Державин стихи и оды

«Фелица» (первоначальное полное название ее: «Ода к премудрой Киргиз-Кайсацкой царевне Фелице, написанная некоторым мурзою, издавна проживающим в Москве, а живущим по делам своим в Санкт-Петербурге. Переведена с арабского языка 1782 года») написана с установкой на обычную хвалебную оду. По своей внешней форме она представляет собой словно бы даже шаг назад от «Стихов на рождение. «; она написана традиционными для торжественной оды десятистишными ямбическими строфами («Стихи на рождение. » на строфы совсем не расчленены). Однако на самом деле «Фелица» являет собой художественный синтез еще более широкого порядка.
Название Екатерины Фелицей (от латинского felicitas – счастье) подсказано одним из ее собственных литературных произведений – сказкой, написанной для ее маленького внука, будущего Александра I, и незадолго до того опубликованной в весьма ограниченном количестве экземпляров. Киевского царевича Хлора посещает киргизский хан, который с целью проверить молву об исключительных способностях мальчика приказывает ему отыскать редкий цветок – «розу без шипов». По пути царевича зазывает к себе мурза Лентяг, пытающийся соблазнами роскоши отклонить его от слишком трудного предприятия. Однако с помощью дочери хана Фелицы, которая дает в путеводители Хлору своего сына Рассудок, Хлор достигает крутой каменистой горы; взобравшись с великим трудом на вершину ее, он и обретает там искомую «розу без шипов», т. е. добродетель. Использованием этой немудреной аллегории Державин и начинает свою оду:

Богоподобная царевна
Киргиз-Кайсацкия орды,
Которой мудрость несравненна
Открыла верные следы
Царевичу младому Хлору
Взойти на ту высоку гору,
Где роза без шипов растет.
Где добродетель обитает!
Она мой дух и ум пленяет;
Подай найти ее совет.

Так условно-аллегорическими образами детской сказочки травестийно подменяются традиционные образы канонического зачина оды — восхождение на Парнас, обращение к музам. Самый портрет Фелицы – Екатерины – дан в совершенно новой манере, резко отличающейся от традиционно-хвалебной одописи. Взамен торжественно-тяжелого, давно заштампованного и потому мало выразительного образа «земной богини», поэт с огромным воодушевлением и небывалым дотоле поэтическим мастерством изобразил Екатерину в лице деятельной, умной и простой «Киргиз-Кайсацкой царевны»:

Мурзам твоим не подражая,
Почасту ходишь ты пешком,
И пища самая простая
Бывает за твоим столом;
Не дорожа твоим покоем,
Читаешь, пишешь пред налоем
И всем из твоего пера
Блаженство смертным проливаешь,
Подобно в карты не играешь,
Как я, от утра до утра.

Подобное противопоставление «добродетельному» образу Фелицы контрастного образа порочного «мурзы» проводится потом через все стихотворение. Это обусловливает исключительное, небывалое у нас дотоле жанровое своеобразие «Фелицы». Хвалебная ода в честь императрицы оказывается в то же время политической сатирой – памфлетом против ряда лиц ее ближайшего окружения. Еще резче, чем в «Стихах на рождение в севере порфирородного отрока», меняется здесь и поза певца в отношении предмета его воспевания. Ломоносов подписывал свои оды императрицам – «всеподданнейший раб». Отношение Державина к Екатерине-Фелице, традиционно наделяемой им порой «богоподобными» атрибутами, при всей почтительности, не лишено в то же время, как видим, некоторой шутливой короткости, почти фамильярности.
Противопоставляемый Фелице образ на протяжении оды характерно двоится. В сатирических местах – это некий собирательный образ, включающий в себя порочные черты всех высмеиваемых здесь поэтом екатерининских вельмож; в известной степени Державин, вообще склонный к автоиронии, вводит в этот круг и самого себя. В высоких патетических местах – это лирическое авторское «я», опять-таки наделяемое конкретными автобиографическими чертами: мурза – и в самом деле реальный потомок мурзы Багрима поэт Державин. Появление в «Фелице» авторского «я», живой, конкретной личности поэта, было фактом огромного художественного и историко-литературного значения. Хвалебные оды Ломоносова также начинаются подчас от первого лица:

Не Пинд ли под ногами зрю?
Я слышу чистых сестр музыку.
Пермесским жаром я горю,
Теку поспешно к оных лику.

Однако то «я», о котором здесь говорится, представляет собой не индивидуальную личность автора, а некий условный образ отвлеченного «певца» вообще, образ, который выступает как неизменный атрибут любой оды любого поэта. С подобным же явлением сталкиваемся мы в сатирах — также распространенном и значительном жанре поэзии XVIII в. Разница в этом отношении между одами и сатирами состоит лишь в том, что в одах певец все время играет на одной единственной струне – «священного восторга», в сатирах же звучит также одна единственная, но негодующе-обличительная струна. Столь же «однострунными» были и любовные песни сумароковской школы – жанр, который, с точки зрения современников, считался вообще полузаконным и уж во всяком случае сомнительным.
В «Фелице» Державина, взамен этого условного «я», появляется подлинная живая личность человека-поэта во всей конкретности его индивидуального бытия, во всем реальном многообразии его чувствований и переживаний, со сложным, «многострунным» отношением к действительности. Поэт здесь не только восторгается, но и гневается; восхваляет и одновременно хулит, обличает, лукаво иронизирует, причем в высшей степени важно, что эта впервые заявляющая себя в одической поэзии XVIII в. индивидуальная личность несет в себе и несомненные черты народности.
Пушкин говорил о баснях Крылова, что они отражают в себе некую «отличительную черту в наших нравах – веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться». Из-под условно «татарского» обличья «Мурзы», впервые эта черта проступает в державинской оде к Фелице. Эти проблески народности сказываются и в языке «Фелицы». В соответствии с новым характером этого произведения находится и его «забавный русский слог», как определяет его сам Державин, – заимствующая свое содержание из реального бытового обихода, легкая, простая, шутливо-разговорная речь, прямо противоположная пышно изукрашенному, намеренно приподнятому стилю од Ломоносова.
Одами продолжает традиционно называть свои стихи и Державин, теоретически связывая их с обязательным для классицизма античным образцом – одами Горация. Но на самом деле он совершает ими подлинный жанровый переворот. В поэтике русского классицизма не существовало стихов «вообще». Поэзия делилась на резко разграниченные, ни в каком случае не смешивавшиеся друг с другом, обособленные и замкнутые поэтические виды: оду, элегию, сатиру и т. д. Державин, начиная со «Стихов на рождение в севере порфирородного отрока» и, в особенности, с «Фелицы», начисто ломает рамки традиционных жанровых категорий классицизма, сливает в одно органическое целое оду и сатиру, в других своих вещах, как «На смерть князя Мещерского», – оду и элегию.
В противоположность однопланным жанрам классицизма, поэт создает сложные и полножизненные, полифонические жанровые образования, предвосхищающие не только «пестрые главы» пушкинского «Евгения Онегина» или в высшей степени сложный жанр его же «Медного Всадника», но и тон многих вещей Маяковского.
«Фелица» имела при своем появлении колоссальный успех («у каждого читать по-русски умеющего очутилась она в руках», – свидетельствует современник) и вообще сделалась одним из самых популярных произведений русской литературы XVIII в. Этот громадный успех наглядно доказывает, что ода Державина, которая произвела своего рода революцию в отношении поэтики Ломоносова, полностью отвечала основным литературным тенденциям эпохи.
В «Фелице» объединены два противоположных начала поэзии Державина – положительное, утверждающее, и изобличающее, – критическое. Воспевание мудрой монархини – Фелицы – составляет одну из центральных тем творчества Державина, которому и современники, и позднейшая критика так и присвоили прозвание «Певца Фелицы». За «Фелицей» последовали стихотворения «Благодарность Фелице», «Изображение Фелицы», наконец, прославленная почти столь же, как и «Фелица», ода «Видение мурзы» (начата в 1783 г., окончена в 1790 г.).

* Званка – усадьба Г. Р. Державина, которую он воспел в стихах, где жил в конце жизни и умер. Располагалась в Чудовском районе Новгородской области на берегу реки Волхов.

Гавриил Романович Державин

Предложение устроить жизнь «себе к покою» абсолютно не вписывалось в представления того времени, считавшие идеалом жизнь активную, общественную, публичную, посвященную государству и государыне.

Будучи назначен кабинет-секретарём Екатерины II (1791-93), Державин не угодил императрице, был отставлен от службы при ней. В последствии в 1794 Державин был назначен президентом Коммерц-коллегии. В 1802-1803 министром юстиции. С 1803 находился в отставке.

Казалось бы, Державин должен был бы, подобно многим его современникам, не «унижаться» до демонстрации своей внутренней жизни в одах. Но поэт был уже человеком следующей эпохи — времени приближавшегося сентиментализма, с его культом простой, незатейливой жизни и ясных, нежных чувств и даже романтизма с его бурей эмоций и самовыражением отдельной личности.

В своем переложении библейского псалма Властителям и судиям этот верноподанный служака высказал мысли, которые были бы под стать, скорее, революционеру. Говоря о «царях», он ставит их вровень с каждым смертным перед лицом окончательной гибели и не боится воскликнуть: «И вы подобно так умрете, Как ваш последний раб умрет!»

Очевидно, что Державин не вкладывал в эти строки никакого революционного содержания. Для него куда важнее было провозгласить подвластность любого смертного единому, Божественному закону. Это же представление о единстве человеческой природы, сближающей между собой царя, поэта и в принципе любого человека, проявилось и в «Оде к Фелице». Произведение, воспевающее Екатерину II в образе Фелицы, было настолько непривычным, что поэт долго не решался его опубликовать. Когда же ода все же увидела свет, взволнованный Деражавин ожидал неприятностей. Последствия, впрочем, оказались совсем иными — растроганная императрица плакала, слушая оду, и в знак своей благодарности пожаловала поэту табакерку, усыпанную бриллиантами. Фелица поразила не только Екатерину, но и все образованное общество. Новизна ее была очевидна. Императрица восхвалялась здесь прежде всего за свои человеческие качества — простоту, милосердие, просвещенность, скромность — а не за государственные заслуги, или, вернее, именно эти душевные достоинства и оказывались под державинским пером главными качествами настоящей государыни. Поразила читателей и непривычная форма оды. Обращения к императрице перемежались здесь с отступлениями, описывавшими жизнь самого поэта — ситуация для традиционной оды неслыханная. К тому же приличествовавший высокому жанру высокопарный и торжественный стиль также был решительно отброшен, ему на смену пришел куда более простой язык. Язык, в котором, по мнению Ю. Тынянова, «именно низкая лексика, именно снижение к быту способствует оживлению образа».

Мало того, Державин допускает в своей оде описание совсем уж низменных материй. Он говорит о том, как «прокажет» с женой: «Играю в дураки», «на голубятню лажу», «то в жмурки резвимся порой»… Державин, по словам поэта В.Ходасевича, «понимал, что его ода — первое художественное воплощение русского быта, что она — зародыш нашего романа… Державин первый начал изображать мир таким, как представлялся он художнику. В этом смысле первым истинным лириком был в России он».

Даже в оде «Бог», с возвышенными и торжественными строфами, воспевающими божественное величие, соседствует описание личных переживаний и размышлений автора:

Точно также и в «Водопаде» автор, оплакивающий кончину князя Потемкина, сосредотачивается прежде всего не на его военных или государственных успехах, то есть не на том, что,с точки зрения той эпохи, должно было сохраниться на века, а на исключительно личном ощущении преходящести, временности всего существующего, будь то слава, успех или богатство: «. И все, что близ тебя блистало, Уныло и печально стало.»

Однако все подвиги и достижения государственного человека не исчезнут бесследно. Вечная жизнь им будет дарована благодаря великому искусству, благодаря певцам, что лишь истину поют.

Здесь же, в «Водопаде», Державин создает абсолютно новаторский для того времени пейзаж. Достаточно абстрактным описаниям природы в стихах его предшественников приходит на смену возвышенное, романтизированное, но все же описание совершенно конкретного места — карельского водопада Кивач.

Новые черты, проявившиеся в творчестве Деражавина в 70-80-е годы, значительно усилились в последние десятилетия его жизни. Поэт отказывается от од, в его поздних произведениях явно преобладает лирическое начало. Среди стихотворений, созданных Державиным в конце XYIII — начале XIX вв. — дружеские послания, шуточные стихи, любовная лирика — жанры, размещавшиеся в классицистской иерархии намного ниже одической поэзии. Старящегося поэта, ставшего при жизни почти классиком, это ничуть не смущает, так как именно таким образом он может выразить в стихах свою индивидуальность. Он воспевает простую жизнь с ее радостями, дружбой, любовью, оплакивает ее кратковременность, скорбит об ушедших близких.

Искренним и скорбным чувством проникнуто его стихотворение «Ласточка», посвященное памяти рано умершей первой жены:

Сама идея обращения к маленькой птичке для того, чтобы поделиться с ней своим горем, на два десятилетия раньше была абсолютно невозможна. Теперь же, во многом благодаря Державину, поэтическое мироощущение изменилось. Простые человеческие чувства требовали простых слов. Отсюда — интерес Державина к анакреонтической лирике, названной так по имени знаменитого древнегреческого поэта Анакреонта, прославившегося своим радостным отношением к жизни, воспеванием любви, дружбы, веселья, вина.

В переложение одного из стихотворений Анакреона, названного Державиным «К лире», поэт, безусловно, вложил свои собственные мысли, не случайно он не стал делать буквальный перевод с древнегреческого, а перенес произведение многовековой давности в свое время. Если еще в «Водопаде» поэты, воспевавшие великих героев, тем самым увековечивали их подвиги, то теперь все выглядит совсем по-другому: «. Петь откажемся героев, А начнем мы петь любовь.»

Ясная и незамысловатая жизнь постоянно присутствует в творчестве позднего Державина. Иногда он предвкушает веселую встречу друзей, как в «Приглашении к обеду»:

Иногда — радости любви, конечно же, на лоне природы, как в стихотворении «Соловей во сне»:

Ярче всего новый жизненный идеал был сформулирован Державиным в его поэме «Евгению». Жизнь званская, где он подробно описывает прелести жизни в его имении Званка.

В этой поэме, казалось бы, сконцентрировалось то, к чему Державин постепенно шел в течение многих лет. Частная, простая жизнь, все мельчайшие детали деревенской жизни описываются со вкусом и почти ощутимой осязательностью, со свойственной лишь Державину «шероховатой грандиозностью» (Ю. Тынянов):

Несмотря на новаторский характер творчества Державина, в конце жизни его литературное окружение составляли в основном сторонники сохранения старинного русского языка и противники того легкого и изящного слога, которым в начале XIX века начал писать сначала Карамзин, а затем и Пушкин. С 1811 Державин состоял в литературном обществе «Беседа любителей русской словесности», защищавшем архаический литератуный стиль.

Это не помешало Державину понять и высоко оценить талант юного Пушкина, чьи стихи он услышал на экзамене в Царскосельском лицее. Символический смысл этого события станет понятен только позже — литературный гений и новатор приветствовал своего младшего преемника.

Последние строки, оставленные нам Державиным перед своей кончиной, вновь, как и в «Оде на смерть кн. Мещерского» или «Водопаде» говорили о бренности всего сущего:

Гаврила Романович Державин, сам по себе, составил целую эпоху в истории литературы. Его произведения — величественные, энергичные и совершенно неожиданные для второй половины восемнадцатого века — оказали и до сегодняшнего дня продолжают оказывать влияние на развитие русской поэзии. И сам Державин прекрасно понимал значение сделанного им для русской поэзии. Не случайно в своем переложении «Памятника» Горация он предрекал себе бессмертие за то

Умер Гаврила Романович, 8 (20) июля 1816, в своем любимом имении Званка, Новгородской области.

Памятник (Державин)

← Бой Памятник
автор Гавриил Романович Державин (1743-1816)
Надгробная императрице Екатерине II →
См. Стихотворения 1796 . Дата создания: 1795, опубл.: 1795.

Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный,
Металлов тверже он и выше пирамид;
Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,
И времени полет его не сокрушит.

5 ‎ Так! — весь я не умру, но часть меня большая,
От тлена убежав, по смерти станет жить,
И слава возрастёт моя, не увядая,
Доколь славянов род вселенна будет чтить.

Слух пройдет обо мне от Белых вод до Чёрных,
10 Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льет Урал;
Всяк будет помнить то в народах неисчётных,
Как из безвестности я тем известен стал,

Что первый я дерзнул в забавном русском слоге
О добродетелях Фелицы возгласить,
15 В сердечной простоте беседовать о Боге
И истину царям с улыбкой говорить.

О Муза! возгордись заслугой справедливой,
И презрит кто тебя, сама тех презирай;
Непринуждённою рукой неторопливой
20 Чело твоё зарёй бессмертия венчай.

Примечания

Датируется 1795 г. Впервые опубл.: «Приятное и полезное препровождение времени», 1795, ч. 7, стр. 147, под заглавием «К Музе. Подражание Горацию». Подражание оде Горация «К Мельпомене» (кн. III, ода 30), переведенной до него Ломоносовым (см. «Я знак бессмертия себе воздвигнул…») Однако Державин переосмыслил Горация, создав самостоятельное стихотворение. Опыт Державина продолжил Пушкин в стихотворинии «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…». Н. Г. Чернышевский впоследствии писал о Державине: «В своей поэзии что ценил он? Служение на пользу общую. То же думал и Пушкин. Любопытно в этом отношении сравнить, как они видоизменяют существенную мысль Горациевой оды «Памятник», выставляя свои права на бессмертие. Гораций говорит: «я считаю себя достойным славы за то, что хорошо писал стихи»; Державин заменяет это другим: «я считаю себя достойным славы за то, что говорил правду и народу и царям»; Пушкин — «за то, что я благодетельно действовал на общество и защищал страдальцев» (Чернышевский. Полное собрание сочинений, т. 3. М., 1947, стр. 137). См. также Подражание Горацию К. Н. Батюшкова.

Комментарий Я. Грота

Подражание оде Горация К Мельпомене, (кн. 3, ода 30), сперва озаглавленное и у Державина К Музе.

Здесь всего яснее выразилось сознание Державина в своем поэтическом достоинстве и значении, сознание, которое уже прежде высказывалось у него, напр., в одах Видение Мурзы и Мой истукан. На такое смелое заявление о самом себе, какое мы видим в Памятнике, он, может быть, не решился бы без примера Горация, который в XVIII столетии считался образцом во всех европейских литературах. Немецкие поэты, бывшие в руках Державина, особенно Гагедорн, щедро воздавали римскому лирику дань удивления, а друг Державина, Капнист, перевел оду Горация, послужившую подлинником Памятника, в стихах, которые начинаются так:

«Я памятник себе воздвигнул долговечной;
Превыше пирамид и крепче меди он.
Ни едкие дожди, ни бурный Аквилон,
Ни цепь несметных лет, ни время быстротечно
Не сокрушат его. — Не весь умру я; нет: —
Большая часть меня от вечных Парк уйдет» и проч.
(Соч. Капниста, изд. Смирд. 1849, стр. 454).

Ср. новейший перевод г. Фета в Одах Горация (стр. 107) и Памятник Пушкина (1836 г.). «Любопытно», говорит г. Галахов, «сличить три стихотворения: Горация, Державина и Пушкина, чтобы видеть, что именно каждый поэт признавал в своей деятельности заслуживающим бессмертия». Прибавим, что Пушкин подражал уже не Горацию, а прямо Державину, сохранив не только то же число стихов и строф с тем же заглавием, как в его Памятнике, но и весь ход мыслей, даже многие выражения своего предшественника. По замечанию Белинского (Соч. его, ч. VII, стр. 146), Державин выразил мысль Горация в такой оригинальной форме, так хорошо применил ее к себе, что честь этой мысли так же принадлежит ему, как и Горацию. «В стихотворениях Державина и Пушкина», продолжает критик, «резко обозначился характер двух эпох, которым принадлежат они: Д. говорит о бессмертии в общих чертах, о бессмертии книжном; П. говорит о своем памятнике: „К нему не зарастет народная тропа“ и этим стихом олицетворяет ту живую славу для поэта, которой возможность настала только с его времени.» Другой критик, задавая себе вопрос: что ценил Державин в своей поэзии? отвечает: «Служение на пользу общую. То же думал и Пушкин. Любопытно в этом отношении сравнить, как они видоизменяют существенную мысль Горациевой оды Памятник, выставляя свои права на бессмертие. Гораций говорит: «Я считаю себя достойным славы за то, что хорошо писал стихи»; Державин замечает это другим (образом): «Я считаю себя достойным славы за то, что говорил правду и народу и царям»; Пушкин — «за то, что я благодетельно действовал на общество и защищал страдальцев» (Очерки Гоголевского периода русской лит., статья 4-ая в Современнике 1856 г., т. LVI).

Памятник Державина был напечатан в изданиях: 1798 г., стр. 398, и 1808, ч. I, LXV; — в обоих этим стихотворением кончается том. Памятник Пушкина также заканчивает один отдел стихотворений в изданиях как Анненкова (т. III), так и Исакова (т. I).

Первый рисунок (Олен.) представляет поэта, взирающего с благоговением на божественное сияние; второй — пьедестал с книгою истории. Эта виньетка приложена к I ч. изд. 1808 г.

ГАВРИИЛ РОМАНОВИЧ ДЕРЖАВИН (1743-1816)

Пушкинскую эпоху называют золотым веком русской поэзии не только благодаря

Александру Сергеевичу. В это же время творили прекрасные поэты — Державин,

Батюшков, Жуковский, Баратынский, баснописец Крылов, начинали Лермонтов и

Гавриил Романович Державин был непосредственным предшественником Пушкина. Он был славой XVIII века, его боготворили, им восхищались. Можно сказать, что слава

Державина перешла к Пушкину.

Сам Александр Сергеевич вспоминает, как он относился к Державину в юности:

«Державина видел я только однажды в жизни, но никогда того не позабуду Это было

в 1815 году, на публичном экзамене в Лицее. Как узнали мы, что Державин будет к

нам, все мы взволновались. Дельвиг вышел на лестницу, чтоб дождаться его и

поцеловать ему РУКУ» руку, написавшую «Водопад». Державин был очень стар Он

был в мундире и в плисовых сапогах. Экзамен наш очень его утомил. Он сидел,

подперши голову рукою. Лицо его было бессмысленно, глаза мУгны, губы отвислы:

портрет его (где представлен он в колпаке и халате) очень похож. Он дремал до

тех пор, пока не начался экзамен в

русской словесности. Тут он оживился, глаза заблистали; он преобразился весь.

Разумеется, читаны были его стихи, разбирались его стихи, поминутно хвалили его

стихи. Он слушал с живостию необыкновенной. Наконец вызвали меня. Я прочел

«Воспоминания в Царском Селе», стоя в двух шагах от Державина. Я не в силах

описать состояния души моей: когда дошел я до стиха, где упоминаю имя Державина,

голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом. Не

помню, как я кончил свое чтение, не помню, куда убежал. Державин был в

восхищении; он меня требовал, хотел меня обнять. Меня искали, но не нашли. «

Это Пушкин написал в 1835 году, к этому времени отношение его к поэзии Державина

по существу не изменилось. Он считал его великим поэтом.

Некоторые мыслители считали, что великая русская литература началась с оды

Державина «Бог». Именно этой одой он открыл свое собрание сочинений:

О Ты, пространством бесконечный, Живый в движеньи вещества, Теченьем времени

превечный, Без лиц, в трех лицах божества! Дух всюду сущий и единый, Кому нет

места и причины, Кого никто постичь не мог. Кто все собою наполняет, Объемлет,

зиждет, сохраняет, Кого мы называем: Бог.

Ты есть! — природы чин вещает, Гласит мое мне сердце то, Меня мой разум уверяет,

Ты есть — и я уж не ничто!

Частица целой я вселенной,

Поставлен, мнится мне, в почтенной

Средине естества я той,

Где кончил тварей Ты телесных,

Где начал Ты духов небесных

И цепь существ связал всех мной.

Я связь миров, повсюду сущих, Я крайня степень вещества; Я средоточие живущих; Я

телом в прахе истлеваю, Умом громам повелеваю, Я царь — я раб — я червь — я Бог!

Но, будучи я столь чудесен, Отколе происшел ? — безвестен; А сам собой я быть не

Державин — поэт классицизма. Но он внес в классицизм «сердечную простоту»,

поэтому его оды, его лирические стихи как бы шагнули из условностей классицизма

в живую жизнь. В творчестве поэта отразилось много конкретных черт русской

жизни, русского быта, живых русских раздумий того времени. В них появилось

Современному читателю порой читать Державина трудновато. Но таков поэтический

язык допушкинской эпохи. Это русский язык еще неустоявшийся и пестрый, еще не

приведенный в гармонию. Он насыщен формами и оборотами, которые шли из старины.

Родился Гавриил Державин близ Казани в семье мелкопоместного дворянина. Систематического образования не получил. Десять лет прослужил солдатом в Преображенском полку. В 1772 году был произведен в офицеры. В 1977 году перешел на штатскую службу: служил в сенате, был губернатором в Петрозаводске и Тамбове, затем секретарем Екатерины II, министром юстиции при Александре I. Отличаясь независимостью характера и прямотой («Горяч и в правде черт!» — говорил он о себе), Державин нередко ссорился с начальством, побывал даже под судом. С 1803 года жил на покое, проводя лето в своем имении Званке, на берегу Волхова.

Сочинять стихи он начал, еще будучи солдатом, писал в казарме. В 1776 году свои

оды поэт напечатал отдельной книжкой, но без обозначения своего имени. Книжка

осталась незамеченной. Позже он был принят в кружок популярных в то время

писателей — Н.А. Львова,

И.И. Хемницера, В.В Капниста, многому учился у них, штудировал труды теоретиков

классицизма — Буало, Батте, читал Горация и других античных авторов.

Эти штудии Державину сильно помогли Свои новые сочинения он анонимно печатал в

петербургских журналах — и это уже были истинно державинские произведения- «На

смерть князя Мещерского», «Ключ», «Стихи на рождение в Севере порфирородного

отрока». Читатели почувствовали, что никто из прежних поэтов, ни Сумароков, ни

Ломоносов, с такой смелостью не пользовались «низким штилем», не вводили так

просторечия, не рисовали с такой смелостью в стихах самих себя, своих знакомцев,

окружающую обстановку В стихах классицистов все было регламентировано, а

Державин, сохраняя оду как жанр, насыщал ее новым содержанием.

Огромный успех имела ода Державина «Фелица», написанная в 1782 году. Под видом

царевны «Киргиз-Кайсацкия орды» Фелицы поэт вывел императрицу Екатерину. Та,

прочитав оду, наградила поэта и дала ему личную аудиенцию.

Державин нарисовал в «Фелице» образ Екатерины как просвещенной «матери

отечества», неустанно радеющей о благе подданных, свято соблюдающей законы,

умной и простой в быту й привычках Поэт пытался создать идеальный образ монарха.

В каком-то смысле эта ода была уроком поэта царям.

Державин воспевал императрицу, но при этом сатирически рисовал ее вельмож. За

что те, естественно, мстили ему. Так он и был услан подальше от столицы в глухую

Олонецкую губернию — но губернатором. Державин объездил весь Север Во время

плавания по Белому морю однажды в шторм он чуть не погиб

Гавриил Романович был очень смелым, решительным, мужественным человеком. Есть в

его биографии и такой факт. Когда до Петербурга дошли слухи о восстании

Пугачева, Державин добился назначения его в команду к генералу Бибикову,

возглавлявшему правительственные войска против повстанцев. Три года он провел в

огне крестьянской войны, два раза чуть не попал в плен к самому Пугачеву

«В лице Державина поэзия русская сделала великий шаг вперед», — писал Белинский.

А историк русской литературы Г Гуковский подтверждает: «Его стихи рвут из рук,

их переписывают в заветные тетради, они не нуждаются даже в печати, их и без

того знают наизусть все. » Это уже 80-90 годы конца XVIII века

Державин придавал огромное значение изобразительной силе стихов, звуковой,

Прочитаем вместе замечательное стихотворение «Лебедь», в котором и звукопись

прекрасна, и изобразительность изумительная, и со-

держание очень серьезное — в этом стихотворении, которое напоминает греческое

предание о том, что души поэтов после смерти превращаются в лебедей, мы видим,

что Державин знал себе цену как поэту и понимал, что останется он в памяти людей

не как вельможа, а как великий поэт.

Необычайным я пареньем От тленна мира отделюсь, С душой бессмертною и пеньем,

Как лебедь, в воздух поднимусь

В двояком образе нетленный, Не задержусь в вратах мытарств; Над завистью

превознесенный, Оставлю под собой блеск царств.

Да, так! Хоть родом я не славен, Но, будучи любимец муз, Другим вельможам я не

равен И самой смертью предпочтусь.

Не заключит меня гробница, Средь звезд не превращусь я в прах, Но, будто некая

цевница, С небес раздамся в голосах

И се уж кожа, зрю, перната Вкруг стан обтягивает мой, Пух на груди, спина

крылата, Лебяжьей лоснюсь белизной

Лечу, парю — и под собою Моря, леса, мир вижу весь; Как холм, он высится главою,

Чтобы услышать Богу песнь.

С Курильских островов до Буга, От Белых до Каспийских вод, Народы, света с

полукруга, Составившие россов род.

Со временем о мне узнают: Славяне, гунны, скифы, чудь, И все, что бранью днесь

пылают, Покажут перстом и рекут:

«Вот тот летит, что, строя лиру, Языком сердца говорил И, проповедуя мир миру,

Себя всех счастьем веселил».

Прочь с пышным, славным погребеньем, Друзья мои! Хор муз, не пой! Супруга!

облекись терпеньем! Над мнимым мертвецом не вой.

Державин прославил в своих стихах полководцев Румянцева и Суворова, казачьего

атамана Платова, но прославил и простого русского солдата — Росса, как он

возвышенно его называл. Он пишет и о барышнях-дворянках, и воспевает девушек

крестьянок. Он большой жизнелюб, поэтому пейзажи его очень настоящие,

выразительные, яркие. Природа у Державина бодра и целительна.

Мы начали рассказ о Державине с отрывка из воспоминаний Пушкина. Но Пушкин не

знал, что через несколько дней после этого экзамена в Лицее Гаврила Романович

сказал Аксакову: «Скоро явится свету второй Державин: это Пушкин».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: