Читать книгу сибирское лихолетье федора достоевского

ы видите перед собой первую «Булгаковскую энциклопедию» в электронном варианте. Она посвящена вам, поклонникам творчества самого загадочного русского писателя двадцатого века, всем тем, благодаря кому память о Булгакове не умирает.

Наша энциклопедия, несмотря на такое название, — неакадемична, но популярна. Нашей целью было собрать в ней наиболее интересные сведения о жизни и творчестве Булгакова.

В «БЭ» вы найдете разгадки многих тайн булгаковской биографии и произведений, узнаете о прототипах полюбившихся персонажей, прочтете замысловатые шифры «Мастера и Маргариты», «Белой гвардии», «Собачьего сердца», «Роковых яиц», «Бега». Здесь разрушаются мифы, созданные вокруг имени Булгакова, и исследуются мифы, сотворенные самим писателем.

«БЭ» — интеллектуальное и увлекательное чтение в Интернет. В ней мировая демонология соседствует с историей христианства, родные и близкие Булгакова — с великими философами и писателями, булгаковская Москва — с таинственным Ершалаимом.

Михаил Афанасьевич Булгаков вошел в мировую литературу прежде всего как автор романа «Мастер и Маргарита», который многие вдумчивые читатели считают лучшим романом двадцатого столетия. Поэтому отдельные статьи посвящены придуманным зданиям романа, вроде Дома Грибоедова, и нескольким десяткам основных персонажей.

Сибирь — общее историческое пространство

У истории Польши и России есть много общих, хотя и трагических страниц. Греки говорили, что независимо от наших намерений и дел никто не может избежать предначертаний судьбы. А судьбы поляков и русских трагически переплетались. Пространством общей трагедии была Сибирь. Там автор ‘Записок из мертвого дома’ мог встретиться с автором ‘Сибирского лихолетья’. Федора Достоевского никому представлять не надо; Шимон Токаржевский [Токажевский] был личностью, чьей биографии хватило бы на несколько захватывающих киносценариев.

Он происходил из патриотической польской семьи, о которой писал так: ‘Дед мой, Барский конфедерат из рода Токаржевских-Карашевичей, герб ‘Труба’, из окрестностей Гродно, после первого раздела Польши переселился в Люблинскую землю’. Шимон Токаржевский участвовал в заговоре ксендза Стегенного; чувствуя опасность, бежал за границу, там был арестован австрийцами и просидел два года во львовской тюрьме. В 1846 г. его выдали русским властям, после чего он был заключен в Варшавскую (Александровскую) цитадель, а спустя два года приговорен к тысяче шпицрутенов и десяти годам каторги. В ‘чертовой бричке’ (конной предшественнице столыпинских вагонов) его перевезли в крепость Модлин, где приговор был приведен в исполнение — правда, смягченный ‘всего лишь’ до пятисот шпицрутенов. Власти беспокоились о том, чтобы каторжник, во-первых, дошел до места ссылки, а во-вторых, пройдя пешком, в кандалах несколько тысяч километров, еще был пригоден к работе..

Путь в Омск длился год. Там, в общем каземате, польские ссыльные встретились с русскими каторжниками — Сергеем Дуровым и Федором Достоевским. Каким бы странным это ни показалось (а может, это как раз естественно?), на этом островке, окруженном морем простолюдинов-уголовников, шли бурные ‘споры славян между собою’. По свидетельству автора ‘Семи лет каторги’, Достоевский говорил, что ‘если бы узнал, что в его жилах течет хоть одна капля польской крови, то тотчас бы велел ее выпустить’. Это был большой комплекс великого писателя, который отдавал себе отчет как в своих польских (литовских, по его мнению) корнях, так и в противоречии между интересами Польши и России. Другим комплексом было благородное происхождение. ‘Каким образом принимал участие в демократическом движении он, гордец из гордецов, притом гордящийся по той причине, что принадлежит к привилегированной касте? Каким образом этот человек мог жаждать свободы людей, он, который признавал только одну касту и только за одной кастой, а именно аристократией, признавал право руководить народом во всем и всегда?’. В России было два пути в дворянское сословие. С одной стороны, можно было продвинуться по службе так, чтобы получить соответствующий ранг (один из 14-ти установленных Петром I), причем это могла быть не только военная, но и гражданская или придворная служба (например, фрейлина имела ранг, соответствовавший званию майора). С другой стороны, титул можно было унаследовать — лучше всего, чтобы семья носила его испокон веков. Это был случай noblesse oblige — того самого благородного происхождения, которое обязывает. Автор ‘Бесов’ был дворянином, потому что его отец, военный врач, получил ранг, соответствовавший его должности. Попытки доказать благородство своего происхождения с помощью генеалогии привели бы Достоевского к польским корням, к той самой польской крови, которую он хотел выпустить. Должно быть, это страшно его раздражало.

Здесь следует отметить существенную разницу между количеством и качеством дворянства в Польше и России. В империи обязанностью дворян была служба самодержавному престолу, а сами они составляли (в начале ХХ века, несмотря на многочисленные случаи приема в сословие) 1,5% населения. В Польше шляхта не только контролировала, но и формировала власть. Ее численность была в десять раз больше, чем в России, — такого не было больше нигде в Европе. Чувству послушания противостоял дух анархии.

В области международной политики Достоевский и Токаржевский тоже сильно рознились. Федор Михайлович считал, что Константинополь и вся европейская часть Османской империи должны принадлежать России. Токаржевский вспоминает, что автор ‘Преступления и наказания’ написал (и декламировал товарищам по несчастью) оду на вступление победоносной русской армии в Константинополь (это произошло за несколько лет до начала Крымской войны). Я не специалист по творчеству Достоевского и не знаю, какова была дальнейшая судьба этого произведения. Мне известно лишь, что в написанном более двадцати лет спустя ‘Дневнике писателя’ этому вопросу уделено немало места. Очень жаль, что этот важный литературный и политический документ более чем столетней давности до сих пор не переведен на польский.

Если уж мы коснулись издательской темы, хотелось бы обратить внимание на два неудобства. Первое из них заключается в том, что примечания в этой насчитывающей почти тысячу страниц книге помещены не внизу страницы и даже не в конце отдельных частей, а в самом конце. Из-за этого приходится перелистывать весь том, зачастую теряя при этом нить повествования. Второе неудобство связано с переводом. Очень жаль, что в русском переводе нельзя передать многочисленные русизмы, которые так украшают язык воспоминаний автора ‘Семи лет каторги’ (так называется первая часть воспоминаний Шимона Токаржевского, описывающая начало его злоключений).

Благодаря амнистии в честь восшествия на престол Александра II Токаржевский был освобожден и в 1857 г. вернулся в Польшу. Здесь он стал сапожных дел мастером, чтобы вести патриотическую агитацию среди ремесленной молодежи. Не знаю, какие он шил башмаки, но агитация была такой успешной, что в 1862 г. его вновь арестовали. После его смерти в 1890 г. старшина варшавского сапожного цеха Станислав Хишпанский обратился в магистрат с просьбой выдать ему цеховое знамя, под которым сапожный цех намеревался выступить на похоронах своего товарища Шимона Токаржевского. В выдаче знамени сапожникам было отказано, зато своеобразные почести покойному воздали полицейские власти. На углах улиц, по которым похоронная процессия шла из церкви св. Антония на Повонзковское кладбище, стояли конные жандармы, а за гробом рядом с вдовой шагал полицмейстер в сопровождении околоточных. Видимо служба безопасности Привислянского края не без оснований сочла, что сапожное дело не было главным занятием автора книги ‘Тернистым путем’ (так называются его воспоминания о 1862-1883 годах).

В эти годы он вновь стал гостем Варшавской цитадели, а также посетил каторгу в Кадае близ Нерчинска. Побывал он и на каторге в Александровске-на-Амуре, был в ссылке в Галиче, жил не по своей воле в Иркутске, по принуждению поселился в Кострове. Одним словом, в качестве каторжника, а затем ссыльного он изъездил всю Сибирь от Урала до Благовещенска. Освободился он благодаря следующей амнистии и коронации — на этот раз Александра III. В Варшаву Токаржевский вернулся в 1883 году. Там он женился на Халине Лещинской, дочери своего товарища по цитадели, и с ее помощью начал записывать воспоминания о своей яркой и нелегкой жизни. В канон этих воспоминаний, помимо уже упоминавшихся ‘Семи лет каторги’ и ‘Тернистым путем’, входят книги ‘Среди умерших для общества’, ‘Каторжники’, ‘В 1863 году’, ‘В скитаниях’, ‘Побег’ и ‘Без паспорта’. Все они входят в русское издание ‘Сибирского лихолетья’.

Я разрываюсь между чувствами зависти и стыда. Почему с 2007 г. у русских читателей есть доступ к наследию автора ‘Семи лет каторги’, в то время как в польских библиотеках этой изданной сто лет назад и уже не переиздававшейся книги либо нет, либо она считается ценным старинным изданием и не выдается на руки. В том же 2007 году в журнале ‘Sarmatian Review’ был опубликован английский перевод отрывка из книги ‘Среди умерших для общества’. Видимо, скоро изучение истории нашей страны будет требовать от нас, поляков, помимо всего прочего, знания языков.

Терзаемый завистью и пристыженный, я осознал, что кроме печатных источников существуют и другие. Поэтому я отправился в музей Десятого корпуса Варшавской цитадели, идя по уже давно остывшим следам героя моей статьи. Можно постоять перед дверью его камеры — она закрыта и пуста, но через глазок можно взглянуть на окружавший его мир. В одной из витрин я нашел ‘Страницу из списка осужденных Постоянной следственной комиссией’. Под номером 12.55 значится ‘Семен Токаржевский’. Этажом выше я увидел зал заседаний этой комиссии. Накрытый зеленым сукном стол, за ним три кресла: среднее мягкое, боковые — с плетеными сиденьями. Сверху двуглавый орел, а справа — огромный портрет Его Императорского Величества. Слева печь — единственная, в которой есть дверца; арестантские печи топились со стороны коридора. Перед столом жесткий деревянный стул с пюпитром, на котором обвиняемый читал и подписывал приговоры.

Над ‘страницей из списка’ висит портрет автора воспоминаний, написанный непосредственно перед этапом. На нем у Токаржевского по-арестантски обрита половина головы. Так брили всех отправляемых на каторгу осужденных. Уголовных преступников дополнительно метили, татуируя им на правой щеке букву ‘К’, на лбу ‘А’, а на левой щеке — ‘Т’. КАТ — каторжник. Буквы накалывались смоченным в порохе штампом. На спину арестантам нашивали ромб (‘бубновый туз’), на котором писали буквы, обозначавшие губернию, куда они шли. Одно дело читать об этом, другое — увидеть своими глазами. А еще можно посмотреть насчитывающий 125 картин и эскизов цикл ‘Сибирский дневник’ Александра Сохачевского. Сохачевский, сын шамеса, бросил раввинскую школу ради учебы у Юзефа Зиммлера в варшавской Академии художеств. От кисти и палитры его оторвала подпольная деятельность, восстание и — в результате — ссылка. После возвращения, в 1885-1889 гг., Сохачевский продолжил учебу в Мюнхене. За свою главную картину ‘Прощание с Европой’ он получил золотую медаль Мюнхенской академии. На этом огромном полотне, представляющем собой групповой портрет ссыльных он, по примеру Веласкеса, увековечил и себя. Если вы хотите знать, как выглядел путь в Сибирь, то, кроме чтения ‘Записок из мертвого дома’ и ‘Семи лет каторги’, вы должны посмотреть картины Сохачевского. Отсюда предложение издать альбом этого художника как в Польше, так и в России — чтобы больше узнать об общем историческом и культурном пространстве, имя которому Сибирь.

Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.

Мертвый дом: польский взгляд

Шимон Токаржевский. Сибирское лихолетье/ Пер. с польского М.Кушниковой. – Кемерово: Кузбассвузиздат, 2007. – 980 с.

Книга представляет собой перевод восьми книг польского политического и общественного деятеля Шимона Токаржевского (1821–1891), объединенных в одном большом томе. «Сибирское лихолетье» в заглавии книги появилось не случайно: Шимон Токаржевский половину сознательной жизни провел на каторге и поселении именно в Сибири. В его воспоминаниях упомянуты Тобольск, Омск, Тара, Иркутск, Благовещенск и множество других городов. Известен он и тем, что отбывал каторгу в Омске вместе с Федором Достоевским.

Творческая судьба Токаржевского была непростой. При жизни его книги не публиковались, их польский вариант увидел свет только в 1907–1918 годы. Выход его книг в Польше в начале XX века произвел сенсацию. Появилось множество газетных и журнальных откликов. Артур Оппман в «Иллюстрированном еженедельнике» писал: «Воспоминания Шимона Токаржевского – это книга, написанная кровью и слезами, в которой мы чувствуем ужас тюремных камер, слышим звон и бряцание кандалов┘ Вся книга проникнута отпечатком совершенной правды. Трудно найти нужные слова, чтобы достаточно восхищенно пригласить читателя к ознакомлению с литературой такого типа».

В России книги Токаржевского полностью никогда не переводились. Не очень удачная попытка перевода двух глав наследия Токаржевского была предпринята семь десятилетий назад В.Б.Арендтом. О качестве означенного перевода красноречиво свидетельствует тот факт, что эффектно поданная Токаржевским история о покушении в Омском остроге на его жизнь вдруг превратилась в переложении Арендта в покушение┘ на Федора Достоевского. И эта легенда, пущенная в ход переводчиком, неверно понявшим текст Токаржевского, вошла в научный оборот и даже упоминается в первом томе академической «Летописи жизни и творчества Ф.М.Достоевского».

Книги Токаржевского поражают колоритным литературным слогом, несмотря на трагичность сюжета, проникнутого порой легким юношеским юмором. Закованный в кандалы каторжанин – экзальтированный юноша, выросший в высококультурной среде: он владеет французским, итальянским и немецким языками и конечно же латынью – ведь он глубоко верующий католик, слушающий мессы на латыни.

Токаржевский исколесил всю Сибирь от Урала до Приамурского края и красочно, сочно, местами идиллически описывает увиденные города, поразившую его незнакомую и изумительную природу, быт и нравы многих народов в Сибири. Не без иронии, но без всякого зла пишет он о повадках сибирского купечества, достоверно передает быт, нравы и страдания заключенных, а также подвиг многих польских женщин, которые после польских восстаний последовали за своими мужьями и пребывали в Сибири долгие годы, повторяя скорбный путь декабристов.

Ряд глав наследия Токаржевского обсуждается ныне в дискуссионном ключе. В частности, это касается фигуры Федора Достоевского, с которым Токаржевский был знаком. Ряд параллельных мест между «Записками из Мертвого дома» Достоевского и сочинениями Токаржевского дает основание некоторым исследователям, и не только польским, поставить вопрос о заимствованиях текста. Но кто у кого «заимствовал»: классик у Токаржевского, или наоборот?

Токаржевский живо интересуется и истоками противоречивости характера Достоевского. Он просто не принимает взрывную манеру Достоевского вести политические дискуссии и отчасти пытается объяснить это его болезнью. Кстати, Токаржевский утверждал, что Достоевского лечили меркурием (ртутью), а ведь известно, что именно такое средство использовали в XIX веке против сифилиса.

Вспышка интереса к биографии Токаржевского и его литературному наследию наблюдается сейчас одновременно в Польше, Румынии, Америке и Сибири. Исследователи заняты детальным, обстоятельным сравниванием текстов двух «потерпевших» в 40-е годы XIX века: русского Достоевского и поляка Токаржевского, о чем более подробно – в предисловии к «Сибирскому лихолетью»┘

Что читают в «Шишковке»?

19:10, 11 января 2017г, Общество 1294

Алтайская краевая библиотека имени Шишкова составила любопытный рейтинг самых читаемых книг в 2016 году.

Сотрудники главной библиотеки края проанализировали, какие издания чаще всего берут читатели. Отметим, что подобный рейтинг читательских интересов библиотека составляет уже второй год подряд.

Впервые список самых востребованных изданий «Шишковка» представила по итогам 2015 года. Тогда в рейтинг читательского интереса вошли «Над кукушкиным гнездом» Кена Кизи, «Над пропастью во ржи» Джерома Дэвида Сэлинджера, «1984» Джорджа Оруэлла, «451 градус по Фаренгейту» Рэя Брэдбери, «Триумфальная арка» Эриха Марии Ремарка, «Лавр» Евгения Водолазкина, «Преступление и наказание» Федора Достоевского, «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына, «К нам едет Пересвет» Захара Прилепина и «Оборванные нити» Александры Марининой. В списке, сформированном по итогам 2016 года, подтвердили свою актуальность Евгений Водолазкин и Захар Прилепин, правда, второй вошел в свежий рейтинг уже с другим произведением. А в остальном хит-лист изменился основательно. Так, если в 2015-м читатели часто отдавали предпочтение классике, то в 2016-м почти полностью переключились на современную прозу. В топ самых читаемых книг вошли «Женщины Лазаря» Марины Степновой, «Зулейха открывает глаза» Гузель Яхиной, «Обитель» Захара Прилепина, «Шантарам» Робертса Грегори Дэвида, «Инферно» Дэна Брауна, «Русская канарейка» Дины Рубиной, «Лестница Якова» Людмилы Улицкой, «Игра престолов» Джорджа Мартина, «Щегол» Донны Тартт, «Планета Вода» Бориса Акунина, «Письмовник» Михаила Шишкина, «Тетя Мотя» Майи Кучерской, «Исчезнувшая» Гиллиана Флинна, «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд, «Цветы для Элджернона» Дэниела Киза, «Дом, в котором…» Мариам Петросян, «Виноваты звезды» Джона Грина, «Таинственная страсть» Василия Аксенова, «Покорность» Мишеля Уэльбека.

Также специалисты краевой библиотеки составили рейтинг самой читаемой краеведческой литературы. В него вошли «Первые крестьяне на Алтае», Булыгин Ю.С. (Барнаул, 1974); «Энциклопедия Алтайского края» в 2 томах (Барнаул, 1997); Энциклопедия «Барнаул» (Барнаул, 2000); «Названия улиц г. Барнаула: историко-лингвистическое описание» (Барнаул, 2004); «Архитектура Алтая XVIII-XX вв.», Степанская Т.М. (Барнаул, 2006).

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: