Достоевский писал стихи

Прежде чем начать рассуждение о творчестве Льва Толстого необходимо сформулировать несколько до идиотизма элементарных истин:

а) Дети наше будущее.

б) Нельзя быть хорошим человеком, если ты ненавидишь детей.

в) Нельзя работать с детьми, если ты не умеешь этого делать.

г) Для детей все должно быть сделано как для взрослых, но гораздо лучше.

Отсюда следуют выводы:

Писать для детей надо как для взрослых, но гораздо лучше. Взрослый, наткнувшись на плохую книгу, пожмет плечами и отбросит поделку. Ребенок беззащитен перед графоманом, плохая книга может его просто-напросто покалечить.

Писателя прежде всего следует оценивать по тем его произведениям, что адресованы детям. Можно как угодно относиться к Гоголю, Тургеневу или Достоевскому, но они строчки не написали для детей, и ваше мнение останется вашим личным мнением, от которого у этих писателей ничего не убавится и не прибавится. (Для справки: я нежно люблю Гоголя, весьма холодно отношусь к Тургеневу, а Достоевский, по-моему, слишком страшен, чтобы любить его книги, и слишком громаден, чтобы оценивать его терминами: Нравится – Не нравится).

Если же литератор писал для детей, у нас появляется объективный критерий оценки. Можно разбирать произведения Дмитрия Нарксисовича Мамина-Сибиряка, находить достоинства и недостатки в его романах, но достаточно прочесть чистейшие, прозрачнейшие «Аленушкины сказки», и все станет на свои места. Сейчас модно поругивать Максима Горького, однако прочтите «Воробьишку» или «Ивана Дурака» и вы увидите настоящего писателя. Владимир Маяковский умерял ради детей свой бас и особо тщательно занимался «добычей радия», подбирая слова для детских стихов. Там вы не найдете «Последних дней Донца», какие встречаются в других его произведениях. Значит, Маяковский поэт, а все прочее – наносное. При желании можно найти ляпы и небрежности в произведениях Аксакова или Гаршина, однако, «Аленький цветочек» и «Лягушка путешественница» – безупречны. Если бы А.H. Толстой ограничился тем, что написал «Петра Первого» и «Хождение по мукам», а Шолохов не создал ничего, кроме «Тихого Дона», то было бы весьма трудно решить, кто является лучшим русским писателем ХХ века. Но Шолохов написал «Нахаленка», а Толстой – «Приключения Буратино», «Сорочьи сказки», «Рассказы и сказки для детей». и я по-прежнему не знаю, кому отдать первое место. Склоняюсь в пользу Толстого, но исключительно по количеству написанного. А как оценивать Булгакова я не знаю, Булгаков не писал для детей.

И последнее. Гением является тот человек, который пишет для взрослых как для детей. Александр Сергеевич Пушкин не создал ни единой строки, адресованной детям, однако, все его сказки, даже такая взрослая вещь как «Руслан и Людмила», немедленно стали детским чтением. Значит, в русской литературе имеется по меньшей мере один несомненный гений.

С этих же позиций я собираюсь оценивать и «творчество» сиятельного графа Толстого, Льва Николаевича. Во всех случаях, где можно я буду ограничиваться разбором произведений адресованных детям, а к прочим сочинениям аппелировать лишь для получения дополнительной информации.

Сразу уточню, что кроме «Рассказов из Азбуки» и «Русских книг для чтения» мною у Льва Толстого прочитаны: рассказ «После бала»; романы «Война и мир», «Анна Каренина», «Воскресенье»; повести «Детство. Отрочество. Юность», «Казаки», «Хаджи Мурат», комедия «Плоды просвещения». Мне могут сказать, что этого мало, что следовало бы прежде прочитать «Холстомера» или «Семейное счастье». На это отвечу, что для того, чтобы оценить свежесть осетрины вовсе не обязательно съедать всего осетра целиком.

Для подробного разбора я выбрал рассказ «Черепаха», помещенный в «Третью русскую книгу для чтения». Этот рассказ я приведу здесь целиком:

Лев ТОЛСТОЙ. ЧЕРЕПАХА. (рассказ)

Один раз я пошел с Мильтоном на охоту. Подле леса он начал искать, вытянул хвост, поднял уши и стал принюхиваться. Я приготовил ружье и пошел за ним. Я думал, что он ищет куропатку, фазана или зайца. Но Мильтон не пошел в лес, а в поле. Я шел за ним и глядел вперед. Вдруг я увидал то, что он искал. Впереди его бежала небольшая черепаха величиною с шапку. Голая темно-серая голова на длинной шее была вытянута как пестик; черепаха широко перебирала голыми лапами, а спина ее вся была покрыта корой.

Когда она увидала собаку, она спрятала ноги и голову и опустилась на траву, так что видна была только одна скорлупа. Мильтон схватил ее и стал грызть, но не мог прокусить ее, потому что у черепахи на брюхе такая же скорлупа, как и на спине. Только спереди, сзади и сбоков есть отверстия, куда она пропускает голову, ноги и хвост.

Я отнял черепаху у Мильтона и рассмотрел, как у нее разрисована спина, и какая скорлупа, и как она туда прячется. Когда держишь ее в руках и смотришь под скорлупу, то только внутри как в подвале, видно что-то черное и живое. Я бросил черепаху на траву и пошел дальше, но Мильтон не хотел ее оставить, а нес в зубах за мною. Вдруг Мильтон взвизгнул и пустил ее . Черепаха у него во рту выпустила лапу и царапнула ему рот. Он так рассердился на нее за это, что стал лаять и опять схватил ее и понес за мною. Я опять велел бросить, но Мильтон не слушался меня. Тогда я отнял у него черепаху и бросил. Но он не оставил ее. Он стал торопиться лапами подле нее рыть яму. И когда вырыл яму, то лапами завалил в яму черепаху и закопал землею.

Черепахи живут и на земле, и в воде, как ужи и лягушки. Детей они выводят яйцами, и яйца кладут на земле, и не высиживают их, а яйца сами, как рыбья икра лопаются – и выводятся черепахи. Черепахи бывают маленькие, не больше блюдечка, и большие, в три аршина длины и весом в 20 пудов. Большие черепахи живут в морях.

Одна черепаха в весну кладет сотни яиц. Скорлупа черепахи – это ее ребра. Только у людей и других животных ребра бывают каждое отдельно, а у черепахи ребра срослись в скорлупу. Главное же то, что у всех животных ребра бывают внутри, под мясом, а у черепахи ребра сверху, а мясо под ними.

Вот и весь рассказ. В книге он занимает ровно сорок шесть строк. В этих сорока шести строчках, словно свет в дивно ограненном алмазе собраны, кажется, все возможные языковые и сюжетные ляпы. Начнем, как водится, с мелочей, с того, что называется у литераторов блохами. Это – мелкие, досадные и легко исправимые ляпчики.

а) Повтор слов. Читателю предоставляется самому посчитать, сколько раз граф употребил на сорока шести строках слово «она» или «была». Отмечу лишь удивительную парность повторов: в конце первого абзаца в одном предложении употреблены слова «голая» и «голыми» (в том же предложении – дважды «она»). В конце третьего абзаца дважды фигурирует слово «лапами». В том же абзаце Мильтон «пустил», потому что черепаха «выпустила», там же два раза подряд слово «опять». Примеров можно накопать еще, но не будем занудничать.

б) Тавтологии. Скрытая тавтология весьма распространенная ошибка неопытных и плохих литераторов. «. небольшая черепаха величиною с шапку» – классический пример подобного ляпа. Если указаны размеры (с шапку), то зачем говорить, что они невелики? Или граф хочет сказать, что для болотной черепахи вырасти величиной с шапку, значит быть небольшой? Но это уже откровенное вранье.

в) Паразитные рифмы. «Вдруг я увидал то, что он искал.» Да вы поэт, Лев Николаевич!

г) Двусмысленности. «Голая темно-серая голова на длинной шее была вытянута как пестик», – даже из контекста невозможно понять, что имел в виду автор. Была ли голова вытянутой формы, или голова вместе с вытянутой шеей напоминали собой пестик? Не знаю, стоит ли предлагать читателю подобные шарады. только если специально сочиняешь каламбур.

Есть еще одна разновидность двусмысленности, когда несложно понять, что имел в виду автор. Однако, подобные ляпы еще более неприятны, нежели предыдущие. Психология читательского восприятия такова, что человек сохраняет в кратковременной памяти последнее из значащих слов, встретившихся в тексте, и соотносит его с ближайшим местоимением, если оно совпадает по грамматической форме. Читаем: «. спина ее вся была покрыта корой. Когда она увидала собаку, она спрятала ноги. » На этом месте читатель гулко икает и начинает отчаянно соображать, откуда у коры взялись ноги. Затем он припоминает, что в тексте еще фигурировала спина и пытается представить спину, увидевшую собаку. Затем, если у читателя хорошая память, припоминается «шея», «голова», «шапка» (это все претенденты на обладание ногами). Лишь затем в тексте, который приходится сканировать в обратном порядке, следует «черепаха». Весь этот процесс занимает десятые доли секунды и осознается как краткая мучительная судорога в процессе чтения. Не знаю, должно ли чтение доставлять радость, но я твердо уверен, что оно не должно представлять из себя цепь мучительных судорог. А то, что перед нами именно цепь, сомнений нет, на сорока шести строчках один и тот же ляп повторен шесть (!) раз. Особенно хорошо смотрится сочетание: «. царапнула рот. Он так рассердился. «

д) Мусорные слова. Подобно тому, как бывает чистая и неряшливая речь, бывает также чистый и неряшливый текст. Большое количество слов, не несущих смысловой нагрузки воспринимается в тексте подобно косноязычной речи, переполненной словечками типа: «вот», «значит», «блин». И то, и другое свидетельствует об отсутствии культуры. Какой же образец культуры являет Лев Николаевич Толстой? «Он так рассердился на нее за это, что стал лаять, и опять схватил ее и понес за мною». В данном предложении восемнадцать слов. Смысловую нагрузку несут слова: «рассердился», «лаять», «схватил», «понес» и, отчасти, «он». То есть, пять слов из восемнадцати. Все остальное – мусор. Может ли считаться качественным текст, на восемьдесят процентов состоящий из мусора? Поэт призывал: «Правилу следуй упорно: чтобы словам было тесно, мыслям просторно». К мыслям мы еще вернемся, а сколь просторно словам в сочинениях Льва Николаевича, по-видимому, ясно. Некогда мне довелось прочесть статью о том, насколько большое количество подтекста вложено Пушкиным в строку: «Зима. Крестьянин, торжествуя. » Ничего подобного я ни разу не встретил у Толстого. Один слой восприятия, дидактика в чистом виде. «Сиди, Петя, долго в шкапу за то что ты трус».

АФАНАСИЙ АФАНАСЬЕВИЧ ФЕТ (1820-1892)

На протяжении почти ста лет — половина XIX века и первая половина XX — вокруг

творчества Афанасия Афанасьевича Фета шли нешуточные бои. Если одни видели в нем

великого лирика и удивлялись, как Лев Толстой: «И откуда у этого. офицера

берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов .», то

другие, как, например, Салтыков-Щедрин, видели поэтический мир Фета «тесным,

однообразным и ограниченным», Михаил Евграфович даже написал, что «слабое

присутствие сознания составляет отличительный признак этого полудетского

Демократы XIX века и большевики XX числили Фета во второстепенных поэтах, потому

что, мол, он не общественно значимый поэт, нет у него песен протеста и

революционного настроя. Отвечая на такие нападки, Достоевский в свое время

написал знаменитую статью «Г.-бов и вопрос об искусстве». Он отвечал НА.

Добролюбову, возглавившему в то время критику и идеологию журнала «Современник»

и называвшего «бесполезным» искусство, подобное поэзии Фета.

Достоевский приводит такой пример-«Положим, что мы переносимся в восемнадцатое

столетие, именно в день лиссабонского землетрясения. Половина жителей в

Лиссабоне погибает; дома разваливаются и проваливаются; имущество гибнет; всякий

из оставшихся в живых что-нибудь потерял —

или имен или семьк Жители толкаются по улицам в отчаянии, пораженные

обезумевшие от ужаса. В Лиссабоне живет в это время какой-нибудь известны^

португальский поэт. На другой день утром выходит номер лиссабонского «Меркурия»

(тогда все издавалось в «Меркурии»). Номер жуРнала> появившегося в такую минуту,

возбуждает даже некоторое любопьггство в несчастных лиссабонцах, несмотря на то,

что им в эту МИНУТУ не журналов; надеются, что номер вышел нарочно, чтоб дать

некоторые сведения, сообщить некоторые известия о погибших, о пропавших без

вести и проч. и проч. И вдруг — на самом видном месте листа бросается всем в

глаза что-нибудь вроде следующего:

Шепот, робкое дыханье,

Трели соловья, Серебро и колыханье

Сонного ручья, Свет ночной, ночные тени,

Тени без конца, Ряд волшебных изменений

Милого лица. В дымных тучках пурпур розы,

Отблеск янтаря, И лобзания, и слезы,

Да еще мало того: тут же, в виде послесловия к поэмке, приложено в прозе всем

известное поэтическое правило, что тот не поэт, кто не в состоянии выскочить

вниз головой из четвертого этажа (для каких причин? — я до сих пор этого не

понимаю; но уж пусть это непременно надо, чтоб быть поэтом; не хочу спорить). Не

знаю наверно, как приняли бы свой «Меркурий» лиссабонцы, но, мне кажется, они

тут же казнили бы всенародно, на площади своего знаменитого поэта, и вовсе не за

то, что он написал стихотворение без глагола, а потому, что вместо трелей

соловья накануне слышались под землей такие трели, а колыханье ручья появилось в

минуту такого колыхания целого города, что у бедных лиссабонцев не только не

осталось охоты наблюдать —

В дымных тучках пурпур розы или

но даже показался слишком оскорбительным и небратским поступок поэта,

воспевающего такие забавные вещи в такую минуту их жизни. Разумеется, казнив

своего поэта (тоже очень небратски), они . через тридцать, через пятьдесят лет

поставили бы ему на площади памятник за его удивительные стихи вообще, а вместе

с тем и за «пурпур розы» в частности».

Фет всегда был, как нынче говорят, знаковой фигурой. Поэтому для выражения своей

мысли Достоевский взял лирическое стихотворение Фета, доказывая, что искусство

самоценно само по себе, без прикладного значения, что «польза» уже в том, что

оно настоящее искусство.

Такие споры дошли и до нашего времени, но поэзия Фета теперь уже, кажется, стоит

незыблемо на самой вершине поэтического Олимпа. Последняя волна занижения

достоинств этого поэта накатилась в 1970-е годы, когда несколько крупных

современных поэтов (Владимир Соколов, Николай Рубцов, Анатолий Передреев и

другие) ярко заявили, что они опираются на традиции поэтической культуры Фета.

Тогда в ответ на это Евтушенко обозвал их всех «фетятами». Но это уже ничего не

значило. Все понимали уже, что такое Фет и что такое Евтушенко.

А Фет — это, еще процитируем Достоевского, «стихи, полные «такой страстной

жизненности, такой тоски, такого значения, что мы ничего не знаем более

сильного, более жизненного во всей нашей русской поэзии». Я приведу

стихотворение, которое много лет назад вошло в мою душу, и я его повторяю в

самые трудные моменты жизни. Вот к вопросу о «чистом искусстве», о «пользе и

Учись у них — у дуба, у березы. Кругом зима. Жестокая пора! Напрасные на них

застыли слезы, И треснула, сжимаяся, кора.

Все злей метель и с каждою минутой Сердито рвет последние листы, И за сердце

хватает холод лютый; Они стоят, молчат; молчи и ты!

Но верь весне. Ее промчится гений, Опять теплом и жизнию дыша. Для ясных дней,

для новых откровений Переболит скорбящая душа.

Сколько жизненной силы в этом стихотворении, какое оно свежее, музыкальное.

Надо сказать, что основная отличительная черта поэтической культуры Фета — это

именно музыкальностью. Сам поэт о своем творчестве писал: «Чайковский тысячу раз

прав, так как меня всегда из определенной области слов тянуло в неопределенную

область музыки, в которую я уходил, насколько хватало сил моих». Поэтому на

многие его стихи композиторы написали романсы, а «На заре ты ее не буди. «

стала просто народной песней.

Фет говорил: «Что не выскажешь словами, / — Звуком на душу навей. » Приведем

короткое стихотворение, в котором именно н а в е я н о поэтическое состояние.

Восемь строк, но за ними видна вся Россия:

Чудная картина, Как ты мне родна: Белая равнина, Полная луна.

Свет небес высоких, И блестящий снег, И саней далеких Одинокий бег.

Фета упрекали в уходе от гражданских и патриотических тем «в мир интимных

душевных переживаний». Упрекали необоснованно. Вот приведенное стихотворение,

безусловно, относится к патриотической лирике в ее самом высоком выражении. Фет

вообще был страстным патриотом. И его сдержанная, но мощная патриотическая

стихия ощутима в стихах «Я вдаль иду моей дорогой. «, «Одинокий дуб», «Теплый

ветер тихо веет. «, «Под небом Франции», «Ответ Тургеневу», «Даки».

Афанасий Афанасьевич родился в имении Новоселки Мценского уезда Орловской

губернии. Был внебрачным сыном помещика Шеншина, а фамилию свою получил от

матери Шарлотты Фет, одновременно с этим утратив права на дворянство. Многие

годы потом он будет добиваться потомственного дворянского звания, через службу в

армии, добьется и получит дворянскую фамилию Шеншин. Но в литературе навсегда

останется как Фет.

Учился он на словесном факультете Московского университета, здесь сблизился с

будущим поэтом и критиком Аполлоном Григорьевым. Еще студентом Афанасий издал

свою первую книгу «Лирический Пантеон». В армии он служил с 1845 по 1858 год,

служил в кавалерийских войсках, в полку тяжелой артиллерии, в гвардейском

уланском полку. После службы он приобрел большие земли и стал помещиком.

В 1857 году Фет женился. Но этому предшествовала трагическая любовь, которая на

всю жизнь оставила след в сердце поэта. Во время армейской службы на Украине

поэт познакомился с Марией Лазич. Это была высокообразованная девушка,

талантливая музыкантша, чья игра вызвала восхищение у гастролировавшего тогда на

Украине Ференца Листа. Она была страстной поклонницей поэзии Фета и полюбила его

самозабвенно. Но Фет не решился жениться на этой девушке, потому что тогда не

имел возможности содержать семью. И так получилось, что Мария Лазич в этот

момент трагически погибла — загорелось платье от упавшей свечи. Умирала она в

жутких муках. Говорили о самоубийстве из-за «расчетливости» Фета. Так это или

нет — точно не известно, но Фет потом всю жизнь в стихах возвращался к образу

этой девушки. Прочтите, например, «Долго снились мне вопли рыданий твоих. «

Фет женился через семь лет после этой трагедии на сестре своего Приятеля —

видного критика и писателя Василия Боткина.

Женившись, Фет целиком ушел в хозяйство и даже, надо сказать, был образцовым

помещиком. Прибыль у него в хозяйстве все время Росла. Жил он почти безвыездно в

мценской Степановке. Менее чем в 100 километрах находилась Ясная Поляна. Фет был

Льва Толстого, они ездили друг к другу, дружили семьями, переписывались.

Стихи он писал до самой глубокой старости. В 1880 году издал серию небольших

сборников стихотворений — почти исключительно новых — под названием «Вечерние

огни». Книжки эти выходили тиражом всего по несколько сот экземпляров и все же

не были распроданы Кумиром любителей поэзии был тогда Надсон, книги его шли

нарасхват. Зато минули десятилетия, и «Вечерние огни» стали переиздаваться уже в

наше время миллионными тиражами, а где Надсон, кого он интересует всерьез? Вот

такие бывают зигзаги в поэтических судьбах

В старости Фет нередко говорил жене: «Ты никогда не увидишь, как я умру». 21

ноября 1892 года он нашел предлог, чтобы отослать из дома жену, позвал секретаря

и продиктовал1 «Не понимаю сознательно приумножения неизбежных страданий.

Добровольно иду к неизбежному». Подписав эту записку, Фет схватил стальной

стилет, служивший для разрезания бумаг. Секретарь, поранив себе руку, вырвала

стилет Тогда Фет побежал в столовую, схватился за дверцу ящика, где хранились

ножи, но упал и умер. смерть его как бы была и не была самоубийством. Есть в

ней нечто общее с гибелью Марии Лазич: было или не было9..

Как поэт Фет, конечно, будет проходить легко из столетия в столетие — красота и

глубина его поэзии неисчерпаемы. Иногда он бывает и провидцем. В 1999 году мы

отметили 200-летие со дня рождения А С Пушкина. Фет написал сонет на открытие

памятника Пушкину в Москве. Прочтем его и удивимся, как много в нем и о нашем

К ПАМЯТНИКУ ПУШКИНА (Сонет)

Исполнилось твое пророческое слово, Наш старый стыд взглянул на бронзовый

И легче дышится, и мы дерзаем снова Всемирно возгласить: ты гений, — ты велик!

Но, зритель ангелов, глас чистого, святого, Свободы и любви живительный родник,

Заслыша нашу речь, наш вавилонский крик, Что в них нашел бы ты заветного,

На этом торжище, где гам и теснота, Где здравый русский смысл примолк, как

сирота, Всех громогласный тать, убийца и безбожник,

Кому ночной горшок всех помыслов предел, Кто плюет на алтарь, где твой огонь

горел, Толкать дерзая твой незыблемый треножник!

Достоевский Фёдор Михайлович : биография

11 ноября 1821 — 26 января 1881

Русский писатель

Достоевский Федор Михайлович родился в Москве 11 ноября 1821 года. Он был вторым ребенком и всю жизнь дружил со старшим братом Михаилом. Отец Федора, Михаил Андреевич Достоевский, принимал участие в Отечественной войне 1812 года в качестве военного лекаря. Это был весьма обстоятельный и строгий человек, который требовал неукоснительного соблюдения домашнего порядка. В противовес ему выступала мать – Мария Федоровна, нежно любящая всех своих семерых детей. Большое влияние на формирование личности Достоевского оказала няня, Алена Фроловна. Именно она рассказывала детям сказки про русских богатырей и Жар-птицу.

Нередко в семье устраивались семейные чтения. Особенным интересом пользовались произведения Карамзина, Пушкина, Державина, Загоскина, Лажечникова, Жуковского. Федор более всего интересовался сочинениями исторического плана и романами, а его старший брат предпочитал поэзию и даже сам писал стихи. Примирял братьев лишь Пушкин – оба относились к нему трепетно и знали наизусть многие его стихи. Безвременную смерть Александра Сергеевича юный Достоевский воспринял как личную трагедию.

Библейский сюжет. Воскрешение Лазаря. Ф. Достоевский

В 1834 году старших братьев Достоевских (Федора и Михаила) отдают в пансион Чермака, располагающийся на Басманной. Оба мальчика были способными к учению, и все же Федор по любви к чтению книг превосходил Михаила и посвящал любимому занятию даже время каникул.

Зимой 1837 года семью Достоевских постигло несчастье – умерла Мария Федоровна. Через год Федор и Михаил Достоевские едут в столицу России для поступления в Инженерное училище. Но Михаил не прошел в училище из-за плохого состояния здоровья и поступил в Ревеле в инженерные юнкера. Достоевский мало и неохотно говорил о времени учебы в училище – он учился там лишь по воле отца, а у самого Федора душа к подобной профессии не лежала. Годы его учебы можно восстановить по записям его сокурсников. Достоевский читал Шекспира, Гете, Шиллера и Бальзака, с интересом изучал творчество Гоголя и предпочитал занятия с книгами любым играм и праздному отдыху.

В июне 1839 года умер отец Достоевского, и Федор тяжело переживал эту утрату. Эпилепсия будущего писателя началась именно тогда, первый приступ связан именно из-за смерти отца. Болезнь эта преследовала Федора Михайловича до последних дней жизни.

По окончании училища (1843 год) Достоевский попадает в чертежники инженерного департамента, но уже через год увольняется с военной службы и с Д. В. Григоровичем (своим одноклассником) снимает в Петербурге квартиру. Первое самостоятельное произведение Достоевского, «Бедные люди», увидело свет в мае 1845 года. Но еще раньше, в 1844 году, был опубликован роман «Евгения Гранде», выполненный Достоевским перевод Бальзака. Первым слушателем «Бедных людей» стал Григорович. В свою очередь он показал роман Н. А. Некрасову, который передал книгу В. Г. Белинскому с комментариями, назвав Достоевского «новым Гоголем». Белинский был настолько восхищен произведением, что встретился с автором и в превосходных эпитетах хвалил его. Позже Достоевский назвал похвалы Белинского лучшей минутой своей жизни. Роман Достоевского «Бедные люди» напечатал «Петербургский сборник», и писатель моментально получил широкую известность. Многие, подобно Некрасову, сравнивали Достоевского с Гоголем. И все же отличие существовало – Достоевский гораздо глубже проник в психологию своих героев.

Достоевский упорно работает, и из-под его пера выходят повести «Хозяйка», «Двойник», «Роман в девяти письмах», Ползунков», «Господин Прохарчин». В 1847 году Достоевский приступает к написанию романа «Неточка Незванова», но дописать его не успел по весьма объективным причинам. Ещё в 1847 году он стал членом кружка петрашевцев. На собраниях кружка обсуждались не только литературные проблемы, но и политические. Достоевский не скрывал своих взглядов и называл крепостное право и цензуру отжившими извращениями российской действительности. Однако он не поддерживал петрашевцев в отношении насильственного свержения власти.

Достоевский писал стихи

… Кто-то сказал: — Наши дети становятся
американцами. Они не читают по-русски.
Это ужасно. Они не читают Достоевского.
Как они смогут жить без Достоевского?
На что художник Бахчанян заметил: —
Пушкин жил и ничего.
С. Довлатов.

Достоевского постигают. Как и всю классическую литературу, в большинстве своем. Но, если Тургенева и Гончарова читать скучно, то Достоевского, в силу своеобразного, ему одному присущего стиля изложения, тяжело. В это смысле он уступает лишь Кафке.
Оба писателя были знаковыми для своей эпохи. И оба болели психически. Кафка – шизофренией. А Достоевский – эпилепсией. Что отразилось и на содержании и на стиле.
То, что Достоевский болел эпилепсий, знают все. Это окололитературная прописная истина. Пушкин и Лермонтов погибли на дуэли. Гоголь уморил себя голодом. Ну, а Достоевский болел эпилепсией.
Болеть Достоевскому было предопределено.

В 1933 году М. Волоцкий опубликовал книгу «Хроника рода Достоевского 1506 – 1933 гг.».
Оказалось, что род мелкопоместных дворян Достоевских в силу каких-то непонятных воздействий явил миру много психически нездоровых людей. И все они были прямыми потомками Михаила Андреевича Достоевского – отца писателя. В их числе эпилептики, шизофреники, запойные пьяницы, самоубийцы.

Всего 113 человек; из 140 занесенных в семейную картотеку.
Им было в кого пойти.
М.А. Достоевский обвинял жену в супружеской неверности на том основании, что её последняя седьмая беременность протекала иначе, чем предыдущие. Искал под кроватями юных дочерей любовников. Жил сам и держал других в страхе перед грядущим обнищанием. Отличался крайней мнительностью.
После смерти жены М.А. Достоевский запил. Его потянуло на амурные подвиги.
Воспользовавшись удобным случаем, крестьяне убили сластолюбивого барина.
Сам Достоевский появление эпилепсии связывал с крайне неприятным, но довольно рутинным на каторге событием. Его выпороли за какую-то провинность в 1851 году.

Дочь писателя утверждала, что первые признаки заболевания у Достоевского появились после получения известия о гибели отца. Достоевскому в ту пору было 19 лет.
Фрейдисты усматривают в этом «комплекс вины».
С одной стороны бессознательное чувство ненависти и жажда мести. Михаил Андреевич в семье держался деспотом, и от него всем здорово доставалось. С другой – пресловутая цензура. И потеря сознания, как одна из форм защиты от крамольных мыслей и аморальных желаний.
Если верить близкому знакомому писателя доктору С.Д. Яновскому, эпилепсия у Достоевского проявила себя задолго до каторги.
Федор Михайлович Достоевский, — писал доктор, страдал падучею болезнью ещё в Петербурге и при том за три, а может и более лет до ареста его по делу Петрашевского, а, следовательно, до ссылки в Сибирь. Дело в том, что тяжелый этот недуг… падучая болезнь у Федора Михайловича в 1846,1847, 1848 годах обнаруживался в легкой степени. Сам больной, правда, смутно, болезнь свою сознавал и называл её обыкновенно кондрашкой с ветерком.

В эпилепсии многое зависит от точки отсчета. Для Достоевского такой точкой были судорожные припадки. Они, действительно, появились не то на каторге; не то немного позднее, на поселении.
Но до этого были какие-то «нервные явления» в подростковом возрасте. Обмороки (один обморок, случившийся во время знакомства с известной петербургской красавицей, имеет большую литературу). Специфические «головные дурноты», боязнь летаргии, мучительная тоска; и, наконец, «приступы».
Вот как описывает один из «приступов» доктор С. Д. Яновский:
… в июне 1847 года… был первый сильный припадок болезни, который сопровождался страшным приливом к голове и необыкновенным возбуждением всей нервной системы. Федор Михайлович был в страшно возбужденном состоянии и кричал, что он умирает… пульс у него был более 100 ударов и чрезвычайно сильный; голова прижималась к затылку, и начинались конвульсии… Яновский видел несколько таких приступов. Один из них угрожал «серьез-
ной опасностью жизни».

Ещё были свойства характера. Взрывоопасная смесь качеств, придающая некоторым эпилептикам особый, им лишь одним присущий шарм.
По словам Авдотьи Панаевой Федор Михайлович «… приходил… с накипевшей злобой, придирался к словам, чтобы излить… всю желчь душившую его».
Однажды Достоевский чуть было не убил жену, когда та вздумала пошутить над ним, сказав, что у неё в медальоне хранится портрет любовника; (соль шутки заключалась в том, что Анна Григорьевна, слово в слово, воспроизвела эпизод, взятый из романа мужа).
Многие русские писатели, начиная с Гаврилы Державина, играли в карты и проигрывались, что называется, « в пух и прах». Но у Достоевского тяга к рулетке выходила за рамки обычного азарта.
Это была, — писала А.Г Достоевская, — не простая слабость воли, а всепоглощающая человека страсть, нечто стихийное, против чего даже твердый характер бороться не может.
Достоевский, как ему казалось, разработал универсальную систему игры. Он верил в неё абсолютно, несмотря на постоянные проигрыши. И ставил на кон всё. Забирал у жены последние деньги. Закладывал вещи. Залазил в долги…

Письма Достоевского к жене, это и крик отчаяния, и уничижительное самобичевание, и горячечная мольба о помощи: Аня милая, друг мой, — писал Достоевский, — прости меня, не называй меня подлецом! Я сделал преступление, я всё проиграл, что ты мне прислала, всё до последнего крейцера, вчера же получил и вчера проиграл! Аня, милая, я хуже, чем скот!
С годами, когда психическое состояние Достоевского улучшилось, он совершенно охладел к игре.
Связанные с игрой впечатления освобождали Достоевского от других, куда более тягостных, вызванных болезнью переживаний.
У части эпилептиков появлению судорожных припадков предшествует аура – последнее, что чувствует больной перед тем, как потерять сознание. У Достоевского это было ощущение невероятного блаженства.
Критик Н.Н. Страхов писал с его слов: На несколько мгновений я испытываю такое счастье, которое невозможно в обыкновенном состоянии, и о котором не имеют понятия другие люди.. Я чувствую полную гармонию в себе и во всем мире и это чувство так сильно и сладко, что за несколько секунд такого блаженства можно отдать десять лет жизни, пожалуй, всю жизнь.

Н.Н Страхову вторит математик Софья Ковалевская. Достоевский был вхож в дом её родителей. Вы все здоровые люди, — рассказывал Достоевский, не подозреваете, что такое счастье, которое испытываем мы, эпилептики, за секунду перед припадком. Магомет уверяет в своем Коране, что видел рай и был в нем. Все умные дураки убеждены, что он просто лгун и обманщик. Ан, нет! Он не лжет. Он действительно был в раю в припадке падучей, которой страдал, как и я. Не знаю, длится это блаженство секунды, или часы, или месяцы, но верьте слову, все радости, которые может дать жизнь, не взял бы я за него. Достоевский безмерно страдал от эпилепсии. После припадков он становился ужасно капризным, раздражительным, требовательным. Его всё задевало, сердило, трогало.
Его нередко тянуло на скандал, — вспоминала А.Г. Достоевская. – Федя бранился, зачем аллеи прямы, зачем тут пруд, зачем — то, зачем – другое.

В эти минуты Достоевский казался себя преступником, совершившим ужасное злодеяние. И он мучался этим. Ещё были тоска и страх смерти.
Достоевский путал имена, фамилии, даты. Не узнавал знакомых.
Судорожные припадки у Достоевского наблюдались часто. Нередко они провоцировались внешними факторами – психическим перенапряжением, неприятностями, сменой погоды, приемом спиртного (Достоевский в зрелые годы пил мало и, когда ему пришлось, по случаю, выпить бокал шампанского, у него развился тяжелейший «двойной» эпилептический припадок).
Ещё один тяжелый эпилептический припадок возник у Достоевского в постели, вскоре после венчания.
Его первая жена Мария Дмитриевна Исаева была шокирована этим до крайности. Что наложило свой отпечаток на их дальнейшую, невероятно трудную совместную жизнь.
В своих воспоминаниях Н.Н Страхов рассказывает об эпилептическом припадке Достоевского, который ему пришлось увидеть.

Это было, вероятно, в 1863 году… Поздно, в часу одиннадцатом, он зашел ко мне, и мы оживленно разговорились… Федор Михайлович очень оживился и зашагал по комнате… Он говорил что-то высокое и радостное Одушевление его достигло высшей степени… Я смотрел на него с напряженным вниманием, чувствуя, что он скажет что-нибудь необыкновенное… Вдруг, из его открытого рта вышел странный протяжный и бессмысленный звук, и он без чувств опустился на пол среди комнаты. Вследствие судорог тело только вытягивалось, да на углах губ показалась пена. Через полчаса он пришел в себя.
И, тем не менее, Достоевский дорожил эпилепсией. Он видел в ней непременное условие и писательского, и (последнее для Достоевского было особо значимо) пророческого дара.

Достоевский был пророком по складу характера, по темпераменту, по присущим ему интуитивным качествам. А когда читал Достоевский, — писал историк литературы С.А.Венгеров, — слушатель, как и читатель кошмарно-гениальных романов его, совершенно терял своё «я» и весь был в гипнотической власти этого изможденного старичка, с пронзительным взглядом беспредметно уходящих куда-то глаз, горевших мистическим огнем, вероятно, того блеска, который некогда горел в глазах протопопа Аввакума.
Эпилептический опыт Достоевского нашел свое отражение в его творчестве. Отсюда клинически правдоподобные описания переживаний эпилептиков героев его повестей и романов.

Хрестоматийный князь Мышкин. И проявлениями заболевания, включая специфическую ауру, и высказываниями, князь чем-то похож на Достоевского Он, по сути, его alter ego.
Ещё Смердяков («Братья Карамазовы»); Лебядкина, Кириллов, Ставрогин («Бесы»); Ордынов и Мурин («Хозяйка»); Нелли («Униженные и оскорбленные)…

И дело не столько в естественном для писателя желании воплотить пережитое.
Люди дюжинные, и мыслящие, и ведущие себя обыденно, были бы лишними в романах Достоевского, где всё происходит на грани возможного. Где предчувствие апокалипсического ужаса открывает в человеке спрятанные где-то глубоко свойства и качества.
Другое дело психически больные с их расколотым сознанием. И нестандартным, в силу этого, видением происходящего.
Говоря о Достоевском, как о пророке, имеют в виду три свойства.
В своих романах Достоевский первым обратил внимание на кризисное состояние мировой цивилизации и надлом в общественном сознании.
В революционном «бесовстве» его времени Достоевский увидел прообраз будущих катастроф и потрясений.
И, наконец, именно он заговорил об особом предназначении русского народа. И о евреях, точнее «жидах», стоящих у русского народа на пути и препятствующих выполнению исторической миссии.

Слово «жид», сколько я помню себя, — писал Достоевский, — я упоминал всегда для обозначения известной идеи – «жид, жидовщина, жидовское царство». Влияние Достоевского на мировую культуру признавалось, хоть и с оговорками.
О пророчествах, содержащихся в романе «Бесы», заговорили после развала Советского Союза.
До этого Достоевского ругали за несозвучие. Сам Ленин назвал его «архи — скверным».
Что же до «нравственных поисков» Достоевского; то поиски эти, густо замешанные на махровом антисемитизме и шовинизме, обрели поклонников и интерпретаторов.
И если рассуждения о «всеотзывчивости» и «всечеловечности» русского народа; о его способности к «примирительному взгляду на чужое», об особом призвании России, охотно цитируются философствующими интеллектуалами; антисемитские высказывания дошли до широких масс (« чего уж там, сам Достоевский писал…»).

Справедливости ради, Достоевский антисемитом себя не считал. И обижался, когда его обвиняли в этом. Всего удивительнее мне то, — писал Достоевский, — как и откуда я попал в ненавистники еврея, как народа и нации… в сердце моем этой ненависти не было никогда, и те из евреев, которые знакомы со мной и были в сношениях со мной, это знают.
Знакомый тезис – «все друзья – евреи».
Антиеврейская настроенность части больших русских писателей хорошо известна. Стихи Пушкина, проза Гоголя, письма Куприна, дневники Булгакова…
Но это антисемитизм бытовой. Следствие полученного воспитания, среда общения, какие-то личные обиды и т. д.
Антисемитизм Достоевского – идейный. Это составная часть его миропонимания.
Что сформировало взгляды Достоевского, что определило их направление? Однозначного ответа не существует.

Это и лагерный опыт. Общение с народом. Народом довольно специфическим. Криминализированным, в большинстве своём. И тем не менее.
И эпилепсия. У эпилептиков, иногда появляются внезапно какие-то совершенно новые идеи. Пресловутый Einfall – «внезапное вторжение».
Ни с того, ни с сего, снизошло и озарило.
Потом особенности мышления, Тоже эпилептического. Тугоподвижного и вязкого.
Обращает на себя внимание слабость доказательной базы.
Факты, которыми оперирует Достоевский, частью своей не проверены, частью подтасованы.
Достоевского подводит принцип.
Дело в том, что люди одержимые какой-то одной, чрезвычайно важной для них идеей (в психиатрии такие идея принято называть сверхценными); берут в расчет все, что во благо и отвергают противоречащее.
Так Гегель, когда кто-то заметил, что его взгляды на мир не вполне соответствуют действительности, ни мало не сумняшеся, заявил: — «тем хуже для действительности».

В поисках аргументов Достоевский фальсифицировал отдельные положения Талмуда (в этом его одним из первых уличил религиозный философ В.Соловьев). Подтасовывал исторические факты. Лицедействовал и блажил на манер Фомы Фомича Опискина – героя его повести « Село Степанчиково и его обитатели».
Недаром критик Н.К. Михайловский отождествлял образ Опискина с самим писателем.
Рассуждения больших писателей, связанные с общественными событиями, намного слабее их творчества.
«Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя; пресловутое «толстовство» Толстого; национальная идея» Достоевского.
Но именно они, эти рассуждения, находят распространителей и последователей. Особенно в смутные времена, когда растет спрос на пророков.
Когда-то Достоевский плакал от избытка чувств, читая книгу Иова. Позднее самого Достоевского постигали, как нечто очень важное, нечто крайне необходимое для духовного становления.
Сейчас, едва ли кто-нибудь всерьез будет утверждать, что он целую ночь читал Достоевского и проснулся обновленными. Другие времена, другие нравы.
Достоевский — наше прошлое. Пласт нашей культуры. Хоть и с душком. Мы к этому душку привыкли. В нашем прошлом многое попахивало
Смогут ли наши дети жить без Достоевского? Наверное, смогут. «Пушкин жил. И ничего».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Достоевский писал стихи

Прежде чем начать рассуждение о творчестве Льва Толстого необходимо сформулировать несколько до идиотизма элементарных истин:

а) Дети наше будущее.

б) Нельзя быть хорошим человеком, если ты ненавидишь детей.

в) Нельзя работать с детьми, если ты не умеешь этого делать.

г) Для детей все должно быть сделано как для взрослых, но гораздо лучше.

Отсюда следуют выводы:

Писать для детей надо как для взрослых, но гораздо лучше. Взрослый, наткнувшись на плохую книгу, пожмет плечами и отбросит поделку. Ребенок беззащитен перед графоманом, плохая книга может его просто-напросто покалечить.

Писателя прежде всего следует оценивать по тем его произведениям, что адресованы детям. Можно как угодно относиться к Гоголю, Тургеневу или Достоевскому, но они строчки не написали для детей, и ваше мнение останется вашим личным мнением, от которого у этих писателей ничего не убавится и не прибавится. (Для справки: я нежно люблю Гоголя, весьма холодно отношусь к Тургеневу, а Достоевский, по-моему, слишком страшен, чтобы любить его книги, и слишком громаден, чтобы оценивать его терминами: Нравится – Не нравится).

Если же литератор писал для детей, у нас появляется объективный критерий оценки. Можно разбирать произведения Дмитрия Нарксисовича Мамина-Сибиряка, находить достоинства и недостатки в его романах, но достаточно прочесть чистейшие, прозрачнейшие «Аленушкины сказки», и все станет на свои места. Сейчас модно поругивать Максима Горького, однако прочтите «Воробьишку» или «Ивана Дурака» и вы увидите настоящего писателя. Владимир Маяковский умерял ради детей свой бас и особо тщательно занимался «добычей радия», подбирая слова для детских стихов. Там вы не найдете «Последних дней Донца», какие встречаются в других его произведениях. Значит, Маяковский поэт, а все прочее – наносное. При желании можно найти ляпы и небрежности в произведениях Аксакова или Гаршина, однако, «Аленький цветочек» и «Лягушка путешественница» – безупречны. Если бы А.H. Толстой ограничился тем, что написал «Петра Первого» и «Хождение по мукам», а Шолохов не создал ничего, кроме «Тихого Дона», то было бы весьма трудно решить, кто является лучшим русским писателем ХХ века. Но Шолохов написал «Нахаленка», а Толстой – «Приключения Буратино», «Сорочьи сказки», «Рассказы и сказки для детей». и я по-прежнему не знаю, кому отдать первое место. Склоняюсь в пользу Толстого, но исключительно по количеству написанного. А как оценивать Булгакова я не знаю, Булгаков не писал для детей.

И последнее. Гением является тот человек, который пишет для взрослых как для детей. Александр Сергеевич Пушкин не создал ни единой строки, адресованной детям, однако, все его сказки, даже такая взрослая вещь как «Руслан и Людмила», немедленно стали детским чтением. Значит, в русской литературе имеется по меньшей мере один несомненный гений.

С этих же позиций я собираюсь оценивать и «творчество» сиятельного графа Толстого, Льва Николаевича. Во всех случаях, где можно я буду ограничиваться разбором произведений адресованных детям, а к прочим сочинениям аппелировать лишь для получения дополнительной информации.

Сразу уточню, что кроме «Рассказов из Азбуки» и «Русских книг для чтения» мною у Льва Толстого прочитаны: рассказ «После бала»; романы «Война и мир», «Анна Каренина», «Воскресенье»; повести «Детство. Отрочество. Юность», «Казаки», «Хаджи Мурат», комедия «Плоды просвещения». Мне могут сказать, что этого мало, что следовало бы прежде прочитать «Холстомера» или «Семейное счастье». На это отвечу, что для того, чтобы оценить свежесть осетрины вовсе не обязательно съедать всего осетра целиком.

Для подробного разбора я выбрал рассказ «Черепаха», помещенный в «Третью русскую книгу для чтения». Этот рассказ я приведу здесь целиком:

Лев ТОЛСТОЙ. ЧЕРЕПАХА. (рассказ)

Один раз я пошел с Мильтоном на охоту. Подле леса он начал искать, вытянул хвост, поднял уши и стал принюхиваться. Я приготовил ружье и пошел за ним. Я думал, что он ищет куропатку, фазана или зайца. Но Мильтон не пошел в лес, а в поле. Я шел за ним и глядел вперед. Вдруг я увидал то, что он искал. Впереди его бежала небольшая черепаха величиною с шапку. Голая темно-серая голова на длинной шее была вытянута как пестик; черепаха широко перебирала голыми лапами, а спина ее вся была покрыта корой.

Когда она увидала собаку, она спрятала ноги и голову и опустилась на траву, так что видна была только одна скорлупа. Мильтон схватил ее и стал грызть, но не мог прокусить ее, потому что у черепахи на брюхе такая же скорлупа, как и на спине. Только спереди, сзади и сбоков есть отверстия, куда она пропускает голову, ноги и хвост.

Я отнял черепаху у Мильтона и рассмотрел, как у нее разрисована спина, и какая скорлупа, и как она туда прячется. Когда держишь ее в руках и смотришь под скорлупу, то только внутри как в подвале, видно что-то черное и живое. Я бросил черепаху на траву и пошел дальше, но Мильтон не хотел ее оставить, а нес в зубах за мною. Вдруг Мильтон взвизгнул и пустил ее . Черепаха у него во рту выпустила лапу и царапнула ему рот. Он так рассердился на нее за это, что стал лаять и опять схватил ее и понес за мною. Я опять велел бросить, но Мильтон не слушался меня. Тогда я отнял у него черепаху и бросил. Но он не оставил ее. Он стал торопиться лапами подле нее рыть яму. И когда вырыл яму, то лапами завалил в яму черепаху и закопал землею.

Черепахи живут и на земле, и в воде, как ужи и лягушки. Детей они выводят яйцами, и яйца кладут на земле, и не высиживают их, а яйца сами, как рыбья икра лопаются – и выводятся черепахи. Черепахи бывают маленькие, не больше блюдечка, и большие, в три аршина длины и весом в 20 пудов. Большие черепахи живут в морях.

Одна черепаха в весну кладет сотни яиц. Скорлупа черепахи – это ее ребра. Только у людей и других животных ребра бывают каждое отдельно, а у черепахи ребра срослись в скорлупу. Главное же то, что у всех животных ребра бывают внутри, под мясом, а у черепахи ребра сверху, а мясо под ними.

Вот и весь рассказ. В книге он занимает ровно сорок шесть строк. В этих сорока шести строчках, словно свет в дивно ограненном алмазе собраны, кажется, все возможные языковые и сюжетные ляпы. Начнем, как водится, с мелочей, с того, что называется у литераторов блохами. Это – мелкие, досадные и легко исправимые ляпчики.

а) Повтор слов. Читателю предоставляется самому посчитать, сколько раз граф употребил на сорока шести строках слово «она» или «была». Отмечу лишь удивительную парность повторов: в конце первого абзаца в одном предложении употреблены слова «голая» и «голыми» (в том же предложении – дважды «она»). В конце третьего абзаца дважды фигурирует слово «лапами». В том же абзаце Мильтон «пустил», потому что черепаха «выпустила», там же два раза подряд слово «опять». Примеров можно накопать еще, но не будем занудничать.

б) Тавтологии. Скрытая тавтология весьма распространенная ошибка неопытных и плохих литераторов. «. небольшая черепаха величиною с шапку» – классический пример подобного ляпа. Если указаны размеры (с шапку), то зачем говорить, что они невелики? Или граф хочет сказать, что для болотной черепахи вырасти величиной с шапку, значит быть небольшой? Но это уже откровенное вранье.

в) Паразитные рифмы. «Вдруг я увидал то, что он искал.» Да вы поэт, Лев Николаевич!

г) Двусмысленности. «Голая темно-серая голова на длинной шее была вытянута как пестик», – даже из контекста невозможно понять, что имел в виду автор. Была ли голова вытянутой формы, или голова вместе с вытянутой шеей напоминали собой пестик? Не знаю, стоит ли предлагать читателю подобные шарады. только если специально сочиняешь каламбур.

Есть еще одна разновидность двусмысленности, когда несложно понять, что имел в виду автор. Однако, подобные ляпы еще более неприятны, нежели предыдущие. Психология читательского восприятия такова, что человек сохраняет в кратковременной памяти последнее из значащих слов, встретившихся в тексте, и соотносит его с ближайшим местоимением, если оно совпадает по грамматической форме. Читаем: «. спина ее вся была покрыта корой. Когда она увидала собаку, она спрятала ноги. » На этом месте читатель гулко икает и начинает отчаянно соображать, откуда у коры взялись ноги. Затем он припоминает, что в тексте еще фигурировала спина и пытается представить спину, увидевшую собаку. Затем, если у читателя хорошая память, припоминается «шея», «голова», «шапка» (это все претенденты на обладание ногами). Лишь затем в тексте, который приходится сканировать в обратном порядке, следует «черепаха». Весь этот процесс занимает десятые доли секунды и осознается как краткая мучительная судорога в процессе чтения. Не знаю, должно ли чтение доставлять радость, но я твердо уверен, что оно не должно представлять из себя цепь мучительных судорог. А то, что перед нами именно цепь, сомнений нет, на сорока шести строчках один и тот же ляп повторен шесть (!) раз. Особенно хорошо смотрится сочетание: «. царапнула рот. Он так рассердился. «

д) Мусорные слова. Подобно тому, как бывает чистая и неряшливая речь, бывает также чистый и неряшливый текст. Большое количество слов, не несущих смысловой нагрузки воспринимается в тексте подобно косноязычной речи, переполненной словечками типа: «вот», «значит», «блин». И то, и другое свидетельствует об отсутствии культуры. Какой же образец культуры являет Лев Николаевич Толстой? «Он так рассердился на нее за это, что стал лаять, и опять схватил ее и понес за мною». В данном предложении восемнадцать слов. Смысловую нагрузку несут слова: «рассердился», «лаять», «схватил», «понес» и, отчасти, «он». То есть, пять слов из восемнадцати. Все остальное – мусор. Может ли считаться качественным текст, на восемьдесят процентов состоящий из мусора? Поэт призывал: «Правилу следуй упорно: чтобы словам было тесно, мыслям просторно». К мыслям мы еще вернемся, а сколь просторно словам в сочинениях Льва Николаевича, по-видимому, ясно. Некогда мне довелось прочесть статью о том, насколько большое количество подтекста вложено Пушкиным в строку: «Зима. Крестьянин, торжествуя. » Ничего подобного я ни разу не встретил у Толстого. Один слой восприятия, дидактика в чистом виде. «Сиди, Петя, долго в шкапу за то что ты трус».

АФАНАСИЙ АФАНАСЬЕВИЧ ФЕТ (1820-1892)

На протяжении почти ста лет — половина XIX века и первая половина XX — вокруг

творчества Афанасия Афанасьевича Фета шли нешуточные бои. Если одни видели в нем

великого лирика и удивлялись, как Лев Толстой: «И откуда у этого. офицера

берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов .», то

другие, как, например, Салтыков-Щедрин, видели поэтический мир Фета «тесным,

однообразным и ограниченным», Михаил Евграфович даже написал, что «слабое

присутствие сознания составляет отличительный признак этого полудетского

Демократы XIX века и большевики XX числили Фета во второстепенных поэтах, потому

что, мол, он не общественно значимый поэт, нет у него песен протеста и

революционного настроя. Отвечая на такие нападки, Достоевский в свое время

написал знаменитую статью «Г.-бов и вопрос об искусстве». Он отвечал НА.

Добролюбову, возглавившему в то время критику и идеологию журнала «Современник»

и называвшего «бесполезным» искусство, подобное поэзии Фета.

Достоевский приводит такой пример-«Положим, что мы переносимся в восемнадцатое

столетие, именно в день лиссабонского землетрясения. Половина жителей в

Лиссабоне погибает; дома разваливаются и проваливаются; имущество гибнет; всякий

из оставшихся в живых что-нибудь потерял —

или имен или семьк Жители толкаются по улицам в отчаянии, пораженные

обезумевшие от ужаса. В Лиссабоне живет в это время какой-нибудь известны^

португальский поэт. На другой день утром выходит номер лиссабонского «Меркурия»

(тогда все издавалось в «Меркурии»). Номер жуРнала> появившегося в такую минуту,

возбуждает даже некоторое любопьггство в несчастных лиссабонцах, несмотря на то,

что им в эту МИНУТУ не журналов; надеются, что номер вышел нарочно, чтоб дать

некоторые сведения, сообщить некоторые известия о погибших, о пропавших без

вести и проч. и проч. И вдруг — на самом видном месте листа бросается всем в

глаза что-нибудь вроде следующего:

Шепот, робкое дыханье,

Трели соловья, Серебро и колыханье

Сонного ручья, Свет ночной, ночные тени,

Тени без конца, Ряд волшебных изменений

Милого лица. В дымных тучках пурпур розы,

Отблеск янтаря, И лобзания, и слезы,

Да еще мало того: тут же, в виде послесловия к поэмке, приложено в прозе всем

известное поэтическое правило, что тот не поэт, кто не в состоянии выскочить

вниз головой из четвертого этажа (для каких причин? — я до сих пор этого не

понимаю; но уж пусть это непременно надо, чтоб быть поэтом; не хочу спорить). Не

знаю наверно, как приняли бы свой «Меркурий» лиссабонцы, но, мне кажется, они

тут же казнили бы всенародно, на площади своего знаменитого поэта, и вовсе не за

то, что он написал стихотворение без глагола, а потому, что вместо трелей

соловья накануне слышались под землей такие трели, а колыханье ручья появилось в

минуту такого колыхания целого города, что у бедных лиссабонцев не только не

осталось охоты наблюдать —

В дымных тучках пурпур розы или

но даже показался слишком оскорбительным и небратским поступок поэта,

воспевающего такие забавные вещи в такую минуту их жизни. Разумеется, казнив

своего поэта (тоже очень небратски), они . через тридцать, через пятьдесят лет

поставили бы ему на площади памятник за его удивительные стихи вообще, а вместе

с тем и за «пурпур розы» в частности».

Фет всегда был, как нынче говорят, знаковой фигурой. Поэтому для выражения своей

мысли Достоевский взял лирическое стихотворение Фета, доказывая, что искусство

самоценно само по себе, без прикладного значения, что «польза» уже в том, что

оно настоящее искусство.

Такие споры дошли и до нашего времени, но поэзия Фета теперь уже, кажется, стоит

незыблемо на самой вершине поэтического Олимпа. Последняя волна занижения

достоинств этого поэта накатилась в 1970-е годы, когда несколько крупных

современных поэтов (Владимир Соколов, Николай Рубцов, Анатолий Передреев и

другие) ярко заявили, что они опираются на традиции поэтической культуры Фета.

Тогда в ответ на это Евтушенко обозвал их всех «фетятами». Но это уже ничего не

значило. Все понимали уже, что такое Фет и что такое Евтушенко.

А Фет — это, еще процитируем Достоевского, «стихи, полные «такой страстной

жизненности, такой тоски, такого значения, что мы ничего не знаем более

сильного, более жизненного во всей нашей русской поэзии». Я приведу

стихотворение, которое много лет назад вошло в мою душу, и я его повторяю в

самые трудные моменты жизни. Вот к вопросу о «чистом искусстве», о «пользе и

Учись у них — у дуба, у березы. Кругом зима. Жестокая пора! Напрасные на них

застыли слезы, И треснула, сжимаяся, кора.

Все злей метель и с каждою минутой Сердито рвет последние листы, И за сердце

хватает холод лютый; Они стоят, молчат; молчи и ты!

Но верь весне. Ее промчится гений, Опять теплом и жизнию дыша. Для ясных дней,

для новых откровений Переболит скорбящая душа.

Сколько жизненной силы в этом стихотворении, какое оно свежее, музыкальное.

Надо сказать, что основная отличительная черта поэтической культуры Фета — это

именно музыкальностью. Сам поэт о своем творчестве писал: «Чайковский тысячу раз

прав, так как меня всегда из определенной области слов тянуло в неопределенную

область музыки, в которую я уходил, насколько хватало сил моих». Поэтому на

многие его стихи композиторы написали романсы, а «На заре ты ее не буди. «

стала просто народной песней.

Фет говорил: «Что не выскажешь словами, / — Звуком на душу навей. » Приведем

короткое стихотворение, в котором именно н а в е я н о поэтическое состояние.

Восемь строк, но за ними видна вся Россия:

Чудная картина, Как ты мне родна: Белая равнина, Полная луна.

Свет небес высоких, И блестящий снег, И саней далеких Одинокий бег.

Фета упрекали в уходе от гражданских и патриотических тем «в мир интимных

душевных переживаний». Упрекали необоснованно. Вот приведенное стихотворение,

безусловно, относится к патриотической лирике в ее самом высоком выражении. Фет

вообще был страстным патриотом. И его сдержанная, но мощная патриотическая

стихия ощутима в стихах «Я вдаль иду моей дорогой. «, «Одинокий дуб», «Теплый

ветер тихо веет. «, «Под небом Франции», «Ответ Тургеневу», «Даки».

Афанасий Афанасьевич родился в имении Новоселки Мценского уезда Орловской

губернии. Был внебрачным сыном помещика Шеншина, а фамилию свою получил от

матери Шарлотты Фет, одновременно с этим утратив права на дворянство. Многие

годы потом он будет добиваться потомственного дворянского звания, через службу в

армии, добьется и получит дворянскую фамилию Шеншин. Но в литературе навсегда

останется как Фет.

Учился он на словесном факультете Московского университета, здесь сблизился с

будущим поэтом и критиком Аполлоном Григорьевым. Еще студентом Афанасий издал

свою первую книгу «Лирический Пантеон». В армии он служил с 1845 по 1858 год,

служил в кавалерийских войсках, в полку тяжелой артиллерии, в гвардейском

уланском полку. После службы он приобрел большие земли и стал помещиком.

В 1857 году Фет женился. Но этому предшествовала трагическая любовь, которая на

всю жизнь оставила след в сердце поэта. Во время армейской службы на Украине

поэт познакомился с Марией Лазич. Это была высокообразованная девушка,

талантливая музыкантша, чья игра вызвала восхищение у гастролировавшего тогда на

Украине Ференца Листа. Она была страстной поклонницей поэзии Фета и полюбила его

самозабвенно. Но Фет не решился жениться на этой девушке, потому что тогда не

имел возможности содержать семью. И так получилось, что Мария Лазич в этот

момент трагически погибла — загорелось платье от упавшей свечи. Умирала она в

жутких муках. Говорили о самоубийстве из-за «расчетливости» Фета. Так это или

нет — точно не известно, но Фет потом всю жизнь в стихах возвращался к образу

этой девушки. Прочтите, например, «Долго снились мне вопли рыданий твоих. «

Фет женился через семь лет после этой трагедии на сестре своего Приятеля —

видного критика и писателя Василия Боткина.

Женившись, Фет целиком ушел в хозяйство и даже, надо сказать, был образцовым

помещиком. Прибыль у него в хозяйстве все время Росла. Жил он почти безвыездно в

мценской Степановке. Менее чем в 100 километрах находилась Ясная Поляна. Фет был

Льва Толстого, они ездили друг к другу, дружили семьями, переписывались.

Стихи он писал до самой глубокой старости. В 1880 году издал серию небольших

сборников стихотворений — почти исключительно новых — под названием «Вечерние

огни». Книжки эти выходили тиражом всего по несколько сот экземпляров и все же

не были распроданы Кумиром любителей поэзии был тогда Надсон, книги его шли

нарасхват. Зато минули десятилетия, и «Вечерние огни» стали переиздаваться уже в

наше время миллионными тиражами, а где Надсон, кого он интересует всерьез? Вот

такие бывают зигзаги в поэтических судьбах

В старости Фет нередко говорил жене: «Ты никогда не увидишь, как я умру». 21

ноября 1892 года он нашел предлог, чтобы отослать из дома жену, позвал секретаря

и продиктовал1 «Не понимаю сознательно приумножения неизбежных страданий.

Добровольно иду к неизбежному». Подписав эту записку, Фет схватил стальной

стилет, служивший для разрезания бумаг. Секретарь, поранив себе руку, вырвала

стилет Тогда Фет побежал в столовую, схватился за дверцу ящика, где хранились

ножи, но упал и умер. смерть его как бы была и не была самоубийством. Есть в

ней нечто общее с гибелью Марии Лазич: было или не было9..

Как поэт Фет, конечно, будет проходить легко из столетия в столетие — красота и

глубина его поэзии неисчерпаемы. Иногда он бывает и провидцем. В 1999 году мы

отметили 200-летие со дня рождения А С Пушкина. Фет написал сонет на открытие

памятника Пушкину в Москве. Прочтем его и удивимся, как много в нем и о нашем

К ПАМЯТНИКУ ПУШКИНА (Сонет)

Исполнилось твое пророческое слово, Наш старый стыд взглянул на бронзовый

И легче дышится, и мы дерзаем снова Всемирно возгласить: ты гений, — ты велик!

Но, зритель ангелов, глас чистого, святого, Свободы и любви живительный родник,

Заслыша нашу речь, наш вавилонский крик, Что в них нашел бы ты заветного,

На этом торжище, где гам и теснота, Где здравый русский смысл примолк, как

сирота, Всех громогласный тать, убийца и безбожник,

Кому ночной горшок всех помыслов предел, Кто плюет на алтарь, где твой огонь

горел, Толкать дерзая твой незыблемый треножник!

Достоевский Фёдор Михайлович : биография

11 ноября 1821 — 26 января 1881

Русский писатель

Достоевский Федор Михайлович родился в Москве 11 ноября 1821 года. Он был вторым ребенком и всю жизнь дружил со старшим братом Михаилом. Отец Федора, Михаил Андреевич Достоевский, принимал участие в Отечественной войне 1812 года в качестве военного лекаря. Это был весьма обстоятельный и строгий человек, который требовал неукоснительного соблюдения домашнего порядка. В противовес ему выступала мать – Мария Федоровна, нежно любящая всех своих семерых детей. Большое влияние на формирование личности Достоевского оказала няня, Алена Фроловна. Именно она рассказывала детям сказки про русских богатырей и Жар-птицу.

Нередко в семье устраивались семейные чтения. Особенным интересом пользовались произведения Карамзина, Пушкина, Державина, Загоскина, Лажечникова, Жуковского. Федор более всего интересовался сочинениями исторического плана и романами, а его старший брат предпочитал поэзию и даже сам писал стихи. Примирял братьев лишь Пушкин – оба относились к нему трепетно и знали наизусть многие его стихи. Безвременную смерть Александра Сергеевича юный Достоевский воспринял как личную трагедию.

Библейский сюжет. Воскрешение Лазаря. Ф. Достоевский

В 1834 году старших братьев Достоевских (Федора и Михаила) отдают в пансион Чермака, располагающийся на Басманной. Оба мальчика были способными к учению, и все же Федор по любви к чтению книг превосходил Михаила и посвящал любимому занятию даже время каникул.

Зимой 1837 года семью Достоевских постигло несчастье – умерла Мария Федоровна. Через год Федор и Михаил Достоевские едут в столицу России для поступления в Инженерное училище. Но Михаил не прошел в училище из-за плохого состояния здоровья и поступил в Ревеле в инженерные юнкера. Достоевский мало и неохотно говорил о времени учебы в училище – он учился там лишь по воле отца, а у самого Федора душа к подобной профессии не лежала. Годы его учебы можно восстановить по записям его сокурсников. Достоевский читал Шекспира, Гете, Шиллера и Бальзака, с интересом изучал творчество Гоголя и предпочитал занятия с книгами любым играм и праздному отдыху.

В июне 1839 года умер отец Достоевского, и Федор тяжело переживал эту утрату. Эпилепсия будущего писателя началась именно тогда, первый приступ связан именно из-за смерти отца. Болезнь эта преследовала Федора Михайловича до последних дней жизни.

По окончании училища (1843 год) Достоевский попадает в чертежники инженерного департамента, но уже через год увольняется с военной службы и с Д. В. Григоровичем (своим одноклассником) снимает в Петербурге квартиру. Первое самостоятельное произведение Достоевского, «Бедные люди», увидело свет в мае 1845 года. Но еще раньше, в 1844 году, был опубликован роман «Евгения Гранде», выполненный Достоевским перевод Бальзака. Первым слушателем «Бедных людей» стал Григорович. В свою очередь он показал роман Н. А. Некрасову, который передал книгу В. Г. Белинскому с комментариями, назвав Достоевского «новым Гоголем». Белинский был настолько восхищен произведением, что встретился с автором и в превосходных эпитетах хвалил его. Позже Достоевский назвал похвалы Белинского лучшей минутой своей жизни. Роман Достоевского «Бедные люди» напечатал «Петербургский сборник», и писатель моментально получил широкую известность. Многие, подобно Некрасову, сравнивали Достоевского с Гоголем. И все же отличие существовало – Достоевский гораздо глубже проник в психологию своих героев.

Достоевский упорно работает, и из-под его пера выходят повести «Хозяйка», «Двойник», «Роман в девяти письмах», Ползунков», «Господин Прохарчин». В 1847 году Достоевский приступает к написанию романа «Неточка Незванова», но дописать его не успел по весьма объективным причинам. Ещё в 1847 году он стал членом кружка петрашевцев. На собраниях кружка обсуждались не только литературные проблемы, но и политические. Достоевский не скрывал своих взглядов и называл крепостное право и цензуру отжившими извращениями российской действительности. Однако он не поддерживал петрашевцев в отношении насильственного свержения власти.

Достоевский писал стихи

… Кто-то сказал: — Наши дети становятся
американцами. Они не читают по-русски.
Это ужасно. Они не читают Достоевского.
Как они смогут жить без Достоевского?
На что художник Бахчанян заметил: —
Пушкин жил и ничего.
С. Довлатов.

Достоевского постигают. Как и всю классическую литературу, в большинстве своем. Но, если Тургенева и Гончарова читать скучно, то Достоевского, в силу своеобразного, ему одному присущего стиля изложения, тяжело. В это смысле он уступает лишь Кафке.
Оба писателя были знаковыми для своей эпохи. И оба болели психически. Кафка – шизофренией. А Достоевский – эпилепсией. Что отразилось и на содержании и на стиле.
То, что Достоевский болел эпилепсий, знают все. Это окололитературная прописная истина. Пушкин и Лермонтов погибли на дуэли. Гоголь уморил себя голодом. Ну, а Достоевский болел эпилепсией.
Болеть Достоевскому было предопределено.

В 1933 году М. Волоцкий опубликовал книгу «Хроника рода Достоевского 1506 – 1933 гг.».
Оказалось, что род мелкопоместных дворян Достоевских в силу каких-то непонятных воздействий явил миру много психически нездоровых людей. И все они были прямыми потомками Михаила Андреевича Достоевского – отца писателя. В их числе эпилептики, шизофреники, запойные пьяницы, самоубийцы.

Всего 113 человек; из 140 занесенных в семейную картотеку.
Им было в кого пойти.
М.А. Достоевский обвинял жену в супружеской неверности на том основании, что её последняя седьмая беременность протекала иначе, чем предыдущие. Искал под кроватями юных дочерей любовников. Жил сам и держал других в страхе перед грядущим обнищанием. Отличался крайней мнительностью.
После смерти жены М.А. Достоевский запил. Его потянуло на амурные подвиги.
Воспользовавшись удобным случаем, крестьяне убили сластолюбивого барина.
Сам Достоевский появление эпилепсии связывал с крайне неприятным, но довольно рутинным на каторге событием. Его выпороли за какую-то провинность в 1851 году.

Дочь писателя утверждала, что первые признаки заболевания у Достоевского появились после получения известия о гибели отца. Достоевскому в ту пору было 19 лет.
Фрейдисты усматривают в этом «комплекс вины».
С одной стороны бессознательное чувство ненависти и жажда мести. Михаил Андреевич в семье держался деспотом, и от него всем здорово доставалось. С другой – пресловутая цензура. И потеря сознания, как одна из форм защиты от крамольных мыслей и аморальных желаний.
Если верить близкому знакомому писателя доктору С.Д. Яновскому, эпилепсия у Достоевского проявила себя задолго до каторги.
Федор Михайлович Достоевский, — писал доктор, страдал падучею болезнью ещё в Петербурге и при том за три, а может и более лет до ареста его по делу Петрашевского, а, следовательно, до ссылки в Сибирь. Дело в том, что тяжелый этот недуг… падучая болезнь у Федора Михайловича в 1846,1847, 1848 годах обнаруживался в легкой степени. Сам больной, правда, смутно, болезнь свою сознавал и называл её обыкновенно кондрашкой с ветерком.

В эпилепсии многое зависит от точки отсчета. Для Достоевского такой точкой были судорожные припадки. Они, действительно, появились не то на каторге; не то немного позднее, на поселении.
Но до этого были какие-то «нервные явления» в подростковом возрасте. Обмороки (один обморок, случившийся во время знакомства с известной петербургской красавицей, имеет большую литературу). Специфические «головные дурноты», боязнь летаргии, мучительная тоска; и, наконец, «приступы».
Вот как описывает один из «приступов» доктор С. Д. Яновский:
… в июне 1847 года… был первый сильный припадок болезни, который сопровождался страшным приливом к голове и необыкновенным возбуждением всей нервной системы. Федор Михайлович был в страшно возбужденном состоянии и кричал, что он умирает… пульс у него был более 100 ударов и чрезвычайно сильный; голова прижималась к затылку, и начинались конвульсии… Яновский видел несколько таких приступов. Один из них угрожал «серьез-
ной опасностью жизни».

Ещё были свойства характера. Взрывоопасная смесь качеств, придающая некоторым эпилептикам особый, им лишь одним присущий шарм.
По словам Авдотьи Панаевой Федор Михайлович «… приходил… с накипевшей злобой, придирался к словам, чтобы излить… всю желчь душившую его».
Однажды Достоевский чуть было не убил жену, когда та вздумала пошутить над ним, сказав, что у неё в медальоне хранится портрет любовника; (соль шутки заключалась в том, что Анна Григорьевна, слово в слово, воспроизвела эпизод, взятый из романа мужа).
Многие русские писатели, начиная с Гаврилы Державина, играли в карты и проигрывались, что называется, « в пух и прах». Но у Достоевского тяга к рулетке выходила за рамки обычного азарта.
Это была, — писала А.Г Достоевская, — не простая слабость воли, а всепоглощающая человека страсть, нечто стихийное, против чего даже твердый характер бороться не может.
Достоевский, как ему казалось, разработал универсальную систему игры. Он верил в неё абсолютно, несмотря на постоянные проигрыши. И ставил на кон всё. Забирал у жены последние деньги. Закладывал вещи. Залазил в долги…

Письма Достоевского к жене, это и крик отчаяния, и уничижительное самобичевание, и горячечная мольба о помощи: Аня милая, друг мой, — писал Достоевский, — прости меня, не называй меня подлецом! Я сделал преступление, я всё проиграл, что ты мне прислала, всё до последнего крейцера, вчера же получил и вчера проиграл! Аня, милая, я хуже, чем скот!
С годами, когда психическое состояние Достоевского улучшилось, он совершенно охладел к игре.
Связанные с игрой впечатления освобождали Достоевского от других, куда более тягостных, вызванных болезнью переживаний.
У части эпилептиков появлению судорожных припадков предшествует аура – последнее, что чувствует больной перед тем, как потерять сознание. У Достоевского это было ощущение невероятного блаженства.
Критик Н.Н. Страхов писал с его слов: На несколько мгновений я испытываю такое счастье, которое невозможно в обыкновенном состоянии, и о котором не имеют понятия другие люди.. Я чувствую полную гармонию в себе и во всем мире и это чувство так сильно и сладко, что за несколько секунд такого блаженства можно отдать десять лет жизни, пожалуй, всю жизнь.

Н.Н Страхову вторит математик Софья Ковалевская. Достоевский был вхож в дом её родителей. Вы все здоровые люди, — рассказывал Достоевский, не подозреваете, что такое счастье, которое испытываем мы, эпилептики, за секунду перед припадком. Магомет уверяет в своем Коране, что видел рай и был в нем. Все умные дураки убеждены, что он просто лгун и обманщик. Ан, нет! Он не лжет. Он действительно был в раю в припадке падучей, которой страдал, как и я. Не знаю, длится это блаженство секунды, или часы, или месяцы, но верьте слову, все радости, которые может дать жизнь, не взял бы я за него. Достоевский безмерно страдал от эпилепсии. После припадков он становился ужасно капризным, раздражительным, требовательным. Его всё задевало, сердило, трогало.
Его нередко тянуло на скандал, — вспоминала А.Г. Достоевская. – Федя бранился, зачем аллеи прямы, зачем тут пруд, зачем — то, зачем – другое.

В эти минуты Достоевский казался себя преступником, совершившим ужасное злодеяние. И он мучался этим. Ещё были тоска и страх смерти.
Достоевский путал имена, фамилии, даты. Не узнавал знакомых.
Судорожные припадки у Достоевского наблюдались часто. Нередко они провоцировались внешними факторами – психическим перенапряжением, неприятностями, сменой погоды, приемом спиртного (Достоевский в зрелые годы пил мало и, когда ему пришлось, по случаю, выпить бокал шампанского, у него развился тяжелейший «двойной» эпилептический припадок).
Ещё один тяжелый эпилептический припадок возник у Достоевского в постели, вскоре после венчания.
Его первая жена Мария Дмитриевна Исаева была шокирована этим до крайности. Что наложило свой отпечаток на их дальнейшую, невероятно трудную совместную жизнь.
В своих воспоминаниях Н.Н Страхов рассказывает об эпилептическом припадке Достоевского, который ему пришлось увидеть.

Это было, вероятно, в 1863 году… Поздно, в часу одиннадцатом, он зашел ко мне, и мы оживленно разговорились… Федор Михайлович очень оживился и зашагал по комнате… Он говорил что-то высокое и радостное Одушевление его достигло высшей степени… Я смотрел на него с напряженным вниманием, чувствуя, что он скажет что-нибудь необыкновенное… Вдруг, из его открытого рта вышел странный протяжный и бессмысленный звук, и он без чувств опустился на пол среди комнаты. Вследствие судорог тело только вытягивалось, да на углах губ показалась пена. Через полчаса он пришел в себя.
И, тем не менее, Достоевский дорожил эпилепсией. Он видел в ней непременное условие и писательского, и (последнее для Достоевского было особо значимо) пророческого дара.

Достоевский был пророком по складу характера, по темпераменту, по присущим ему интуитивным качествам. А когда читал Достоевский, — писал историк литературы С.А.Венгеров, — слушатель, как и читатель кошмарно-гениальных романов его, совершенно терял своё «я» и весь был в гипнотической власти этого изможденного старичка, с пронзительным взглядом беспредметно уходящих куда-то глаз, горевших мистическим огнем, вероятно, того блеска, который некогда горел в глазах протопопа Аввакума.
Эпилептический опыт Достоевского нашел свое отражение в его творчестве. Отсюда клинически правдоподобные описания переживаний эпилептиков героев его повестей и романов.

Хрестоматийный князь Мышкин. И проявлениями заболевания, включая специфическую ауру, и высказываниями, князь чем-то похож на Достоевского Он, по сути, его alter ego.
Ещё Смердяков («Братья Карамазовы»); Лебядкина, Кириллов, Ставрогин («Бесы»); Ордынов и Мурин («Хозяйка»); Нелли («Униженные и оскорбленные)…

И дело не столько в естественном для писателя желании воплотить пережитое.
Люди дюжинные, и мыслящие, и ведущие себя обыденно, были бы лишними в романах Достоевского, где всё происходит на грани возможного. Где предчувствие апокалипсического ужаса открывает в человеке спрятанные где-то глубоко свойства и качества.
Другое дело психически больные с их расколотым сознанием. И нестандартным, в силу этого, видением происходящего.
Говоря о Достоевском, как о пророке, имеют в виду три свойства.
В своих романах Достоевский первым обратил внимание на кризисное состояние мировой цивилизации и надлом в общественном сознании.
В революционном «бесовстве» его времени Достоевский увидел прообраз будущих катастроф и потрясений.
И, наконец, именно он заговорил об особом предназначении русского народа. И о евреях, точнее «жидах», стоящих у русского народа на пути и препятствующих выполнению исторической миссии.

Слово «жид», сколько я помню себя, — писал Достоевский, — я упоминал всегда для обозначения известной идеи – «жид, жидовщина, жидовское царство». Влияние Достоевского на мировую культуру признавалось, хоть и с оговорками.
О пророчествах, содержащихся в романе «Бесы», заговорили после развала Советского Союза.
До этого Достоевского ругали за несозвучие. Сам Ленин назвал его «архи — скверным».
Что же до «нравственных поисков» Достоевского; то поиски эти, густо замешанные на махровом антисемитизме и шовинизме, обрели поклонников и интерпретаторов.
И если рассуждения о «всеотзывчивости» и «всечеловечности» русского народа; о его способности к «примирительному взгляду на чужое», об особом призвании России, охотно цитируются философствующими интеллектуалами; антисемитские высказывания дошли до широких масс (« чего уж там, сам Достоевский писал…»).

Справедливости ради, Достоевский антисемитом себя не считал. И обижался, когда его обвиняли в этом. Всего удивительнее мне то, — писал Достоевский, — как и откуда я попал в ненавистники еврея, как народа и нации… в сердце моем этой ненависти не было никогда, и те из евреев, которые знакомы со мной и были в сношениях со мной, это знают.
Знакомый тезис – «все друзья – евреи».
Антиеврейская настроенность части больших русских писателей хорошо известна. Стихи Пушкина, проза Гоголя, письма Куприна, дневники Булгакова…
Но это антисемитизм бытовой. Следствие полученного воспитания, среда общения, какие-то личные обиды и т. д.
Антисемитизм Достоевского – идейный. Это составная часть его миропонимания.
Что сформировало взгляды Достоевского, что определило их направление? Однозначного ответа не существует.

Это и лагерный опыт. Общение с народом. Народом довольно специфическим. Криминализированным, в большинстве своём. И тем не менее.
И эпилепсия. У эпилептиков, иногда появляются внезапно какие-то совершенно новые идеи. Пресловутый Einfall – «внезапное вторжение».
Ни с того, ни с сего, снизошло и озарило.
Потом особенности мышления, Тоже эпилептического. Тугоподвижного и вязкого.
Обращает на себя внимание слабость доказательной базы.
Факты, которыми оперирует Достоевский, частью своей не проверены, частью подтасованы.
Достоевского подводит принцип.
Дело в том, что люди одержимые какой-то одной, чрезвычайно важной для них идеей (в психиатрии такие идея принято называть сверхценными); берут в расчет все, что во благо и отвергают противоречащее.
Так Гегель, когда кто-то заметил, что его взгляды на мир не вполне соответствуют действительности, ни мало не сумняшеся, заявил: — «тем хуже для действительности».

В поисках аргументов Достоевский фальсифицировал отдельные положения Талмуда (в этом его одним из первых уличил религиозный философ В.Соловьев). Подтасовывал исторические факты. Лицедействовал и блажил на манер Фомы Фомича Опискина – героя его повести « Село Степанчиково и его обитатели».
Недаром критик Н.К. Михайловский отождествлял образ Опискина с самим писателем.
Рассуждения больших писателей, связанные с общественными событиями, намного слабее их творчества.
«Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя; пресловутое «толстовство» Толстого; национальная идея» Достоевского.
Но именно они, эти рассуждения, находят распространителей и последователей. Особенно в смутные времена, когда растет спрос на пророков.
Когда-то Достоевский плакал от избытка чувств, читая книгу Иова. Позднее самого Достоевского постигали, как нечто очень важное, нечто крайне необходимое для духовного становления.
Сейчас, едва ли кто-нибудь всерьез будет утверждать, что он целую ночь читал Достоевского и проснулся обновленными. Другие времена, другие нравы.
Достоевский — наше прошлое. Пласт нашей культуры. Хоть и с душком. Мы к этому душку привыкли. В нашем прошлом многое попахивало
Смогут ли наши дети жить без Достоевского? Наверное, смогут. «Пушкин жил. И ничего».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: