Что такое позорный столб

Так это выглядело

За что привязывали к позорному столбу

  • Мелкое мошенничество в торговле (обвес, обсчёт, некачественный товар)
  • Неподобающее поведение в церкви (появление в пьяном виде)
  • Богохульство
  • Очень мелкое воровство
  • Административные нарушения (сводничество)
  • Мелкие антиправительственные выступления
  • Насилие в семье

В Средневековье наказание позорным столбом было призвано не только опозорить преступника, но и ознакомить всех жителей с его внешностью, чтобы в будущем они были бдительны. Очень часто наказание демонстрировало суть вины преступника. Например, мяснику, продававшему тухлое мясо, привязывали это мясо к шее на позорном столбе, а того, кто продавал разбавленное водой пиво, обливали его же пивом на протяжении всего времени наказания. Горожане при этом не редко оскорбляли осужденных, насмехались над ними, плевали в лицо, бросали в них гнилые фрукты, овощи, экскременты, грязь, дохлых крыс. Запрещалось швырять лишь камни.

Россия рано или поздно вольётся в цивилизацию на общих условиях Запада

ПЬЯНЫЙ МЕДВЕДЬ С БАЛАЛАЙКОЙ

Стереотипы Запада в отношении России (водка, медведи и балалайка) часто являются предметом шут ок. В самом деле, русские пьют отнюдь не на порядок больше каких-нибудь шотландцев, балалайка уцелела лишь в искусственно поддерживаемых псевдонародных ансамблях, а что касается медведей на улицах… — о-хо-хо… Это в Канаде лоси гуляют по Мейн-стрит, а вот промеж Польшей и Уралом не то что в городах — в лесу лесной живности не больно-то и сыщешь. Была да сплыла: повывели, повыбили, потравили.

Тем не менее, будучи бесспорно лживым каждой своей деталью, представление России в виде пьяного медведя с балалайкой довольно точно по сути: этим заведомо сюрреалистическим образом европейцы обозначают непредсказуемость, непонятность, угрожающую инопланетность поведения огромной страны, лежащей к востоку от их понятной, предсказуемой, знакомой цивилизации. «Он живет в другом мире», — изумленно сообщила Ангела Меркель своему партнеру Бараку Обаме после длительных переговоров с Путиным. Верно, госпожа канцлер. Вы имеете дело совершенно с другим миром, другой логикой, другим modusoperandi.

Именно в этом явственно проступившем выводе и заключается главный итог нынешней крымской эпопеи. После краткого и натужного флирта противостояние Западной цивилизации и Российской империи вернулось на круги своя. Как известно, закончившийся сейчаспериод иллюзийассоциировался с правлением Ельцина, который нередко буквально вел себякак пьяный медведь, пляшущий под балалайку. Но, как мы уже отметили, буквальное соответствие деталям имеет мало связи с истинной сутью этого образа. Забавно, что как раз медведоподобный алкаш со склонностью к клоунаде был более-менее понятен Западу, что и породило в Европе надежды на человеческие формы сотрудничества и интеграции с традиционно медвежьей державой.Но затем к руководству пришелего подчеркнуто трезвый германоязычный преемник, напоминающий скорее европейскую лису, а не таежного мишку, и Россия постепенно вернуласьв свое прежнее пьяно-медвежье состояние. Вот и полагайся теперь на внешние признаки!

«Умом Россию не понять, аршином общим не измерить», — втолковывал европейцам Тютчев полтора века тому назад. Тут особенно важно слово «общий»: Россия не соответствует «общему аршину» западной цивилизации.Но это, конечно, не означает, что у нее отсутствует свой, иной, российский аршин. Путин руководствуется собственной логикой, которая непонятна Ангеле Меркель и Бараку Обаме, но зато представляется безупречной подавляющему большинству россиян. «Он живет в другом мире» — да, в другом мире, в другой логике, с другим аршином.

Но верно и обратное: логика Запада темна для России. Александр Блок напрасно хвалился, утверждая, что российским «скифам» «внятно всё — и острый галльский смысл и сумрачный германский гений». Привлекательно — да. Полезно — да. Интересно — да. Но «внятно» ли? Россия откровенно лукавила и в вопросе о наличии своих войск в Крыму, и в вопросе о законности бутафорского «волеизъявления народов Крыма». Однако в рассуждениях Путина относительно «двойных стандартов» и «косовского прецедента» слышится совершенно искреннее недоумение. Он (вместе с другими «скифами» и «азиатами») действительно, всерьез не понимает, чем события в Южной Осетии и Крыму отличаются от событий в Косово. И попытки объяснить ему эту разницу заведомо бесплодны, ибо здесь мы имеем дело с другой логикой, другим аршином.

Можно научить дикаря-людоеда пользоваться айфоном и водить мерседес, но вы в жизни не докажете ему, что непозволительно употреблять в пищу человеческое мясо. Даже если он для виду согласится с вами, вступит в G8 и подпишет соответствующее обязательство, вам следует постоянно держать ухо востро, а детей в поле зрения, ибо при первой же возможности каннибал вернется к привычному меню. Не потому, что он лгун, — напротив, он действует в полном соответствии со своей исконной логикой, со своим культурным и моральным аршином. И когда вы прибежите к нему разыскиватьсвою пропавшую Гретхен, чей скелет «хрустнул» в его «тяжелых лапах», он, ковыряя во рту зубочисткой, на голубом глазу объяснит вам, что, во-первых, девочку Гретхен никто не ел; во-вторых, те, кто ели, не имели опознавательных знаков; в-третьих, обед был узаконен всеобщимнародным волеизъявлением; а в-четвертых, стыдно пользоваться двойными стандартами. Поскольку одиннадцать веков тому назад во время осады одного из ваших городов были официально зарегистрированы случаи людоедства.

Сейчас много спорят о юридических основаниях и исторической справедливости, о твердой решительности одних и мягкотелости других, о действенности будущих санкций, об имперском сознании и о том, как скоро взбаламученное болото международной политики подернется привычной застойное ряской. Предмет этих споров кажется мне (и не только мне) несущественным. Существенно совсем другое: в глазах Запада Россия надолго вернулась к образу пьяного медведя с балалайкой.

Это факт. Остальное — мнения. Мнения, которые могут сопровождаться небезынтереснойдискуссией вокруг неизбежно возникающих вопросов.
К примеру: как следует расценивать факт этого возвращения? Российские идеологи так называемого «собственного пути» (типа кремлевского духовника А. Дугина) бурно приветствуют вновь обретенный пьяно-медвежий статус. Правда, при этом не совсем ясно, как этот «собственный путь» совместим с декларируемым ими же «евразийством»: вряд ли теперь прелестница Европа подойдет к медвежьей берлоге ближе, чем на пушечный выстрел. Хотя, Европу можно ведь и похитить — были на то в истории прецеденты, причем, даже близкие к косовскому. С другой стороны, то, что было дозволено быку, не обязательно дозволено медведю (вот они, двойные стандарты!).

Другие обозреватели не совсем понимают, как концепция «собственного пути» укладывается в русло современных процессов мировой глобализации. Ведь, как ни крути, а по факту эта глобализация реализуется нынче в рамках господствующей западной экономики и западного образа жизни. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть на Китай, Японию, Корею. Эти древнейшие культуры обладают таким опытом самодостаточности, какой России и не снился. И вот, поди ж ты: интегрируются, вливаются в общий процесс, в указанные Западом каналы.

Да, кое-кто вот уже полтора века твердит о неминуемом закате западной цивилизации. Но это, опять же, не более чем мнение, которое может быть верным, а может быть ошибочным.Пока же факт заключается в том, что, по состоянию на сегодняшний день, при всех существующих проблемах и болячках, солнце мировой экономики в своем движении продолжает ориентироваться на запад — ежедневно и ежегодно. И даже если мрачные прогнозы тех, кто хоронит Америку и Европу, оправдаются в будущем (что, повторяю, вовсе не обязательно), разумно ли заранее замыкать себя в берлоге, где нет ни айфонов, ни мерседесов?Где нет, по сути, ничего, кроме иссякающих энергоресурсов, досужих разговоров о «собственном пути» и реального медвежьего дерьма?

Следует также заметить, что, в отличие от ситуации тридцатилетней давности, у пьяного медведя с балалайкой совсем не осталось союзников, так что «путь» и в самом деле грозит обернуться исключительно «собственным». Ни тебе «мировой социалистической системы», ни тебе союзников из «третьего мира». Даже братья-славяне, и те давно уже сгрудилисьпод натовским зонтиком, сбежав от «встающей с колен» России в «умирающую» Европу (выходит, не так уж она и умирает?). Да и внутри берлоги далеко не все ладно. С Кавказа подпирает суннитский имарат, из Средней Азии грозят шиитские джихадисты, Дальний Восток тянется к Японии, Приамурье — к Китаю, а народы Башкортостана, Татарии, Калмыкии, Якутии, Алтая и всех прочих Мордовий вот-вот затеют свое отдельное волеизъявление.

Еще один немаловажный вопрос: как следует поступить сейчас тем немногим, кто не принадлежит к девяностопятипроцентному скифскому большинству, которое восторженно приплясывает сейчас вокруг своего главного медведя? Смириться, включившись в общий танец? Приплясывать креативно, по-эзоповски, с фигой в кармане и связкой царевых баранок на шее? Желать поражения своей стране, как призвала на днях госпожа Новодворская? Выходить на демонстрации, сознавая, что при этом демонстрируется лишь сила медвежьей власти, которая вальяжно дозволяет этой пародии на оппозициюразгуливать по бульварам ввиду полного ее, оппозиции, ничтожества? Или сбежать, эмигрировать, поселившись там, где меньше пахнет пьяным медведем?

В эти дни мне приходилось слышать совершенно немыслимую в ситуации нынешнего всенародного воодушевления фразу: «Есть другая Россия». Простите, но о чем это? Какая такая другая? Смотрю на карту — нет, как былаодна страна, так и осталась. Одна страна, со своим аршином, со своей логикой, со своим «собственным путем», едва ли не единодушно одобренным сейчас практически всем ее населением. Зачем же тогда наводить тень на плетень? Наличие «другой России» можно было бы декларировать лишь в том случае, если бы имелся хотя бы один шанс, хотя бы малейшая возможность на изменении вышеупомянутых аршинов, логики, пути.

Но таких шансов нет, и это тоже факт. Следовательно, то крошечное, пребывающее в рамках статистической погрешности меньшинство, которое сегодня заявляет о наличии «другой России» — не более чем самозванцы, с другим аршином, другой логикой, другим путем. Путинская пропаганда не врет, называя их «пятой колонной» — они и в самом деле имеют мало общего с пьяным медведем и его балалайкой. Эмигранты внутри родной, но не принадлежащей им страны, они уже давно покинули ее, хотя и продолжают пока еще проживать в своих питерских и московских квартирах.

Чем это кончится? Мне кажутся смешными рассуждения о том, что возвращение России в угрожающе-медвежью позу знаменует наступление нового мирового порядка. Идущий сейчас процесс глобализации, процесс создания единого мира под руководством Западной цивилизации неостановим. Его можно слегка затормозить, но из него нельзя выпасть надолго. От истории не спрячешься в берлоге. Те страны, которые упорствуют, отказываясь принять правила игры, попросту исчезнут с мировой карты, уступив место своим правопреемникам.

Вышесказанное относится и к России. Она тоже рано или поздно включится в цивилизационный процесс на общих условиях Запада — либо в своем нынешнем виде, либо в виде действительно «другой России» — раздробленной, распавшейся на куски, заплатившей потрясениями и кровью за приверженность отжившей пещерной логике. Как человек, искренне желающий ей добра, я, конечно,предпочел бы первый вариант, но, увы, не могу не признать и высокой вероятности второго.

Цветовая дифференциация мозгов как оружие «еврорасизма»

В одном из своих стихотворений Федор Тютчев говорит очень неприятные слова русским либералам, утверждая, что в глазах европейцев они были и останутся «холопами».

Многие это высказывание Тютчева не воспринимали всерьез, относясь к нему как к художественной метафоре. Но после выхода в 2012 году книги англичанина Д. Хобсона о европоцентризме в международных отношениях, тютчевский тезис можно считать вполне обоснованным и научно доказанным.

Хобсон разбирает западные концепции международных отношений, начиная с эпохи Просвещения и кончая современностью, и приходит неутешительному выводу, что все они за редчайшим исключением носят расистский характер. Методологической базой расизма, как показывает Хобсон, является сформировавшаяся в Новое время прогрессистская концепция истории как движения от дикости через ступень варварства к цивилизации. При этом только цивилизованный, т.е. западный человек, признается полноценным человеком, а остальные мало чем отличаются от животного. Миссия Запада в том, чтобы цивилизовать дикие народы, превращая зверей в людей. «На Запад, – констатирует Хобсон, – возложена империалистическая цивилизаторская миссия по внедрению необходимых рациональных институтов в восточные общества, что, таким образом, пробудит их разум, и тем самым даст толчок их прогрессивному развитию в современности».

В глазах абсолютного большинства западных интеллектуалов история человечества имеет европоцентристский характер. Парадигма западного мышления основана на тезисе, что все общества будут развиваться по образцу «естественного западного пути», который был изобретен европейцами благодаря своей «исключительной одаренности».

Собственно, Хобсон ничего нового нам не открыл, многие из этих догм мы впитали еще со школьной скамьи. Хобсон лишь показал, что основой подобного рода мышления является чистый расизм. Применительно к фашизму это очевидно. Однако либерализм и коммунизм тоже не являются исключением. Различие между ними заключается лишь в том, что либеральный европоцентризм настаивает на том, что движение от дикости к цивилизации завершится построением всемирного гражданского общества во главе с мировым правительством, а для марксизма финалом истории, к которому следует стремиться, является коммунизм. Но для всех этих идеологий недочеловеческие стадии дикости и варварства подлежат обязательному преодолению. Соответственно, сегодня, когда единственно верной идеологией в мировом масштабе признан либерализм, в разряд недолюдей попадают все, кто еще не дорос до эталонов, воплощенных в западно-либеральном сообществе. Если где-нибудь в Непале сидит на завалинке какой-нибудь мужичок и в ночь перед новолунием в весеннем месяце пхалгун курит марихуану в честь бога Шивы, его ни в коем случае нельзя оставлять в покое. Его следует признать недоразвитым и неполноценным, «пробудить его разум» и заняться его развитием «по естественному западному пути». А если будет сопротивляться, то ради его же блага вполне уместно применить напалм или бомбы с обедненным ураном. Это не пожелание, это миссия и нравственный долг белого человека.

Белого, потому что цивилизация имеет цвет. У цивилизации цвет белый, у варварства желтый, у дикости черный. Однако это не тот цвет, который видит глаз, – это цвет, который видит ум. Если человек с черной или желтой кожей принадлежит цивилизации, он все равно белый. Как Обама или Кондолиза Райс. Если же человек живет в России или в Бразилии, он желтый, даже если окрашен в ослепительно белый цвет. Таджик – тоже желтый, хотя он чистокровный ариец.

Разумеется, никаких доказательств истинности «научного расизма» нет и быть не может. Это чистой воды догма, принятая за само собой разумеющуюся норму. Но если в фашизме она выражается открыто, то в либеральном сознании она правит, по словам Хобсона, в режиме «латентного европоцентризма», «скрытого дискурса». Публично либерал открещивается от фашизма, но по сути они неразличимы. В обнаженном виде расистская суть либерализма проявилась в Югославии, в Ираке, в Ливии, а теперь и на Украине.

Стараниями наших западнических элит позаимствовали немало либеральных догматов у «белой» европейской цивилизации.

Догмат о свободном рынке. С точки зрения этого «еврорасистского» концепта все экономические модели, кроме рыночной, рассматриваются как варварские и заслуживающие презрения. Согласно рыночной логике только варвары могут подчинять материальное духовному, экономическое культурному. Правильная, цивилизованная экономика должна быть подчинена интересам торговли и максимального извлечения материальной прибыли. Приняв «белую» экономику за образец, мы ликвидировали все, что не вписывается в критерии материальной выгоды и строили только торговые и развлекательные центры. Несмотря на очевидные для всех разрушительные последствия либеральных реформ, рынок признавался оптимальной моделью только потому, что это «белая» модель.

Догмат об оптимальном политическом режиме. У диких народов не может быть национальных интересов. Их интересы защищают и оберегают цивилизованные страны. Прогрессивным политическим режимом признается тот, в котором функции пятой колонны легально исполняет государственный аппарат.

Догмат о технике как главном критерии цивилизованности. Раз их Мерседесы гораздо лучше наших Жигулей, значит, они и в других отношениях неизмеримо более совершенные люди, чем мы. Техника – это главный козырь евроцентризма и «научного расизма». Когда «желтый» человек приобретает ландкрузер, он приобщается к «белой» цивилизации и растет в своих глазах. Если человек на «белом» автомобиле нарушает правила дорожного движения, виноват тот, кто едет на «желтом».

Догмат о правильной социальной структуре. «Белые» люди не признают никакой коллективной идентичности – ни государственной, ни национальной, ни семейной, ни половой. Они свободны в индивидуальном выборе, поэтому они постоянно трансмутируют, изменяя внешность, пол, стиль, место пребывания… Варварские страны не могут самостоятельно отказаться от различных форм коллективной идентичности, поэтому они нуждаются в помощи. Цивилизаторская функция внутри диких социумов ложится на так называемый «креативный класс», который формирует «белые» эталоны поведения. Социальная стратификация недоразвитых обществ: «креативный класс» – белые люди, «средний класс» – желтые, все остальные 90 процентов – черные.

Еще одна догма, которую мы заимствовали у старших «белых» братьев – это догма о превосходстве города над деревней. Цивилизованные люди живут в городе, варвары – в деревне. Городской человек лежит часами, упершись в идиотский «ящик», выматывает нервы в пробках, дышит пылью и гарью, ест и пьет отраву, давится у банкоматов, вычисляет курс синей бумаги в отношении к зеленой, слушает Стаса Михайлова и болеет за «Спартак». Но этот человек обязан считать себя стоящим на неизмеримо более высокой ступени развития, чем бабушка из саратовской Святославки.

Все эти либеральные догматы не поддаются логическому опровержению, поскольку за ними стоит не логика, а желание «черно-желтых» элит стать «белыми», как Обама. И обратной стороной «еврорасизма» является «холопство» туземных элит, о котором говорил Тютчев. Спрашивать у Немцова или Навального, почему они выбирают рынок и Евромайдан, – это то же самое, что спрашивать у Майкла Джексона, зачем он отбеливал кожу. Мозги в этом выборе никак не участвуют. Уровень интеллекта для наших прозападных элит измеряется цветом. А это хуже, чем даже «цветовая дифференциация штанов».

Известно, что Россия – это страна, которую невозможно победить извне, как Ирак или Югославию, Россию можно победить только изнутри. Внешняя зависимость от Запада является продолжением нашей внутренней зависимости. Источником этой зависимости является интеллектуальная агрессия по перекрашиванию наших мозгов. Надо вдребезги разбить либеральную машину агитпропа, транслирующую либеральный идиотизм, иначе нас не спасут ни Рогозин, ни Шойгу. Главная линяя фронта проходит сегодня в мозгах.

Краткое содержание Алая буква (Натаниэль Готорн)

Во вступительном очерке к роману повествуется о родном городе автора — Сейлеме, о его предках — пуританах-фанатиках, о работе в сейлемской таможне и о людях, с которыми ему пришлось там столкнуться. «Ни парадный, ни черный ход таможни не ведет в рай», и служба в этом учреждении не способствует расцвету хороших задатков в людях.

Однажды, роясь в бумагах, сваленных в кучу в огромной комнате на третьем этаже таможни, автор нашел рукопись некоего Джонатана Пью, скончавшегося восемьдесят лет назад. Оказалось это жизнеописанием Эстер Прин, жившей

Итак, из бостонской тюрьмы выходит Эстер Прин с грудным ребенком на руках. На ней красивое платье, которое она сшила себе в тюрьме, на груди — алая вышивка в виде буквы «А» — первая буква слова Adulteress (прелюбодейка). Все вокруг осуждают поведение Эстер и ее вызывающий

Человек этот, как и ее муж, немолод, у него проницательный взгляд исследователя и согбенная спина неутомимого труженика. Он расспрашивает окружающих о том, кто она такая. Они удивляются, что он ничего о ней не слышал. Но человек объясняет, что он нездешний, долго пробыл в рабстве у язычников и вот теперь наконец какой-то индеец привел его в Бостон, чтобы получить выкуп. Ему рассказывают, что Эстер Прин — жена одного английского ученого, надумавшего перебраться в Новую Англию. Он послал жену вперед, а сам задержался в Европе. За два года жизни в Бостоне Эстер не получила от него ни одной весточки и решила, что, вероятно, он погиб.

Суд принял во внимание смягчающее обстоятельство и не осудил падшую женщину на смерть, а лишь приговорил простоять три часа на помосте у позорного столба и до конца жизни носить на груди знак бесчестья. Всех возмущает, что она не назвала имя соучастника греха. Странный бостонский священник Джон Уилсон убеждает Эстер открыть имя соблазнителя, вслед за ним прерывающимся от волнения голосом к ней обращается молодой пастор Димсдейл, чьей прихожанкой она была. Но молодая женщина упорно молчит, крепко прижимая к груди ребенка.

Когда Эстер возвращается в тюрьму, к ней приходит тот самый незнакомец, которого она видела на площади. На самом деле это ее муж, врач, он называет себя теперь Роджером Чиллингуортом. Первым делом он успокаивает плачущего ребенка, затем дает лекарство Эстер. Она боится, что он ее отравит, но врач обещает не мстить ни молодой женщине, ни младенцу. Было слишком самонадеянно с его стороны жениться на юной красивой девушке и ждать от нее ответного чувства. Эстер всегда была с ним честна и не притворялась, что любит его. Они оба причинили, по сути, друг другу зло и теперь квиты. Чиллингуорт заставляет ее поклясться, что она никому не откроет его настоящего имени и своего с ним родства. Пусть все считают, что ее муж умер. Он решает во что бы то ни стало узнать, с кем согрешила Эстер, и отомстить ее возлюбленному.

Выйдя из тюрьмы, Эстер поселяется в заброшенном домике на окраине Бостона и зарабатывает на жизнь рукодельем. Она столь искусная вышивальщица, что у нее нет отбоя от заказчиков. Ее дочь Перл растет красавицей, но обладает пылким, переменчивым нравом, поэтому Эстер с ней нелегко. Перл не хочет подчиняться никаким правилам, никаким законам. Алая буква на груди у матери навсегда врезалась ей в память.

Печать отверженности лежит на девочке: она не похожа на других детей, не играет с ними. Замечая странности у девочки и отчаявшись дознаться, кто ее отец, некоторые горожане считают малышку дьявольским отродьем. Эстер никогда не расстается с дочерью и повсюду водит ее с собой. Однажды они приходят к губернатору, чтобы отдать заказанную им пару парадных расшитых перчаток. Губернатора нет дома, и они ждут его в саду. Губернатор возвращается вместе со священниками Уилсоном и Димсдейлом. По дороге они говорили о том, что Перл — дитя греха, посему следовало бы забрать ее у матери и передать в другие руки. Когда они сообщают об этом Эстер, та ни за что не соглашается отдать дочь. Пастор Уилсон решает выяснить, воспитывает ли ее Эстер в христианском духе. Перл, которая знает даже больше, чем полагается в ее возрасте, упрямится и на вопрос о том, кто ее сотворил, отвечает, что мать нашла ее в розовом кусте у дверей тюрьмы. Благочестивые джентльмены приходят в ужас: девочке уже три года, а она не знает о Боге.

Познания в медицине и набожность снискали Чиллингуорту уважение жителей Бостона. Вскоре по прибытии он избрал своим духовным отцом преподобного Димсдейла. Все прихожане весьма почитали молодого богослова и были обеспокоены его здоровьем, резко ухудшившимся в последние годы. Люди видели в приезде в их город искусного врача перст Провидения и настаивали, чтобы мистер Димсдейл обратился к нему за помощью. В результате молодой священник и старый врач подружились, а потом даже и поселились вместе. Чиллингуорт, который упорно пытается открыть тайну Эстер, все больше подпадает под власть одного-единственного чувства — мести.

Почувствовав пылкую натуру в молодом священнике, он хочет проникнуть в потаенные глубины его души и для этого не останавливается ни перед чем. Чиллингуорт постоянно провоцирует Димсдейла рассказать ему о нераскаявшихся грешниках. Он утверждает, что виной телесного недуга Димсдейла является душевная рана, и уговаривает священника открыть ему, врачу, причину его страданий. Димсдейл восклицает: «Кто ты такой, чтобы становиться между страдальцем и Господом?» Но однажды молодой священник крепко засыпает днем в кресле и не просыпается даже тогда, когда Чиллингуорт входит в комнату. Старик подходит к нему, кладет руку больному на грудь, расстегивает одежду, которую Димсдейл никогда не снимал в присутствии врача. Чиллингуорт торжествует— «так ведет себя сатана, когда убеждается, что драгоценная человеческая душа потеряна для небес и выиграна для преисподней».

Однажды ночью Димсдейл идет на рыночную площадь и становится у позорного столба. На заре мимо проходят Эстер Прин и Перл. Священник окликает их, они поднимаются на помост и встают рядом с ним. Темное небо вдруг озаряется — скорее всего, это упал метеор. И тут они замечают неподалеку от помоста Чиллингуорта, который неотрывно смотрит на них. Димсдейл говорит Эстер, что испытывает невыразимый ужас перед этим человеком, но Эстер, связанная клятвой, не открывает ему тайны Чиллингуорта. Годы идут. Перл исполняется семь лет. Безупречное поведение Эстер и ее бескорыстная помощь страждущим приводят к тому, что жители городка начинают относиться к ней со своеобразным уважением. Даже алая буква отныне кажется им символом не греха, а внутренней силы.

Эстер решает открыть Димсдейлу, что Чиллингуорт ее муж. Она ищет встречи со священником. Наконец случайно встречает его в лесу. Димсдейл говорит ей, как он страдает оттого, что все считают его чистым и непорочным, меж тем как он запятнал себя неправедным поведением. Его окружают ложь, пустота. Эстер открывает ему, кто скрывается под именем Чиллингуорта. Димсдейл приходит в ярость: по вине Эстер он «обнажал свою немощную преступную душу перед взором того, кто тайно глумился над ней». Но он прощает Эстер. Оба они считают, что грех Чиллингуорта еще страшнее, чем их грех: он посягнул на святыню — на человеческую душу. Они понимают: Чиллингуорт замышляет новые козни. Эстер предлагает Димсдейлу бежать и начать новую жизнь. Эстер договаривается со шкипером судна, плывущего в Бристоль, что он возьмет на борт двух взрослых людей и ребенка.

Судно должно отплыть через три дня, а накануне Димсдейл собирается прочесть проповедь. Но он чувствует, как у него мутится разум. Чиллингуорт предлагает ему свою помощь, Димсдейл отказывается. Народ собирается на рыночной площади, чтобы услышать проповедь Димсдейла. Эстер встречает в толпе шкипера бристольского судна, и тот сообщает ей, что Чиллингуорт тоже плывет с ними. Она видит на другом конце площади Чиллингуорта. Тот зловеще улыбается ей. Димсдейл произносит блестящую проповедь. Начинается праздничное шествие. Димсдейл решает покаяться перед народом. Чиллингуорт понимает, что это облегчит муки страдальца, зато жертва теперь ускользнет от него, он умоляет не навлекать позор на свой священный сан. Димсдейл просит Эстер помочь ему взойти на помост. Он встает у позорного столба и кается в своем грехе перед народом. Затем он срывает одежду священника, обнажая грудь. Взор его угасает, он умирает, вознося хвалу Всевышнему.

После смерти Димсдейла для Чиллингуорта жизнь утратила смысл. Он сразу одряхлел, и не прошло и года, как он умер. Все свое огромное состояние он завещал маленькой Перл. После смерти старого врача женщина и ее дочь исчезли. А история Эстер стала легендой. Через много лет Эстер снова вернулась, добровольно надев эмблему позора. Она одиноко живет в своем старом домике на окраине Бостона. Перл, судя по всему, счастливо вышла замуж, помнила о матери, писала ей, посылала подарки и хотела, чтобы та жила с нею. Но Эстер считала, что должно свершиться искупление. Когда она умерла, ее похоронили рядом с пастором Димсдейлом, но их могилы находились на расстоянии друг от друга, словно после смерти прах этих двух людей не должен был смешаться.

Артур Димсдейл — молодой, но очень одаренный и уже приобретший известность проповедник в пуританском Бостоне середины XVII в., человек, являющийся для окружающих примером праведной жизни, но носящий в сердце печать своего тайного прегрешения, мучимый раскаянием и не находящий в себе сил признаться в содеянном. Прихожанкой Д. оказывается Эстер Прин, женщина, родившая ребенка вне брака и осужденная суровым пуританским судом вечно носить на груди знак своего позора — алую букву «A» (Adulteress — прелюбодейка). Эстер отказывается признаться, кто был отцом ее ребенка, но читателю вскоре становится ясно, что их с пастором связывает какая-то тайна. Оказывается, что Д. был соучастником ее преступления и должен разделить с ней ответственность за прелюбодеяние.

Мы знакомимся с героями, когда Эстер уже родила и осуждена. Грехопадение осмыслено, таким образом, как событие, выходящее за рамки фабульного действия и приобретающее поэтому вневременной, внеисторический характер. Это обстоятельство естественным образом подводит нас к аналогии с другим грехопадением, также находящимся за рамками человеческой истории, — грехопадением Адама. Душевные муки и терзания Д. приобретают символический характер. За ними скрываются характерные для пуританского сознания размышления Г. об участи человечества, беды которого проистекают из его изначальной греховности. И Д., и Эстер отмечены печатью греха, хотя окружающие видят ее лишь на груди женщины.

Грешны, согласно пуританским представлениям, все: и падшие, и праведники, грешны по определению, греховность укоренена в природе человеческой, и лишь признание собственной греховности способно очистить души. Те же, чья жизнь кажется окружающим безупречной, на деле испытывают чудовищное раздвоение, иссушающее их физические и духовные силы: душа этих несчастных устремлена к небесам, но греховность не позволяет ей оторваться от земли.

Поэтому пастор был бы благодарен Эстер, если бы она открыла всему миру его тайну: это погубило бы карьеру Д., но спасло бы его душу. Он и сам пытается поведать прихожанам о своем преступлении, и даже делает это, заявляя прилюдно о своей греховности. Но слушатели, естественно, воспринимают его исповедь лишь как самоуничижение праведника. Совершенное прелюбодеяние предопределяет его последующую жизнь, как грехопадение Адама определяет жизнь его сыновей.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: