Cтихи о дожде

Cтихи о дожде

«Люблю грозу в начале мая,
Когда весенний, первый гром. »
Стихи Ф.Тютчева я читаю
И думается мне о том,

Что если так же вдохновенно
Я напишу подобный стих,
То в хрестоматию нетленок
Смогу я и себя внести.

Задавшись поиском сюжета
И точной рифмы к слову «дождь»,
Залез я в «Справочник поэта»,
И он мне выдал рифму «вождь».

Я в этой рифме сомневаться,
Признаюсь честно, стал чуть-чуть.
За ряд таких ассоциаций
Не загреметь б куда-нибудь!!

И нафиг мне, вобще, нетленки?!
Я лучше так перетерплю:
От сырости болят коленки,
К тому же дождь я не люблю

Я под дождем бегу с работы
К себе домой, не чуя ног.
И так ли нужен дождь народу,
Который до трусов промок?!

Снаружи сыро и противно,
Внутри — залитый потолок.
Я в качестве альтернативы
Вам виски предложу глоток.

И сразу чудная картина:
И постепенно дождь утих.
И улыбнется у камина
Читатель, прочитав мой стих.

Рецензия на стихотворение Ф.И. Тютчева «Весенняя гроза».

Ф.И. Тютчев занимает особое место в истории русской литературы. Гениальный художник, глубокий мыслитель, тонкий психолог – таким предстает он в стихотворениях, темы которых вечны. Особое место в творчестве и философии Тютчева занимает природа. Поэт наделяет ее жизнью, говорит о самостоятельном мудром существовании природы в этом мире. Тютчев, как никто другой, умеет созерцать природу, удивительно точно и лирично передавая ее красоту и постоянное движение. Одним из таких лирических шедевров можно назвать его стихотворение «Весенняя гроза».

Здесь поэт с большой любовью рисует картину первой весенней грозы. Природа уже пробудилась от зимнего сна, но еще не до конца сбросила с себя оковы холода и неподвижности. Еще не было грозы, не было этого веселого буйства природы. Но вот все окончательно возрождается к жизни, и начинается майская гроза:

Люблю грозу в начале мая,

Когда весенний, первый гром,

Как бы резвяся и играя,

Грохочет в небе голубом.

Важно заметить, что вся картина весеннего буйства дана глазами лирического героя, которого, я думаю, можно приравнять и к самому автору. Грозу и гром привыкли воспринимать как что-то ужасное, гнев богов, немилость. Но Тютчев рисует решительно другую картину. Его гром грохочет, но при этом он не вызывает какого-то суеверного страха. Здесь гром подобен расшалившемуся мальчишке, вырвавшемуся наконец на волю после долгого сидения взаперти. Это происходит с помощью сравнения «как бы резвяся и играя», в котором используется одушевление.

Весна – это символ молодости, обновления. Первая гроза освежает, омолаживает все вокруг:

Гремят раскаты молодые,

Вот дождик брызнул, пыль летит,

Повисли перлы дождевые,

И солнце нити золотит.

Свежесть весны подчеркивает эпитет «раскаты молодые». Автор старается передать порывистость, быстроту всего происходящего с помощью глаголов «брызнул», «летит». И вот читателя захватывает стремительность дождя. Его капли автор сравнивает с «перлами», то есть уподобляет их жемчужинам. Эта метафора ярко передает очарование лирического героя весенним дождем. Каждая строка стихотворения дышит живостью, одушевленностью. Автор часто применяет такие приемы, как олицетворение («повисли перлы дождевые») и одушевление («солнце нити золотит»).

Далее мы видим, что гром в своем веселом буйстве не одинок. Ему вторит вся природа, радуясь и воспевая пробуждение от зимнего сна:

С горы бежит поток проворный,

В лесу не молкнет птичий гам,

И гам лесной и шум нагорный –

Все вторит весело громам.

И вновь можно увидеть одушевление: «бежит поток». Эпитет «проворный» помогает увидеть стремительность этого потока, его живость, молодую резвость.

Очень интересно то, что автор словно не делает разделения между живой и неживой природой. Поток у него также жив и подвижен, как и радостно галдящие птицы.

Последнее четверостишие представляет собой одну большую метафору:

Ты скажешь: ветреная Геба,

Кормя Зевесова орла,

Громокипящий кубок с неба,

Смеясь, на землю пролила.

Пролитый с неба Гебой кубок является символом бури, буйства стихий. Очень важно отметить, что сама Геба – молодая богиня, любимица Зевса. Вот снова ярко вырисовывается картина обновления, омоложения всего сущего. Весенняя гроза, дождь умыли мир, помогли ему смыть с лица и души грязь, накопившуюся за зиму.

Все стихотворение наполнено движением, чувством омоложения и свежести. Это помогает передать и звуковой рисунок произведения. Повтор согласных «г», «р», «м», «б» воспроизводит грохот весенней грозы, шум «проворного» потока», птичий гам.

Я думаю, что весенняя гроза означает не только омоложение природы, но и обновление человеческой души. Весна смывает накопившиеся за зиму раздражительность, депрессию, усталость, умывая человека внутренне. После грозы всегда легче дышится как в физическом, так и в моральном смысле.

0 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

/ Сочинения / Тютчев Ф.И. / Разное / Рецензия на стихотворение Ф.И. Тютчева «Весенняя гроза».

Смотрите также по разным произведениям Тютчева:

Если дождь загремит с грозой стих тютчев

«Увидавшие небо стада»
(Заболоцкий – Хлебников – Тютчев)

Н. А. Заболоцкий Гроза (1946)

Содрогаясь от мук, пробежала над миром зарница,
Тень от тучи легла, и слилась, и смешалась с травой.
Все труднее дышать, в небе облачный вал шевелится,
Низко стелется птица, пролетев над моей головой.

Я люблю этот сумрак восторга, эту краткую ночь вдохновенья,
Человеческий шорох травы, вещий холод на темной руке,
Эту молнию мысли и медлительное появленье
Первых дальних громов – первых слов на родном языке.

Так из темной воды появляется в мир светлоокая дева,
И стекает по телу, замирая в восторге, вода,
Травы падают в обморок, и направо бегут и налево
Увидавшие небо стада.

А она над водой, над просторами круга земного,
Удивленная, смотрит в дивном блеске своей наготы,
И, играя громами, в белом облаке катится слово,
И сияющий дождь на счастливые рвется цветы.

Ф.Тютчев Весенняя гроза ( , 1850-е)

Люблю грозу в начале мая,
Когда весенний, первый гром,
Как бы резвяся и играя,
Грохочет в небе голубом.

Гремят раскаты молодые,
Вот дождик брызнул, пыль летит,
Повисли перлы дождевые,
И солнце нити золотит.

С горы бежит поток проворный,
В лесах не молкнет птичий гам,
И гам лесной, и шум нагорный –
Все вторит весело громам.

Ты скажешь: ветреная Геба,
Кормя Зевесова орла,
Громокипящий кубок с неба,
Смеясь, на землю пролила. В.Хлебников (1919)

В этот день голубых медведей,
Пробежавших по тихим ресницам,
Я провижу за синей водой
В чаше глаз приказанье проснуться.
На серебряной ложке протянутых глаз
Мне протянуто море и на нем буревестник;
И к шумящему морю, вижу, птичая Русь
Меж ресниц пролетит неизвестных.
Но моряной любес опрокинут
Чей-то парус в воде кругло-синей
Но зато в безнадежное канут
Первый гром и путь дальше весенний.

О Заболоцком как продолжателе тютчевской традиции сказано немало, в частности, и на материале «Грозы» [5; 6; 8]. Тютчевский подтекст стихотворения Хлебникова также неоднократно становился предметом научного описания [1, 117-122; 3, 10, 95-115]. «Близость их такова, что многие стихи Хлебникова кажутся живым откликом и прямым продолжением Тютчева» [3, 10]. Основная задача настоящей заметки — попытаться прочитать «Грозу» Заболоцкого (в дальнейшем – НЗ) как «живой отклик и прямое продолжение» сразу двух шедевров «классической» (ФТ) и «неклассической» (ВХ) эпох (и поэтик).

В НЗ находит продолжение не только двуплановость в решении темы грозы, но и важнейшие формальные и композиционные особенности ФТ (4 четверостишия, порядок чередования мужских и женских клаузул). В отличие от тютчевской композиционной асимметрии (3+1) [7, 397-398], в НЗ «пейзажная» и мифологическая» части строго сбалансированы в пределах четырехчастной композиции: 2+2 [6, 103-106]. Членение по принципу 3+1, впрочем, сохраняется в НЗ на уровне формы: кризису последнего из «пейзажных» 12-го стиха ФТ, с его спондеическим сбоем, соответствует «кризис» в стихе (полустишии?) 12 НЗ, слоговой объем которого вдвое меньше предыдущего, а “стопный” – соседних 5, 6 и 9. На фоне НЗ отчетливей видны скрытые в ФТ черты симметрии; так, в строфах I-II и III-IV содержатся по три полноударных стиха четырехстопного ямба. Правда, в первой половине они «разнесены» друг от друга (1, 2, 6), а во второй следуют подряд друг за другом (9, 10, 11), что приводит к своеобразной мажорной монотонности декламационной речи и делает кризис 12 стиха – а также перевод в мифологический план – неизбежным. В свете НЗ переход в ФТ от первого лица к гипотетической ответной речи («Ты скажешь: «) обнаруживает, что миф не только и не столько “дублирует” пейзаж, сколько противоречит ему.

Заболоцкий намеренно строит контрастные отношения с классическим источником в области метра и ритма (не говоря уж о том, что гроза в НЗ – ночная): Я4 становится громоздким разностопным анапестом (динамику роста за счет «внесения» личного местоимения легко ощутить, сопоставив первые стопы 1 ФТ и 5 НЗ: «Люблю » и «Я люблю «), число стоп в строфах II-III обнаруживает тенденцию к увеличению и варьируется непредсказуемо-иррационально. Стоит вспомнить, впрочем, что ударение на последнем слоге делает наиболее «родственным» ямбу именно анапест. Уже в I строфе НЗ число трехсложных стоп превышает число двусложных в ФТ. Такая многостопность потребовала, разумеется, стабильной цезуры, каковую Заболоцкий и строит в стихах 1-3 на границе 6-го и 7-го слогов, тщательно «цементируя» ее пунктуационными знаками. Однако уже в стихе 4 элемент иррационального и непредсказуемого мощно вторгается в метрическую решетку: наряду с внутренней рифмой, неожиданно в середине стиха «подхватывающей» уже «состоявшуюся» клаузульную (зарница – шевелится – птица), в кристаллически-сбалансированный пятистопный анапест с цезурой после 2-й стопы проникает цезурное наращение [2, 79-82], нарушающее счет слогов. Это важное событие – последствия его носят лавинообразный характер – происходит как раз в слове птица, которое мы вправе интерпретировать отныне как реминисценцию из ВХ, связывающую воедино решительную деформацию стиха и слова («птичая Русь«). [Ср. “И голос Пушкина был над листвою слышен, / и птицы Хлебникова пели у воды ”, 1936.]

Таблицы наглядно показывают, что мутации формы тютчевской пиесы возникают в НЗ не произвольно, но развивают особенности стиха ВХ (анапест; амфимакры, наиболее частые в первой стопе [и в первой половине стихотворения]; цезурные наращения, способные достигнуть – например, в слове обморок из стиха 11 – размера двух слогов; становящийся чудовищным рост стопности в серединной части композиции – II-III НЗ и II ВХ). Двусложное наращение и сверхсхемное ударение в первой стопе обеспечивают в стихе 11 сильный миметический эффект, “синхронизирующий” описываемое событие и описывающую речь (через голову Хлебникова возвращающий – на новом этапе – к словесной пластике Тютчева): стопы анапеста и стопы с дактилической инерцией как бы “разбегаются” направо и налево от цезуры. Наконец, сама цезура, неожиданно «прорезавшаяся» в 3-х стихах строфы II ВХ, в НЗ после строфы I становится чисто синтаксической, «прочерчивает» мощный молниеобразный зигзаг, и, потеряв смысл в «укороченном» стихе 12, гармонизируется и обретает симметрию в строфе IV, «обуздавшей» и предцезурные наращения. (Своеобразный залог этой гармонизации – упорядочивание метра [Ан6] в стихе 9; но это – затишье перед грозой.) Уже в отсутствии графических пробелов между отчетливо разграниченными строфами в ВХ видна тедненция к агглютинации (слипанию), свойственной внутренней и аутической речи, в то время как ФТ и НЗ тяготеют к филиации (разделению и расщеплению). Стóит вспомнить, что и тютчевское стихотворение в первой публикации содержало 3 строфы (I, III и IV канонического варианта).

В ударных слогах стиха 9 НЗ, вынесенного в заглавие настоящей заметки («Увидавшие небо стада«), содержится намек на семантику утверждения/отрицания (подобно тому, как у Пушкина в строчке «Уходит Розен свозь теснины» из поэмы «Полтава» «спряталось» слово хоровод), соотносимую с гегелевской триадой ‘Тезис’ – ‘Антитезис’ – ‘Синтез’. Этот стих содержит 9 слогов, и, таким образом, изосиллабичен как стихам с женской клаузулой Я4 (таков хрестоматийно-известный стих 1 ФТ), так и Ан3 с мужской (таковы стихи 1 и 3 ВХ): «Люблю грозу в начале мая » (да) – «В этот день голубых медведей » (нет) – «Увидавшие небо стада» (да – нет – да).

В рукописи «Грозы» стих 4 первоначально выглядел так: «Низко стелется птица над безумной моей головой» [6, 105]. Здесь видится не только автореминисценция обэриутского периода (от «Поприщина» до «Безумного волка», одним из прототипов которого был Хлебников [4]), но и прямое указание на чаемое воссоздание-воскрешение «разорванного сознания» (Пунин) великого поэта XX столетия в личном опыте («приказанье проснуться«). Темная рука («самое загадочное, не разъяснимое логически» [6, 103] место стихотворения) и безумная голова – таковы телесные атрибуты лирического героя стихотворения Заболоцкого, отсылающие, соответственно, к темной воде [в футуристических «облацех»?], откуда появилась в мир светлоокая дева, и – к трагическому опыту поэзии и судьбы Будетлянина («Когда сердце н чери обнажено в словах, / Бают: он безумен», 1912).

Можно предположить, что в 1946 году, сразу после обретения свободы от восьмилетнего заключения в недрах сталинской пенитенциарной системы, Николай Заболоцкий предпринял дешифровку (по терминологии Ежи Фарыно) энигматического хлебниковского стихотворения, и, тщательно «прощупав» его отношения с классическим первоисточником, предоставил в своей «Грозе» полную волю и пространство для развития в горизонтальном – справа налево – измерении стиха тенденциям, наметившимся в ВХ, оставаясь при этом в вертикальных и клаузульных пределах заданной Тютчевым формы. Сохраняющий связность и своеобразную «классичность» («разросшийся» до шести стоп анапест в стихах 5, 6 и 9 способен, например, спровоцировать смутные гекзаметрические ассоциации) текст сохраняет и черты ритмической монструозности, присущие нарочито-иррациональной (и культивирующей иррациональность), «заумной» поэтике Будетлянина; а навстречу античному громовержцу (тютчевскому Зевесу) в 1946 году из тёмной воды поднимается у Заболоцкого не столько античная же Афродита, сколько хлебниковские Ночерь и Моряна Любес. Существенно и то, что встреча верховного божества древних греков и ‘богини’, рожденной из причудливой неомифологической «пены» Серебряного века, где софиология Соловьева смешалась с ницшевской «критикой» и федоровской «ревизией» христианства, приводит к триумфальному воплощению Слова-Логоса в ореоле тютчевских ассоциаций: «И, играя громами, в белом облаке катится слово, / И сияющий дождь на счастливые рвется цветы.»

Федор Тютчев
«Весенняя гроза»

Люблю грозу в начале мая,
Когда весенний, первый гром,
Как бы резвяся и играя,
Грохочет в небе голубом.

Гремят раскаты молодые!
Вот дождик брызнул, пыль летит.
Повисли перлы дождевые,
И солнце нити золотит.

С горы бежит поток проворный,
В лесу не молкнет птичий гам,
И гам лесной, и шум нагорный —
Все вторит весело громам.

Ты скажешь: ветреная Геба, 1
Кормя Зевесова орла,
Громокипящий кубок с неба,
Смеясь, на землю пролила!

1 Геба — богиня вечной юности, служившая виночерпием на трапезе олимпийцев. Часто изображалась ласкающей Зевсова орла и подносящей ему в чаше нектар. В стихах Тютчева допущена своеобразная вариация мифа: поэт наделяет Гебу не кубком с божественным напитком, а кубком, наполненным громами. Тем самым Гебе как бы передаются функции Зевсова орла, который нередко изображался сжимающим молнии в когтях.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: