человека. Разум же человека владеет лишь частью всей истины и, следовательно, обычно не способен понять, к чему его призывают.

У Пушкина описан пророк совершенно иного типа. Этот пророк будет «глаголом» жечь «сердца людей». Именно «сердца», а не умы. В этом его отличие от всех предыдущих пророков. Но остановим на время этот путь размышлений и посмотрим, что нового увидел и услышал пророк после своего перерождения:

И видел неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольной лозы прозябанье.

Вот и все! Кажется, что этого мало, но это впечатление ошибочно. Действительно, ранее пророк «влачился» в мире «мрачной пустыни», но после встречи его с серафимом в сознании пророка из перепутья дорог выстроилась вертикаль — как физическая («и внял я неба содроганье. », «. и гад морских подводный ход. »), так и метафизическая (« . и горний ангелов полет. »).

В итоге человек ощутил себя в центре вселенной (своего рода в начале системы координат). Он познал мироздание и понял, что весь мир — для него, что мир — это Дом для человека (стихотворение «Пророк», кстати, является кульминацией темы Дома в поэзии Пушкина). Цель пророка, таким образом, — донести до людей мысль, что весь мир — для человека. Эта тайна будет жечь сердца, потому что она обязывает человека отвечать своему предназначению. Это — «вся истина».

Сделанные мной выводы, таким образом, подтверждают, что цель поэзии Пушкина существует вместе с самой поэзией, а не обособленно, что художественный мир поэта гармоничен; наконец, эти выводы замечательно подтверждают авторские слова о цели поэзии, которые я и приведу в заключение: «Беспристрастный как судьба», поэт «не должен . хитрить и клониться на одну сторону, жертвуя другою. ».

Не его дело оправдывать и обвинять, подсказывать речи; его дело — «глубокое, добросовестное исследование истины», именно «во всей истине» он должен изображать мир и события. Именно таким поэтом был Александр Сергеевич Пушкин, он всегда находился в центре всех исканий и достижений писателей своего времени. Притягательная сила пушкинского гения отразилась в восторженных стихотворениях, обращенных к великому современнику. «Что же касается до Пушкина, — писал Гоголь, — то он был для всех поэтов, ему современных, точно сброшенный с неба поэтический огонь, от которого, как свечки, зажигались другие самоцветные поэты. Вокруг него образовалось их целое созвездие».

И сегодня легкий и мягкий свет вспыхнувших вслед за Пушкиным поэтических звезд согревает наши сердца.

купить мбор 5ф и другую огнезащиту от ООО «КРОСТ», в том числе маты прошивные базальтовые, огнезащитную краску. Полный ассортимент огнезащитных материалов.

Образ поэта-пророка в лирике А.С.Пушкина и М.Ю. Лермонтова.

Александр Сергеевич Пушкин и Михаил Юрьевич Лермонтов… Два великих поэта Золотого века русской литературы. Такие разные и, в то же время, схожие в своем желании словом служить Отчизне. Именно в тех стихотворениях, где поэты рассуждают о назначении поэзии, появляется образ поэта-пророка. У Пушкина в этом плане можно выделить стихотворения «Пророк», «Арион», частично «Эхо». У Лермонтова же – «Поэт», «Пророк», «Есть речи…».

Важно отметить, что у обоих поэтов есть программное стихотворение с одинаковым названием – «Пророк». Здесь наиболее ярко выделяется образ поэта. В чем сходство и в чем различие этих стихотворений? Типичен ли образ пророка в лирике знаменитых поэтов?

Обратимся к стихотворению А.С. Пушкина. Оно было написано в 1826 году, после расправы с декабристами. Именно в это время гневная и горькая книга пророка Исайи (часть Библии) оказывается близка поэту. Видя «народ грешный, народ, обремененный беззакониями», пророк приходит в отчаяние: «Во что вас бить еще, продолжающие свое упорство?» Далее Исайя рассказывает, что к нему явился Серафим (ангел высшего чина), который касается «уст» его и «очищает от грехов». Голос Господа посылает его на землю раскрывать истину людям, ибо «огрубело сердце народа сего», «доколе земля эта совсем не опустеет».

Библейская легенда лишь в общем своем значении отражена в стихотворении. пушкинский герой НЕ осквернен язвами нечистого общества, а угнетен ими. Пробуждение его, превращение в пророка подготовлено состоянием героя: «Духовной жаждою томим». В библейской легенде акцент сделан на картине нравственного падения народа, глухого к добру. У Пушкина же большое внимание уделено непосредственно пророку. Его преображение развернуто в сюжете, внимание сосредоточено на том, как человек становится пророком. После преображения пушкинский пророк лежит в пустыне, «как труп».

Идея библейской легенды – наказание народа, отступившего от добра. У Пушкина — другая идея. В чем же смысл образа поэта-пророка у Пушкина, опирающегося на библейскую легенду, но и отступающего от нее?

Стихотворение начинается с чуда оживления одинокого и усталого путника. «Пустыня мрачная» озаряется явлением Серафима, который в действиях своих энергичен и стремителен. Путник же не только бессилен – его путь бесцелен. Шестикрылый Серафим является «на перепутьи» как спасение от незнанья дальнейшего пути. Действия Серафима поначалу осторожны, бережны:

Перстами легкими, как сон

Моих зениц коснулся он…

…Моих ушей коснулся он…

Но последствия этих «нежных» прикосновений полны драматизма:

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы…

Путник обретает зоркость, уши его «наполнил шум и звон». Так начинается страдание. В человека входит весь мир, как бы разрывая его своей многозвучностью:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

Для человека теперь нет тайн – он открыт всему. Это прекрасно, но и тяжело. Освобождение от грешной человеческой природы рождается страданием, доходящим до оцепенения. Человек обретает качества более древнего, чем он, мира: зоркость орлицы, мудрость змеи (то есть многих поколений)… Но этих мучений мало, чтобы стать пророком:

И он мне грудь рассек мечом

И сердце трепетное вынул,

И угль пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Чтобы стать пророком, по мнению Пушкина, нужно отрешиться от трепетности чувств, от сомнений и страха. И так тяжки эти преображения, так непохож путник на себя прежнего, что лежит в пустыне, «как труп». Лежит еще и потому, что качества пророка уже есть, а смысла, цели еще нет. Цель дается волею Всевышнего:

Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей.

Мы привыкли к метафоричности слова, но если вернуть ему первозданное значение, то миссия пророка прекрасна и тяжка одновременно: словом жечь сердца людей. Очищать мир от скверны невозможно без страданий. Мучительность преображения человека в пророка – та жестокая цена, которой покупается право учить людей. Пушкин любит человеческую натуру, он добр к людям, потому страдание описано так ярко и подробно. Но жестокая сила обстоятельств заставляет поэта быть дерзким и гневным. «Восстань» — побуждение к протесту, к сопротивлению тому, что видит и слышит пророк вокруг себя. Таков образ поэта-пророка у Пушкина. А Лермонтов?

Для Лермонтова творчество – спасительное освобождение от страдания, приход к гармонии, вере. Поэт словно продолжает эту тему, но и видит образ поэта-пророка в ином, нежели Пушкин, свете. Лермонтовский пророк, гонимый и презираемый толпой, знает счастье:

И вот в пустыне я живу,

Как птицы, даром Божьей пищи;

Завет Предвечного храня,

Мне тварь покорна там земная,

И звезды слушают меня,

Лучами радостно играя.

Он описывает «последствия» полученного пророческого дара. Сравнивая пушкинского «Пророка» с лермонтовским, наивно было бы видеть в одном поэте лишь жизнеутверждение, а в другом лишь скорбь. Лермонтовский пророк, читающий «в очах людей… страницы злобы и пророка», при всей жестокости толпы, при всем одиночестве, тоже не теряет веры в гармонию как основу мира. Радостный разговор со звездами спасает пророка от отчаяния – природа как бы смягчает удары, наносимые толпой. В этом весь Лермонтов. Читатели в который раз убеждаются в том, насколько помогало поэту творчество сохранить веру в жизнь.

Как видно, образ поэта-пророка представлен по-разному в лирике Лермонтова и Пушкина, но назначение одно: «Глаголом жечь сердца людей!».

0 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

/ Сочинения / Пушкин А.С. / Разное / Образ поэта-пророка в лирике А.С.Пушкина и М.Ю. Лермонтова.

Смотрите также по разным произведениям Пушкина:

Достоевский. Пророк русской революции (Д. Мережковский)

К юбилею Достоевского

28 января 1906 года исполнится 25 лет со дня смерти Достоевского.

Вещим предзнаменованием кажется то, что он умер накануне 1 марта, первого громового удара той грозы, которая надвигалась на нас четверть века, и что первые поминки по нем справляются среди разразившейся, наконец, бури.

Он ведь и сам носил в себе начало этой бури, начало бесконечного движения, несмотря на то что хотел быть или казаться оплотом бесконечной неподвижности; он был революцией, которая притворялась реакцией.

«Будущая самостоятельная русская идея у нас еще не родилась, а только чревата ею земля ужасно и в страшных муках готовится родить ее», — писал он в своем предсмертном дневнике.

Сам Достоевский — первый вопль этих мук рождения.

«Вся Россия стоит на какой-то окончательной точке, колеблясь над бездною», — писал он еще раньше, в 1878 году. От этой бездны он и отворачивался, и пятился, и цеплялся судорожно за скользкие края обрыва, за мнимые твердыни прошлого — православие, самодержавие, народность. Но если бы он увидел то, что мы сейчас видим, — понял ли бы, что православие, самодержавие, народность, как он их разумел, не три твердыни, а три провала в неизбежных путях России к будущему? Она пошла туда, куда он звал, к тому, что он считал истиной. И вот плоды этой истины. Россия уже не колеблется, а падает в бездну. Самодержавие рушится. Православие в бóльшем параличе, нежели когда-либо. И русской народности поставлен вопрос уже не о первенстве, а о самом существовании среди других европейских народов.

На чью же сторону стал бы Достоевский, на сторону революции или реакции? Неужели и теперь не почувствовал бы дыхания уст Божиих в этой буре свободы? Неужели и теперь не отрекся бы от своей великой лжи для своей великой истины?

Достоевский — пророк русской революции. Но как это часто бывает с пророками, от него был скрыт истинный смысл его же собственных пророчеств.

Существует непримиримое противоречие между внешней оболочкой и внутренним существом Достоевского. Извне — мертвая скорлупа временной лжи; внутри — живое ядро вечной истины. Надо разбить эту скорлупу, чтобы вынуть ядро. Это оказалось не по зубам русской критике. Но у русской революции достаточно крепкие зубы: разбивая многое из того, что представлялось несокрушимо-твердым, она разбила и политическую ложь Достоевского. И вот перед нами три осколка, три грани этой лжи: «самодержавие», «православие», «народность». А за ними — нетленное ядро истины, лучезарное семя новой жизни, то малое горчичное зерно, из которого вырастет великое дерево будущего: эта истина — пророчество о Святом Духе и святой плоти, о Церкви и Царстве грядущего Господа.

Может быть, правда, которую я хочу сказать о Достоевском на этой юбилейной тризне, покажется жестокой. Но я люблю его достаточно благовейной любовью, чтобы сказать о нем всю правду. Он — самый родной и близкий из всех русских и всемирных писателей не мне одному. Он дал нам всем, ученикам своим, величайшее благо, какое может дать человек человеку: открыл путь ко Христу грядущему. И вместе с тем, он же, Достоевский, едва не сделал нам величайшего зла, какое может сделать человек человеку, — едва не соблазнил нас соблазном антихриста, впрочем, не по своей вине, ибо единственный путь ко Христу грядущему — ближе всех путей к антихристу. Мы одолели соблазн; но, зная по собственному опыту всю его силу, мы должны предостеречь тех, кто идет за ним по тому же пути.

Не мы судим Достоевского, сама история совершает свой страшный суд над ним, как над всей Россией. Но мы, которые любили его, которые погибали с ним, чтобы с ним спастись, не покинем его на этом страшном суде: будем с ним осуждены или с ним оправданы. Суд над ним — над нами суд. Мы не обвинители, даже не свидетели — мы сообщники Достоевского.

Доныне казалось, что у него два лица — Великого Инквизитора, предтечи Антихриста, и старца Зосимы — предтечи Христа. И никто не мог решить, иногда сам Достоевский не знал, какое из этих двух лиц подлинное, где лицо и где личина. Мы уже знаем. Но, чтобы увидеть лицо, надо снять личину. Я это и хочу сделать.

Только Достоевским можно обличить Достоевского, только Достоевским можно оправдать Достоевского. С ним я против него, с ним я за него. То, что я делаю, он сделал бы сам.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector