Что говорили писатели о чехове

Необычайно близкими оказались Чехов и Левитан и в каких-то сокровенных основах своего мироощущения, и, соответственно, поэтики творчества. Эта близость ясно сказывается в письмах Левитана к Чехову, раскрывающих светлую, доверчивую, но и нервную, легко ранимую, импульсивную натуру художника. Письма эти, иногда весело-ироничные, а иногда исполненные глухой мрачной тоски, позволяют ощутить и важность душевной поддержки Левитана Чеховым, и левитановское восхищение творчеством писателя как пейзажиста — отдельные описания природы у которого он считал верхом совершенства. Правда, впоследствии, в 1892 году, был в истории дружбы Левитана и Чехова эпизод, ненадолго омрачивший их отношения и связанный с чеховским рассказом «Попрыгунья» (другое название — «Великий человек»). С сюжете этого рассказа Чехов использовал некоторые моменты взаимоотношений Левитана, его ученицы Софьи Кувшинниковой и ее мужа, врача Дмитрия Кувшинникова.

Чехов напечатал рассказ, и Левитан нашел в нем обидные намеки на себя, своих близких, возмутился, вспылил, говорят, даже собирался вызвать Чехова на дуэль. А морщился, как от боли, вспоминая всю эту историю. Как мог он так не Дружба с Чеховым освещала всю его жизнь, и никто, как Чехов, не умел так легко и хорошо разбираться в путанице его порою несвязных, буйных мыслей, чувств. Теперь все кончено, казалось Левитану. Все сильнее грызла его тоска по другу. Хотелось иногда забыть обо всем, пойти к Чеховым. Но как на это решиться? Однажды — это было 2 января 1895 года — заехала к Левитану Таня Куперник, молодая писательница. Она собралась ехать в Мелихово к Чеховым и по дороге зашла посмотреть летние этюды Левитана. Когда Левитан узнал, куда она едет, он заговорил о том, как труден ему разрыв с Чеховым, как хотелось бы по-прежнему поехать к нему в Мелихово.

— За чем же дело стало? Раз хочется, так и надо ехать. Поедемте со мной сейчас!
— Как? Сейчас? Так вот и ехать?
— Так вот и ехать!

«Левитан заволновался, зажегся. и вдруг решился. Бросил кисти, вымыл руки, и через несколько часов мы подъезжали к мелиховскому дому, — вспоминала много лет спустя Татьяна Львовна Щепкина-Куперник. И вот мы подъехали к дому. Залаяли собаки на колокольчик, выбежала на крыльцо Мария Павловна, вышел закутанный Антон Павлович, в сумерках вгляделся, кто со мной, — маленькая пауза — и оба кинулись друг к другу, так крепко схватили друг друга за руки — и вдруг заговорили о самых обыкновенных вещах: о дороге, погоде, о Москве. будто ничего не случилось». Друзья вновь обрели друг друга. Крепче, душевнее стала дружба, и Левитан сиял от счастья, когда Чехов, наезжая в Москву, приходил к нему в мастерскую. Так дружба писателя и художника, к их взаимной радости, возобновилась. Чехов подарил живописцу свою книгу с надписью: «Величайшему художнику от величайшего писателя. Милому Левиташе «Остров Сахалин» на случай, если он совершит убийство из ревности и попадет на оный остров. Их самые сердечные отношения сохранились до конца дней художника.»

Дружба с Левитаном, восхищение его работами, видимо, многое дали и Чехову как писателю и мыслителю. Как и Левитан, он готов был «душу отдать за удовольствие поглядеть на теплое вечернее небо, на речки, лужицы, отражающие в себе томный, грустный закат» и особенно любил весну. «Майские сумерки, нежная молодая зелень с тенями, запах сирени, гудение жуков, тишина, тепло — как это ново и необыкновенно, хотя весна повторяется каждый год» (из повести «Моя жизнь»). Подмосковную природу он стал называть левитанистой и писал в одном из писем их общему товарищу — архитектору Федору Шехтелю: «Стыдно сидеть в душной Москве, когда есть Бабкино. Птицы поют, трава пахнет. В природе столько воздуха и экспрессии, что нет сил описать. Каждый сучок кричит и просится, чтобы его написал Левитан». Изучая свеженаписанные работы Левитана, писатель даже говорил, что «вот эта твоя картина более левитанистая, чем предыдущие. » Перекликаются с творчеством Левитана и такие программно важные для Чехова произведения 1880-х годов, как повесть «Степь», рассказы о детях и животных, в которых важнейшую роль играют образы природы и выражены представления писателя о норме, истинно человечном образе мыслей и чувств. «Нужны чистые, поэтические и естественные побуждения, столь же прекрасные, как мир природы. Человек должен быть достоин земли, на которой он живет. Какие красивые деревья и какая, в сущности, должна быть возле них красивая жизнь!» — в подобных утверждениях Чехова, близких к левитановским устремлениям, проявляется нерв, сердце его поэтики.

В 1890 году Левитан представил широкой публике свою знаменитую картину «Тихая обитель», и ее успех по-своему отразился и в творчестве Чехова. В его повести «Три года» есть эпизод, где героиня на художественной выставке рассматривает полюбившуюся ей картину, описание которой являет синтез впечатлений писателя от работ Левитана, в том числе и от Тихой обители: «На первом плане — речка, через нее бревенчатый мостик, на том берегу тропинка, исчезающая в темной траве. А вдали догорает вечерняя заря. И почему-то стало казаться, что эти самые облачка, и лес, и поле, она видела уже давно и много раз, и захотелось ей идти, идти и идти по тропинке, и там, где была вечерняя заря, покоилось отражение чего-то неземного, вечного, океана чистой радости и ни чем не омраченного блаженства. » Соответствие переживаний, воплощенных в левитановских пейзажах, каким-то самым заветным чаяниям современной ему интеллигенции обусловило то, что понятие «пейзажа настроения» и его развитие в отечественном искусстве порой связывают почти исключительно с именем Левитана. Современники оставили немало признаний в том, что Левитан помог им увидеть родную землю. Александр Бенуа вспоминал, что «лишь с появлением картин Левитана» он поверил в красоту, а не в «красоты» русской природы: «. оказалось, что прекрасен холодный свод ее неба, прекрасны ее сумерки, алое зарево закатного солнца и бурые весенние реки, прекрасны все отношения ее особенных красок» Не только в пейзажах Левитана, но и в самой его личности, облике. его манерах люди находили, можно сказать, идеальный образец человеческих достоинств. В зрелые годы Левитан, «превратившийся — по замечанию его первого биографа Соломона Вермеля — из нищего мальчика в изящного джентльмена», воспринимался как «удивительно душевный, простой, задумчиво-добрый» человек, который «поражал всякого своим замечательным лицом и чуткими, вдумчивыми глазами, в которых светилась редкая и до крайности чуткая, поэтическая душа» (Федор Шаляпин). Одним из свидетельств признания особой духовной красоты Левитана стало обретение в нем Поленовым модели для изображения Христа в своей большой историческо-религиозной картине «Мечты». Левитан не был верующим, крещеным христианином и в своем отношении к религии, видимо, был близок самому Чехову, не принимая догм и формальностей ни одного из вероисповеданий, но видя в них (при условии основания «не на букве, а на духе») различные формы искания Солнца Истины. Сам он остро чувствовал и стремился выразить на холсте «божественное нечто, разлитое во всем, но что не всякий видит, что даже и назвать нельзя, так как оно не поддается разуму, анализу, а постигается любовью». Левитан всем существом — психикой, «музыкальным» мышлением был проникнут присущими русской природе ритмами, мелодиями, аккордами. И порой в его пейзажах, их плавной мелодике, задумчивой тихой красоте золота и лазури, ясно ощущается родство с образом высшего смысла мироздания, универсального всеединства, некогда воплощенным Андреем Рублевым в его гениальной иконе, созданной «дабы воззрением на Святую Троицу побеждался страх ненавистной розни мира сего, побеждало начало любви». 1890-е годы — время расцвета мастерства Левитана, его широкого признания и популярности у ценителей искусства. Но жизнь его и в эти годы отнюдь не была безоблачной, лишенной горестей и тягот. Не случайно рядом с пейзажами, утверждавшими красоту русской природы и единящих с ней мыслей и чувств, в его творчестве есть и драматические образы, в которых живет память о несовершенстве действительности. В таких работах ощущается, что Левитан, говоря словами Александра Блока о Чехове, «бродил немало над пропастями русской жизни». В них отразились его размышления о противоречивости человеческого бытия, страдание от столкновений с несправедливостью.

В конце 1890-х годов для Левитана особенно характерным стало обращение к сумеречным пейзажам, изображению спящих деревень, лунных тихих ночей, когда «пустыня внемлет богу, и звезда с звездою говорит» (М.Ю. Лермонтов). В таких работах («Лунная ночь в деревне», 1897, «Восход луны. Деревня», 1898; пейзаж на камине в доме А.П. Чехова в Ялте; «Сумерки. Стога», 1899) он достиг небывалого лаконизма изображения, той его обобщенности, которая позволяет художнику буквально монументализировать дыхание земли. Изображая тающие в лиловом сумраке очертания стогов, березы, призрачно белеющие в сизой мгле и словно излучающие тихий свет, художник делал, казалось бы, простейший деревенский русский мотив выражением медитативного слияния с «божественным нечто, разлитым во всем». Такие работы, позволяющие ощутить высокую этическую основу, философскую глубину взгляда позднего Левитана на мир, сопоставимы с лучшими стихотворениями любимого им всю жизнь Тютчева и, конечно, с образами Чехова, в рассказах конца 1890-х годов часто выражавшего свои сокровенные мысли и чувства через пейзажи, близкие левитановским. Так, в рассказе «Человек в футляре» (1898) пошлости и мелочам обывательского быта противостоит красота, бесконечность природы и вызываемых ею чувств и мыслей: «Когда в лунную ночь видишь широкую сельскую улицу с ее избами, стогами, уснувшими ивами, то на душе становится тихо; в этом своем покое, укрывшись в ночных тенях от трудов, забот и горя, она кротка, печальна, прекрасна, и кажется, что и звезды смотрят на нее ласково и с умилением и что зла уже нет на земле и все благополучно».

Еще более едины чувство красоты ночной природы и высокая «чеховско-левитановская» этика в рассказе «В овраге» (1900), где героини в скорбную минуту все-таки верят, что, «как ни велико зло, все же ночь тиха и прекрасна, и все же в божьем мире правда есть и будет, такая же тихая и прекрасная, и все на земле только ждет, чтобы слиться с правдой, как лунный свет сливается с ночью».

В 1900 году Левитан умер. Чехов потерял близкого друга и родного человека. Примечательно, что несмотря на то, что Чехов, как никто другой, знал Левитана, он так и не оставил о нем никаких воспоминаний. Сергей Дягилев, основатель журнала «Мир искусства», не раз буквально умолял Антона Павловича написать хоть что-нибудь о Левитане, намереваясь опубликовать эти воспоминания в своем журнале к очередной годовщине рождения или смерти художника. Но все было напрасно. Чехов так ничего и не написал. Конечно, не потому, что ему нечего было сказать о «дорогом Левиташе». Возможно, что писатель не хотел раскрывать и выставлять публике то близкое и трогательное, что связывало величайшего писателя и величайшего живописца. А, возможно, Антон Павлович считал, что никто не расскажет о Левитане лучше, чем его произведения.

«Вся жизнь, все творчество Левитана прошли над любимой им страной, над ее природой благотворным дождем, после него над русским пейзажем воссияла чудесная радуга, в ворота которой должны проходить все художники, любящие свою страну, свой народ, свою природу». ( Нисский Г.Г. )

А.П. Чехов: взгляд со стороны, анекдоты, высказывания. Вып. 19

Ворчалка № 685 от 10.11.2012 г.

Как говорил Чехов

«Станиславский, да и другие актёры, вспоминая Чехова, приписывают ему злоупотребление частицей “же”, — “я же”, “вам же”, “сказал же” и т. д. Я этого никогда не замечал за ним; если Чехов и употреблял “же», то в меру».

«С лёгкой руки артистов Художественного театра, по многим воспоминаниям Чехов заговорил удивительным языком, каким он никогда не говорил в действительности: я же. вы же. и т. д.»

Отказ от звания почётного академика

«В газетах было напечатано, что, ввиду привлечения Пешкова к дознанию по ст. 1035, выборы признаются недействительными. При этом было точно указано, что извещение исходит от Академии наук, а так как я почётный академик, то это извещение исходило и от меня. Я поздравил сердечно, и я же признал выборы недействительными, — такое противоречие не укладывается в моём сознании, примирить с ним свою совесть я не мог».

«Я объясняю избрание Горького в почётные академики, писателя не с академическими достоинствами, только ненормальным состоянием умов нашего интеллигентного общества в начале этого [XX] века. Горькому можно было поставить памятник, прославлять его на все лады, но избирать в академики. «

Зинаида Гиппиус о Чехове (с комментариями Бунина)

«Мы жили там уже две недели, когда раз Мережковский, увидев в цветном сумраке Св. Марка сутулую спину высокого старика в коричневой крылатке, сказал:

“А ведь это Суворин! Другой, что с ним — Чехов. Он нас познакомит с Сувориным. Буренину я бы не подал руки, а Суворин, хоть и того же поля ягода, но на вкус иная. Любопытный человек, во всяком случае”».

«Чехова мы оба считали самым талантливым из молодых беллетристов. Мережковский даже недавно написал о нем статью в «Сев[ерном] вестнике». И, однако, меня Чехов мало интересовал. писанья Чехова казались мне какими-то жидкими».

«Чехов, мне, по крайней мере, казался без лет«.

«И при каждой встрече он был тот же, — не старше и не моложе, чем тогда, в Венеции. Впечатление упорное, яркое; оно потом очень помогло мне разобраться в Чехове как человеке и художнике. В нём много черт любопытных, исключительно своеобразных. Но они так тонки, так незаметно уходят в глубину его существа, что схватить и понять нет возможности, если не понять основы его существа. Эта основа – статичность».

«В Чехове был гений неподвижности. Не мёртвого окостенения: нет, он был живой человек и даже редко одарённый. Только все дары ему были отпущены сразу. И один, если это дар, был дар не двигаться во времени».

«О, Господи! До чего можно дописаться!»

«Всякая личность (в философском понятии) — ограниченность. Но у личности в движении — границы волнующиеся, зыбкие, упругие и растяжимые. У Чехова они тверды, раз навсегда определённы. Что внутри есть — то есть; чего нет — того и не будет. Ко всякому движению он относится как к чему-то внешнему и лишь как внешнее его понимает. Для иного понимания надо иметь движение внутри. Да и всё внешнее надо уметь впускать в свой круг и связывать в узлы. Чехов не знал узлов. И был таким, каким был — сразу. Не возрастая — естественно был он чужд “возрасту”. Родился сорокалетним и умер сорокалетним, как бы в собственном зените».

«Нормальный человек и нормальный прекрасный писатель своего момента».

«Да, именно “момента”. Времени у Чехова нет, а “момент” очень есть».

«Боже, до чего некоторые люди лишены непосредственного чувства жизни!
Это Чехов родился сорокалетним? Это у Чехова не было возраста?
Чехов гимназист, Чехов студент и сотрудник юмористических журналов, Чехов врач во второй половине восьмидесятых годов, Чехов в первой половине девяностых годов, в год Сахалина, и затем во второй и, наконец, в начале двадцатого века, да это шесть разных Чеховых!
Взять хотя бы его портреты.
И как Гиппиус ошиблась: у Чехова не только был “момент”, но есть и “время”. До сих пор его читают и перечитывают, как настоящего поэта».

«Слово “нормальный” точно для Чехова придумано. У него и наружность “нормальная”, по нём, по моменту нормальная. Нормальный, провинциальный доктор, с нормальной степенью образования, соответственно жил, соответственно любил, соответственно прекрасному дару своему — писал. Имел тонкую наблюдательность в своём пределе — и грубоватые манеры, что тоже было нормально».

«Грубоватых манер я у Чехова никогда не наблюдал, впрочем, я в ту пору с ним не был знаком, значит, и в этом отношении он изменился».

«Даже болезнь его была какая-то “нормальная”, и никто себе не представит, чтобы Чехов, как Достоевский или князь Мышкин, повалился перед невестой в припадке “священной” эпилепсии, опрокинув дорогую вазу. Или — как Гоголь постился бы десять дней, сжёг “Чайку”, “Вишнёвый сад”, “Трёх сестёр”, и лишь потом умер».

«Но ведь не один Чехов не сжигал своих произведений; Пушкин тоже не сжигал, да и другие писатели вплоть до Гиппиус не сжигали, и винить Чехова за то, что у него не было эпилепсии, психической болезни, более чем странно, говоря мягко. Разве при его состоянии здоровья нормально было предпринимать путешествие на Сахалин? Разве нормально было так легкомысленно относиться к своему кровохарканью, как он относился с 1884 года, а в 1897 году, несмотря на болезнь, поехал в Москву, чтобы повидаться с Л. А. Авиловой.
Гиппиус уверяет, что Чехов “нормально” ухаживал за женщиной, если она ему нравится.
Гиппиус находит, что и женитьба его была нормальна. А я нахожу, что это было медленным самоубийством: жизнь с женой при его болезни — частые разлуки, вечное волнение уже за двоих, — Ольга Леонардовна была два раза при смерти в течение трёх лет брачной жизни, — а его вечное стремление куда-то ехать при его болезни. Даже во время Японской войны на Дальний Восток и не корреспондентом, а врачом!»

«Чехов уже по одной цельности своей, — человек замечательный. Он, конечно, близок и нужен душам, тяготеющим к “норме”, и к статике, но бессловесным. Впрочем, — не знаю, где теперь эти души: жизнь, движение, события всё перевернули, и, Бог знает, что сделали с понятием “нормы”».

«Я уже отмечал, что несмотря на то, что, по мнению Гиппиус, Чехов был человек “момента”, его читают не только “души, тяготеющие к норме”, его читают всякие души, положительно весь мир. Она совершенно не поняла Чехова не только, как писателя, а и как человека. Ей казалось, что Чехову Италия совсем не понравилась, — не буду на этом останавливаться, так как об этом он очень много писал своим родным и друзьям. Видимо, он нарочно при Мережковских был сдержан, говорил пустяки, его раздражали восторги их, особенно “мадам Мережковской”, которая ему, видимо, не нравилась, и она не простила ему его равнодушия не к Италии, а к себе.
И гораздо меньше изменялись на своем пути литературном, и жизненном Мережковские, чем Чехов, это у них не было “возраста”, это они родились почти такими же, как и умерли!»

Чехов Антон Павлович

«Назовите мне хоть одного корифея нашей литературы,
который стал бы известен раньше, чем не прошла по земле слава,
что он убит на дуэли, сошёл с ума, пошёл в ссылку, не чисто играет в карты!»

Русский врач (по образованию), писатель и драматург. Родился в Таганроге. Дед писателя Егор Михайлович Чехов в 1841 году выкупил из крепостных себя, жену и троих сыновей…

А.П. Чехов, работая врачом, публиковал в юмористических изданиях, по собственному наименованию, «мелочишки» под псевдонимами: «Антоша Чехонте», «Брат моего брата», «Врач без пациентов», «Прозаический поэт», «Человек без селезёнки» и т.п. В 1886 году А.П. Чехов, получил письмо от литератора Д.В. Григоровича, с упрёком, что растрачивает свой талант на «мелочишки»: «Голодайте лучше, как мы в своё время голодали, поберегите Ваши впечатления для труда обдуманного […] Один такой труд будет во сто раз выше оценен сотни прекрасных рассказов, разбросанных в разное время по газетам…» Вероятно, это письмо, так или иначе, повлияло на дальнейшее творчество А.П. Чехова и он перешёл к более серьёзным произведениям.

В 1892 году, уже будучи известным писателем, А.П. Чехов купил запущенную усадьбу в селе Мелихове (под Серпуховым). Во время холерной эпидемии он работал здесь земским врачом, обслуживал 25 деревень. Открыл на свои средства в Мелихове: медицинский пункт, построил 3 школы для крестьянских детей, колокольню и пожарный сарай, участвовал в прокладке шоссейной дороги, добился открытия почты и телеграфа на железнодорожной станции, организовал посадку тысячи вишнёвых деревьев для засева голых лесных участков. Примерно в это же время он принял участие в создании общественной библиотеки в родном Таганроге, куда пожертвовал более 2000 книг, а впоследствии постоянно отсылал в библиотеку закупаемые им книги…

«Я верую в отдельных людей, я вижу спасение в отдельных личностях, разбросанных по всей России там и сям, — интеллигенты или мужики, — в них сила, хотя их и мало. Несть праведен пророк в отечестве своём; и отдельные личности, о которых я говорю, играют незаметную роль в обществе, они не доминируют, но работа их видна; что бы там ни было, наука всё подвигается вперёд и вперёд, общественное самосознание нарастает, нравственные вопросы начинают приобретать беспокойный характер и т. д. и т. д. — и всё это делается помимо прокуроров, инженеров, гувернёров, помимо интеллигенции en masse (в целом – Прим. И.Л. Викентьева) и несмотря ни на что».

Письмо А. Чехова — И. Орлову, 1899 г./ Чехов А.П., Полное собрание сочинений в 30-ти томах, Том 8, М., «Наука», 1980 г., с.101.

Интересно, что «Один из героев Чехова говорит: «Веровать в бога нетрудно. В него веровали и инквизиторы, и Бирон, и Аракчеев. Нет. Вы в человека уверуйте!» (слова, которые оказались выброшенными не только редактором «Русских ведомостей» в 1894 году, но почему-то и в издании 1956 г.). В чеховскую эпоху, начавшуюся с мрачных восьмидесятых годов, непросто было «уверовать» в человека, как, впрочем, уже трудно было верить и в бога. Однако слово героя, разумеется, не вмещает в себя всей полноты смыслов «слова» авторского. Одной «веры» в человека Чехову было мало, ему необходимо доподлинное знание, постижение всей сложности человека — без иллюзий, без «идолопоклонства».
Именно об этом — «Рассказ старшего садовника», из которого взяты приведённые выше слова».

Колобаева Л.А., Концепция личности в русской литературе рубежа XIX-XX веков, Изд-во МГУ, 1990 г., с. 37.

А.П. Чехов «… действительно радовался от всего сердца всякому таланту, и не мог не радоваться: слово «бездарность» было, кажется, наивысшей бранью в его устах. К своим же успехам и неуспехам он относился так, как мог относиться только он один».

Бунин И.А. , О Чехове / Собрание сочинений в 9-ти томах, Том 9, М., «Издательство художественная литература», 1967 г., с. 185-186.

А.П. Чехов написал около 900 произведений: рассказов, пьес.

Что говорили писатели о чехове

Антон Павлович Чехов родился 17 (29) января 1860 года в Таганроге в семье купца третьей гильдии. Отец и дед его были крепостными села Ольховатка Воронежской губернии. Дед Чехова Егор Михайлович ценой напряженного труда скопил три с половиной тысячи рублей и к 1841 году выкупил всю семью из крепостного состояния. А отец, Павел Егорович, будучи уже свободным человеком, выбился в люди и завел в Таганроге собственное торговое дело, небольшой магазин по торговле «колониальными товарами». Но он больше всего увлекался церковным пением, даже руководил церковным хором, играл на скрипке, неплохо писал красками. До сих пор еще сохранилось несколько икон, которые он написал собственноручно.

Природные способности Павла Чехова передались и его пятерым детям: Александр и Антон стали писателями, Николай — художником и карикатуристом, Мария — педагогом, а Михаил Чехов — артистом мирового уровня (вспомним хотя бы фильм «Сестра его дворецкого», где он блестяще сыграл с Диной Дурбин).

Однако в семейной жизни и особенно в коммерческих делах Павел Чехов был менее удачлив. Вопреки настояниям жены, он отдал сыновей в приходскую Цареконстантиновскую школу, откуда детей вскоре пришлось забрать, поскольку никаких знаний они не приобрели. Правда, Антон не блистал и в гимназии, где восьмилетний курс прошел за десять лет, задерживаясь в третьем и пятом классах по два года. Но дело было не в нерадивости. Ему просто некогда было учиться. Мальчик был страшно занят в церковном хоре и отцовской лавке.

И все же не будь в жизни Чехова церковного хора и спевок — не было бы и его изумительных рассказов «Художество», «Святой ночью», «Студент» и «Архиерей» с удивительной красотой простых верующих душ, с проникновенным знанием церковных служб, древнерусской речи. Да и утомительное сидение в лавке не прошло для Чехова бесследно: оно дало ему, по словам И.А.Бунина, «раннее знание людей, сделало его взрослей, так как лавка отца была клубом таганрогских обывателей, окрестных мужиков и афонских монахов».

В 1876 году Павел Егорович вынужден был признать себя несостоятельным должником и бежать в Москву, куда вскоре перебралась и остальная семья. Антон был вынужден выполнять долговые обязательства отца, продавая оставшиеся вещи, и одновременно зарабатывать на жизнь репетиторством.

Тяжелые впечатления детства и юности найдут позже отражение в рассказах Чехова о детях. Вспомним хотя бы такие его рассказы, как «Ванька», «Спать хочется». Есть у него также своеобразная серия рассказов об учителях — «Человек в футляре», «Крыжовник», «О первой любви».

Ранние литературные опыты Чехова связаны с рукописным юмористическим ученическим журналом «Заика» и письмами к родным, где он проявил себя как профессиональный критик, ярко и образно рассказывая о прочитанном и увиденном.
Однако свое будущее Антон Павлович решил посвятить медицине. В 1879 году, по окончании гимназии, он получил небольшую стипендию и перебрался к семье в Москву, где и поступил на медицинский факультет Московского университета. Однако денег на жизнь не хватало, и Чехов начинает активно сотрудничать в журналах: пишет небольшие рассказы и посылает их в различные издания. В 1880 году в журнале «Стрекоза» появляются первые публикации его юмористических рассказов. Он публикует свои юморески под самыми разными, смешными псевдонимами: Балдастов, Брат моего брата, Человек без селезенки, Антонсон, Антоша Чехонте.

Литературные заработки Антона часто оказываются единственным подспорьем в семье, где он вскоре становится главой большого клана. Поэтому не все написанные им вещи одинаково равнозначны в художественном отношении. Он пишет разные по жанру произведения: начинает с пародий, от которых переходит к юмористическим очеркам и сценкам.

Печатается Чехов тоже в различных изданиях, где принимают его рассказы, но все же отдает предпочтение журналу «Осколки», где для него был создан специальный отдел под названием «Осколки московской жизни». Некоторые его рассказы тех лет получили очень хорошие отзывы, и среди них — «Анюта», «Аптекарша», «Муж». В 1884 году выходит первый сборник рассказов Антона Павловича Чехова, благосклонно встреченный критикой, — «Сказки Мельпомены», в который вошли шесть рассказов из жизни людей театра.

1884 год оказался необычайно удачным для Чехова. Заканчивая университет, он уже был автором таких великолепных произведений, как «Хирургия», «Хамелеон», «Жалобная книга», «Смерть чиновника», «Толстый и тонкий», которые впоследствии будут считаться программными в его творчестве. Все они выросли из небольших историй, анекдотов, забавных сценок и по своей сути превратились в сатирическое обличение современной Чехову действительности.

Получив диплом врача, Чехов устраивается на работу в Подмосковье и даже пробует писать диссертацию на тему «Врачебное дело в России». Он тщательно изучает материалы по народной медицине, русские летописи. Труд остался незаконченным, но многое дал Чехову-писателю.

В своей литературной деятельности Антон Павлович не забывал о том, что он врач. Доктора становятся главными героями многих его произведений, да и психологию своих персонажей он описывает с чисто медицинской тщательностью. Даже незнакомым с биографией Чехова читателям будет понятно, что писатель, создавший такие произведения, как «Палата № 6», «Случай из практики», «Скучная история», «Припадок», — врач по профессии.

Медицинская практика, несомненно, расширила и жизненный опыт писателя: ведь к нему шли люди не только с разными заболеваниями, но и с разными судьбами. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в чеховских произведениях встречаются люди самых разных характеров и социальных кругов. Правда, критики часто ставили в вину Чехову то обстоятельство, что в своих рассказах он изображает мрачный и неприглядный мир, в котором нет места «живому человеку», как будто этот мир видится глазами больного. Однако писатель по своей натуре был веселым и жизнерадостным человеком. Он был привязан к своей семье, любил сестру и братьев, в его жизни бывали и любовные увлечения.

Антон Павлович с годами и с опытом становился более требовательным к себе. Теперь он не стремится к тому, чтобы сразу опубликовать свое произведение, и подолгу работает над каждым новым рассказом. Постепенно у писателя появляются идеи более крупных произведений, и он начинает писать повести — «Степь», «Мужики», «В овраге», «Моя жизнь».

На исходе 80-х годов Чехов испытывает неудовлетворенность собственными «малыми делами» — медицинской практикой в провинции, строительством школ и библиотек. А после смерти брата он ощущает внутреннюю опустошенность. Ему начинает казаться, что он остановился в своем развитии и не видит никаких дальнейших перспектив. Под впечатлением этих пессимистических настроений Чехов решает отправиться на Сахалин, чтобы в путешествии набраться новых впечатлений.

В апреле 1890 года писатель через Казань, Пермь, Тюмень и Томск отправился к берегам Тихого океана. Уже больной чахоткой, в весеннюю распутицу он проехал на лошадях четыре с половиной тысячи верст и лишь в конце июля прибыл на Сахалин. То, что он увидел по пути на Сахалин и на самом острове, потрясло его. Существование обитающих там людей даже трудно было назвать жизнью. Никогда прежде писателю еще не приходилось встречаться с такой беспросветной нуждой, дикостью и полнейшим произволом властей. Все эти свои впечатления Чехов передал в книгах «Из Сибири» и «Остров Сахалин». После их выхода министерство юстиции командировало в Сибирь ученого-криминалиста Дриля и специалиста по тюрьмам Саломона, которые подтвердили все то, о чем писал Чехов.

Сразу же после поездки на Сахалин Чехов совершает большое заграничное путешествие. Он посещает Европу, а затем отправляется в Гонконг, Сингапур. Возможно, контрастность впечатлений помогла писателю еще глубже прочувствовать проблемы острова Сахалин и России в целом.

Вскоре после поездки, в 1892 году, Чехов перестал заниматься врачебной практикой и купил имение Мелихово под Москвой. Попечитель сельского училища, он на свои средства построил школу, помогал голодающим. Во время эпидемии холеры писатель работал как участковый санитарный врач. Правда, он отказался от любого вознаграждения за этот свой труд, чтобы не связывать себя какими-либо обязательствами. Очевидно, он никак не мог забыть времена своей врачебной практики, когда количество больных в сезон доходило у врача Чехова до тысячи.

Теперь Антон Павлович Чехов уже всероссийски признанный писатель; один за другим выходят сборники его рассказов — «Невинные рассказы», «В сумерках». В 1888 году он становится лауреатом Пушкинской премии, а в 1900 году — почетным академиком. Это звание писатель получил одновременно с Л.Н.Толстым. Правда, вскоре Чехов выходит из академии вместе с В.Г.Короленко в знак протеста, когда туда по распоряжению Николая II отказались принять М.Горького.

Новый этап в творчестве Чехова связан с его занятиями драматургией. Вначале он переделывает некоторые свои рассказы в пьесы, однако они имели не очень большой успех, как это случилось с его пьесой «Иванов». Настоящим провалом стала и постановка первой оригинальной пьесы Чехова «Чайка». Только Московский Художественный театр, оценивший простоту, естественность и внутренний подтекст пьесы, смог воплотить авторскую концепцию. С тех пор «Чайка» стала символом театра, а Чехов — его постоянным автором. Две последующие пьесы — «Дядя Ваня» (переделанная из водевиля «Леший») и «Вишневый сад» (1904 г.) — были восторженно встречены зрителями и критикой. Вскоре они были переведены и на иностранные языки. Бернард Шоу, например, сказал, что после прочтения пьес Чехова ему хотелось уничтожить все им написанное.

В 1901 году Антон Павлович женился на актрисе Московского Художественного театра Ольге Книппер, однако насладиться своим творческим успехом и семейным счастьем ему было не суждено. В связи с обострением туберкулеза состояние его здоровья резко ухудшилось. По совету врачей он отправился на лечение в курортный немецкий городок Баденвейлер. Здесь 2 (15) июля 1904 года Антон Павлович Чехов скоропостижно скончался.

В истории мировой культуры Антон Павлович Чехов остался как мастер короткого рассказа и нового типа пьесы — трагикомедии. Его умение найти точную художественную деталь, талант отражения тончайших душевных переживаний героев снискали ему известность во многих странах мира.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: