Черты волшебной сказки в повести Вий

. Ведуны с ворожеями
Чаруют злаки на полях,
И ведьмы тешатся с чертями
В дорожных снеговых столбах.

Александр Блок

Праздники и связанные с ним поверья.
в рассказах Н.В. Гоголя выводят жизнь
из её обычной колеи и делают невозможное
возможным. в них существеннейшую роль
играет. чертовщина.

М.М. Бахтин

Обращаясь к изучению повести Н.В. Гоголя «Ночь перед Рождеством» из цикла «Вечера на хуторе близ Диканьки», ученики анализируют несколько проблем этого произведения, в том числе и такую, как «Фантастика и реальность». Можно предложить ученикам выделить один из аспектов этой проблемы — «Фольклорные персонажи в повести». Этот вопрос предполагает не только детальное знание конкретного художественного текста, но и знакомство с произведениями устного народного творчества: сказками, мифами, легендами, знание героев фольклора, умение провести сравнительный анализ различных персонажей повести «Ночь перед Рождеством», а также литературных героев и героев устного народного творчества, владение литературоведческой терминологией. Таким образом, для раскрытия обозначенного аспекта проблемы необходима поисково-исследовательская деятельность, развивающая самостоятельность мышления, логику, речевую культуру школьников.

У рок по теме «Фольклорные персонажи в произведении “Ночь перед Рождеством”» можно провести в форме семинара, для которого ученикам следует предварительно дать задания разного уровня (в зависимости от их способностей и интересов). Так, слабым учащимся можно предложить подобрать из текста повести эпизоды, которые характеризуют персонажей, объединённых общим понятием “чертовщина”. Это начало повести, где ведьма, вылетев из печной трубы на метле (легко узнаваемый признак нечистой силы), собирает в рукав звёзды, а чёрт крадёт с неба месяц, чтобы они не могли “посветить добрым людям и всему миру”, собиравшимся в последнюю ночь перед Рождеством “колядовать и славить Христа”. Позднее мы встречаемся с ведьмой (её зовут Солоха, и она родная мать набожного кузнеца Вакулы) в её доме, когда к ней один за другим идут в гости и чёрт, и дьяк Осип Никифорович, и “козак Корний Чуб”, которых женщина “умела… причаровать к себе”. Чёрта же позднее влюблённый в Оксану Вакула случайно обнаруживает в мешке у себя за плечами, когда, получив от возлюбленной невыполнимое для простого человека задание — достать “черевички, которые носит царица”, решается на отчаянный шаг: сначала идёт за помощью к Пузатому Пацюку, знающему “всех чертей”, а затем и вовсе верхом на чёрте отправляется в Петербург ко двору её величества за подарком для капризной красавицы.

Для сильных учащихся можно предложить два варианта заданий. Они, во-первых, могут вспомнить народные сказки, предания, где действует “нечистая сила” (так, в волшебных сказках встречаются и постоянные персонажи: Баба-яга, Кощей Бессмертный, Змей Горыныч, и герои отдельных фольклорных произведений, например, коварная волшебница-мачеха из сказки «Крошечка-Хаврошечка», “Верлиока злой-презлой”, который “всем грозит бедой”, или недобрый Морской царь из сказки «Морской царь и Елена Премудрая»), и сравнить сказочных героев с гоголевскими персонажами. Во-вторых, ученики, любящие читать и знающие творчество Н.В. Гоголя более глубоко, чем того требует программа, могут рассказать одноклассникам о “нечистой силе”, встречающейся в других произведениях писателя, например, о коварной красавице, ведьме-мачехе, по вине которой утопилась и стала русалкой юная дочь сотника («Майская ночь, или Утопленница»); о великом грешнике, страшном убийце-колдуне, за которого даже святой схимник не может молиться, потому что буквы молитвы в священной книге наливаются кровью — столь велики его злодеяния («Страшная месть»); о бесовском отродье Басаврюке, от чудовищных дел которого “дрожь проходит по телу и волосы ерошатся на голове” («Вечер накануне Ивана Купалы»); наконец, о целом сонме “чертовщины”, от ведьмы-панночки до Вия, чей ужасающий взгляд из-под длинных век убивает философа Хому Брута («Вий»). Кстати, эти знания ученики могут применить не только на семинаре, но и в будущей исследовательской работе, посвящённой фольклорным персонажам в повестях Н.В. Гоголя.

Итак, обращаясь к героям повести «Ночь перед Рождеством», ребята выявляют различные черты внешности, поведения и характера чёрта, Солохи и Пацюка. С одной стороны, ведьма на метле, да ещё собирающая в рукав звёзды, чтобы насолить православным христианам, героиня отрицательная (как не вспомнить сказочную Бабу-ягу на помеле или мифических ведьм, летающих на шабаш!). Она владеет приворотными колдовскими чарами, да и материнских чувств к сыну Вакуле эта женщина не питает, напротив, она сердита на него за то, что молодой кузнец мешает ей выйти замуж за богатого Чуба, и всячески пытается поссорить мужчин между собой.

Однако внешне Солоха ничем не отличается от сорокалетних сельских кумушек; в ней есть, как ни странно, и нечто привлекательное: она “добрая хозяйка” (гости любят приготовленные ею “жирные со сметаной вареники”), умна, по-своему привлекательна, особенно в “яркой плахте с китайчатой запаской” и “синей юбке, на которой сзади нашиты… золотые усы”, умеет поклониться каждому так, что тот уверен , “что она кланяется ему одному”, да и в церковь Солоха ходит (правда, по праздникам, но можно ли представить на службе в церкви, “прямо близ правого крылоса”, фольклорную Бабу-ягу или панночку из повести «Вий»?). Сам писатель, вероятно, испытывает к своей героине двойственное чувство, которое высказывает устами дьяка: “Эх, добрая баба! Чёрт-баба!” (курсив мой. — Л.Т.).

Что же касается чёрта, любовника Солохи, то он, хоть и совершает пакости (крадёт с неба месяц), искренне радуется, когда кузнец, измученный капризной красавицей, решает продать душу дьяволу (ещё бы, ведь Вакула — самый набожный человек в селе!), да и внешне весьма непривлекателен, не вызывает у читателя ощущения страха. Чёрт, которому “последняя ночь осталась шататься по белому свету и выучивать грехам добрых людей”, часть балаганного народного действа, один из персонажей “украинской народно-праздничной и ярмарочной жизни” (М.М. Бахтин). Ученики, конечно, отметят, что, хоть и против своей воли, чёрт помогает Вакуле сначала добраться до Петербурга, а потом попасть вместе с запорожцами, что “ехали из Сечи с бумагами к царице”, во дворец и получить из рук государыни заветные “черевички”.

Правда, заметят учащиеся, за своё общение с нечистой силой богомольный кузнец несёт “церковное покаяние” и бесплатно расписывает в храме “левый крылос”, а чёрта в аду рисует “такого гадкого, что все плюют, когда проходят мимо”. Но при этом никак нельзя сравнить неудачливого ухажёра Солохи, например, с фольклорным Верлиокой или с дьяволом в человеческом облике Басаврюком со “щетинистыми бровями и взглядом исподлобья” из повести Гоголя «Вечер накануне Ивана Купалы». С маленькими рожками, узенькой любопытной мордочкой, заканчивающейся кругленьким, как у свиней, пятачком, этот персонаж скорее напоминает обиженного недогадливого бесёнка из «Сказки о попе и работнике его Балде» А.С. Пушкина. Да и бесовские проделки ему не слишком удаются: украденный месяц, спрятанный “в ладунку на боку”, вылетает через трубу Солохиной хаты и плавно поднимается на небо, когда невезучий “франт с хвостом и козлиною бородою летает из трубы и снова в трубу”.

Что же касается Пузатого Пацюка, то о нём читатель узнаёт немного: это эпизодический персонаж. Прошлое его туманно: “был точно когда-то запорожцем; но выгнали его или он сам убежал из Запорожья, этого никто не знал”. Он поражает своей внешностью: небольшого роста, весьма “увесистый”, в широчайших шароварах, Пацюк, когда двигается по улице, похож не на человека, а на “винокуренную кадь”. Возможно, кому-то из учащихся, хорошо знакомых с русскими былинами, вспомнится образ Идолища Поганого: противник Ильи Муромца “в долину две сажени печатныих, а в ширину сажень была печатная, а головище — что ведь люто лохалище, а глазища — что пивные чашища, а нос-от на роже — он с локоть был”. В обоих случаях — и в литературном произведении, и в былине — при описании внешности героев используется приём гиперболы. Однако ребята, сравнив два описания, могут сделать вывод, что если Идолище Поганое рисуется неизвестным былинным сказителем самыми чёрными красками и производит отталкивающее впечатление, то гоголевский Пацюк такого действия на читателя не оказывает. В описании внешности последнего чувствуется скорее снисходительная усмешка писателя, особенно когда автор говорит, что в последнее время запорожец редко где появлялся, потому что “пролезать в двери делалось для него с каждым годом всё труднее”. Более того, Гоголь отмечает, что жители Диканьки часто обращались к Пацюку за помощью, потому что уже через несколько дней после прибытия бывшего запорожца в село “все… узнали, что он знахарь”.

И действительно, он успешно, никому не отказывая, лечил больных (правда, не лекарственными травами, а заговорами: ему “стоило только пошептать несколько слов, и недуг как будто рукой снимался”). Да и Вакула в трудную для себя минуту обращается к Пузатому Пацюку, размышляя при виде трапезы хозяина “о том, какие чудеса бывают на свете и до каких мудростей доводит человека нечистая сила”. Правда, набожный кузнец так и не решился принять помощь от того, кто “приходится немного сродни чёрту”, однако, будучи в отчаянии, в хату к нему всё же отправился, убеждая себя, что “один только Пацюк может помочь ему”. В заключение учащиеся сумеют сделать следующий вывод: герои «Ночи перед Рождеством», в отличие от персонажей, представляющих “чертовщину” в других гоголевских повестях, не столь страшны, сколь комичны. Не случайно автор и Солоху, и чёрта ставит именно в комические ситуации (вспомним, как прячет в мешки нагрянувших в гости почти в одно время кавалеров перепуганная ведьма и как ловко хватает за хвост Вакула растерявшегося чёрта, больше всего на свете боящегося “страшного креста”). Да и Пацюк, жадно поедающий в пост галушки и вареники со сметаной, выглядит далеко не таким страшным, как, например, колдун из повести «Страшная месть», отказывающийся за столом в семье дочери вместе со всеми есть вареники и свинину, а вместо вина тянущий “из фляжки какую-то чёрную воду”.

И вполне оправдан в «Ночи перед Рождеством» счастливый конец: Оксана, искренне переживавшая исчезновение Вакулы, и молодой кузнец, исполнивший желание возлюбленной и сердечно раскаявшийся в том, что прибег к помощи нечистой силы, соединяются в браке. Нечистая сила в этой повести, по замыслу Н.В. Гоголя, не только никого не убила, но и не помешала героям обрести своё счастье. Разве это плохо?

Вий на работе и на покое: образ «страшного истребителя» у Гоголя и Ремизова

Розанов Ю. В. (Вологда), к.ф.н., доцент Вологодского государственного педагогического университета / 2007

При подготовке апрельской книжки журнала «Русская мысль» за 1909 год, в которой должен был печататься цикл снов А. М. Ремизова «Бедовая доля», в редакцию поступила просьба автора о замене этого произведения на рассказ «Ночь у Вия», что и было сделано. Таким способом Ремизов отметил столетний юбилей Н. В. Гоголя. Даже критика из дружественного лагеря встретила ремизовское «подношение» юбиляру с явным недоумением. Б. А. Садовский писал: «Небольшой рассказ г. А. Ремизова „Ночь у Вия“ неприятно поражает какой-то натянутой пустотой. А. Ремизов здесь слабо пародирует собственную „Посолонь“. Мы далеки от мысли, что даровитый писатель начинает повторять самого себя: по-видимому, „Ночь у Вия“ — одно из ранних его произведений» 1 . Оправдательные предположения критика не соответствует действительности — рассказ был написан в 1908 году. «Ночь у Вия» (во второй редакции — «Летавица») представляет собой часть большого «научно-художественного» проекта Ремизова по реконструкции свода низшей славянской демонологии — книги «К Морю-Океану». В 1910 году «сборка» книги была закончена и она в качестве продолжения «Посолони» была опубликована в составе шестого тома собрания сочинений Ремизова 2 .

В составленный писателем свод Вий вошел сразу по двум основаниям. Во-первых, этот персонаж фигурирует в классическом труде по русской мифологии — в «Поэтических воззрениях славян на природу» А. Н. Афанасьева. Вторая причина заключается в повести Гоголя. Символисты готовы были признать за литературными шедеврами не просто мифологический статус, но и мифопорождающие свойства. В 1912 году Ф. К. Сологуб в письме к А. А. Измайлову прямо говорил о такой возможности: «Мне кажется, что такие великие произведения, как „Война и мир“, „Братья Карамазовы“ и прочие должны быть источниками нового творчества, как древние мифы были материалом для трагедий» 3 . Ремизов в этом вопросе занимал еще более радикальную позицию, что объясняется его близостью к кругу Вяч. Иванова, в котором в то время обсуждались разные аспекты «соборного» творчества. Если «великие произведения» живут по законам мифотворчества, то становится почти обязательным их продолжение, дополнение и даже изменение мифотворцами нового времени. «Только так, коллективным преемственным творчеством, — писал Ремизов, — создастся произведение, как создались мировые великие храмы, мировые великие картины, как написались бессмертная „Божественная комедия“ и „Фауст“» 4 . В полной мере соавтором Гоголя и его продолжателем Ремизов ощутил себя гораздо позже, уже в эмиграции, когда начал работать над книгой «Огонь вещей», в которую вошли и его своеобразные варианты отдельных глав «Мертвых душ». Рассматриваемый здесь рассказ «Ночь у Вия» представляет собой первую, еще не очень уверенную попытку «продолжить Гоголя».

Обратимся к тексту Ремизова. Осенняя непогода, когда «сея, как ситом, тихо падает севень — осенний обложной дождь», вынудила Алалея и Лейлу, детей, странствующих по «лесу русской мифологии», постучаться в лесную избушку, которая оказалась теремом Вия. Наши герои, как и все русские дети, хорошо знали этого страшного «начальника» всякой нечисти по книге Гоголя и поэтому сильно испугались: «Вия! — голоса у путников стали, как струнки: пропадут, тут им живу не быть, — того самого Вия: подымите мне веки, ничего не вижу! 5 . Двуголовый конь Унеси-голова, прислуживающий Вию, успокаивает детей и сообщает им новые, неизвестные по повести Гоголя, сведения о своем хозяине: «Нынче Вий на покое, — зевнул одной головой конь двуголовый, а другой головой облизнулся, — Вий отдыхает: он немало народу-людей погубил своим глазом. А Пузырь с клещами да жалами помер. — Ну, идите! Да осторожней! Глядите под ноги. Тут лежат вилы. Не наткнитесь! Это — вилы самого Вия: вилами Вию подымали веки!» 6 . Сообщение о смерти Пузыря свидетельствует о том, что визит детей к Вию случился уже после событий, описанных Гоголем. В повести Пузырь, одно из чудовищ в свите Вия, был вполне жив: «. держалось в воздухе что-то в виде огромного пузыря, с тысячью протянутых из середины клещей и скорпионных жал. Черная земля висела на них клоками» (II, 217). Другая информация взята Ремизовым из «Поэтических воззрений славян на природу» Афанасьева, где сказано, что вий — «мифическое существо, у которого веки опускаются до самой земли, но если поднять их вилами, то уже ничто не утаишь от его взоров» 7 . Дополнительными источниками для писателя могли быть сказки, в которых встречается мотив век (бровей, ресниц), поднимаемых «вилами железными», прежде всего сказка «Иван Быкович» 8 . От себя Ремизов добавил только одну «человеческую» деталь — выход Вия «на покой». В церковной практике старой России это выражение применялось обычно к духовенству на пенсии.

Постараемся понять и оценить логику такого решения писателя. Ремизов знал о Вие из двух основных источников, между которыми он усмотрел стадиальное различие. В книге Афанасьева Вий представлен как «страшный истребитель, который взором своим убивает людей и обращает в пепел города и деревни» 9 . Высокой степенью могущества и злобности наделены и типологически близкие Вию мифологические персонажи других народов, в частности герои кельтского и осетинского эпоса 10 , однако нет никаких оснований полагать, что они были известны Ремизову. В произведении Гоголя Вий уже существенно ослаблен и его злодеяния не столь масштабны. Вместо эпического сонма погубленных душ и уничтоженных городов жертвой «истребителя» становится лишь несчастный Хома Брут, да и с тем всей «вийной» свите пришлось провозиться три ночи. Налицо определенные признаки старения. К юбилейному гоголевскому 1909 году после событий, описанных в повести, прошло тоже достаточно много времени. Вий состарился и одряхлел до такой степени, что его верные слуги не рискуют показывать беспомощного хозяина гостям, демонстрируя лишь его магический атрибут — вилы. Впрочем, какие-то признаки жизни он все же подает: когда один из гостей лесного дома стал слишком эмоционально рассказывать историю своей несчастной любви, «за перегородкой у Вия заворочалось» 11 .

Однако не все так безнадежно в судьбе героя. Верный хозяину двухголовый конь Унеси-голова сообщает детям, что Вий скоро «накопит силы, примется вновь за дело» 12 . Ремизов наделяет Вия особым видом мифологического бессмертия, которое можно назвать циклическим. Писатель позаимствовал идею цикличности или непосредственно из фольклора, или, что более вероятно, из фольклористики. Чаще всего в народных мифологических представлениях вечно возобновляемые жизненные циклы отдельных персонажей сопоставляются с лунными фазами. В вышедшей в 1903 году книге С. В. Максимова «Нечистая, неведомая и крестная сила», хорошо знакомой Ремизову, данное свойство отнесено к водяному. «Никогда не умирая, — указывает этнограф, — водяные цари тем не менее на переменах луны изменяются: на молодике они и сами молоды, на ущербе превращаются в стариков» 13 . Эта архетипическая формула хотя и встречается относительно редко, обладает определенной устойчивостью. В записанной в 1924 году в Сибири сказке «Ленин на каменном столбе», фольклорная подлинность которой не вызывает сомнений, эта формула применена к сказочному персонажу нового времени: «Примерно, когда на небе месяц моложавит, серпом висит, Ленин — вьюноша, парень кровь с молоком, а как только полнеть почнет месяц и делацца круглым, как краюха хлеба, Ленин стареет, становитца дедушкой. » 14 . Ремизов не соотносит жизненные циклы Вия с луной, но сохраняет при этом основной принцип. (Случайно коснувшись «ленинианы», заметим, что Р. О. Якобсон в «Беседах» с Кристиной Поморской говорил о параллели Вий — Ленин, присутствующей, по его мнению, в неоконченной поэме В. В. Маяковского «Пятый Интернационал». Вождь медленно поднимает «вечища» и разжимает «губ чугуны»).

Дом Вия в описании Ремизова производит жуткое и величественное впечатление. Он сконструирован писателем по модели так называемого «большого мужского дома» в лесу, встречающегося в фольклоре. Ритуально-мифологический аспект этого жилища подробно исследован в отечественной фольклористике 1930-1940-х годов 15 . Изнутри дом Вия гораздо обширнее, чем он выглядит снаружи. «Сказка, — замечает В. Я. Пропп, — перенесла «мужской дом», обычно находящийся в селении или при селении, в лес, и не отличает его от «малой избушки» 16 . В нем охотно принимают гостей и угощают их, правда не совсем обычным способом. Так что некий странник, оказавшийся вместе с детьми в доме Вия, на всякий случай «повертел ложкой, покатал из хлеба катушек, а есть не ел, отказался» 17 . Его замешательство становится понятным из комментариев Проппа к аналогичным местам народных сказок: «Герой здесь видит иную подачу еды, чем та, к которой он привык. Здесь каждый имеет свою долю и доли эти равны. Пришелец еще не имеет своей доли и ест от каждой понемножку» 18 . Существуют в «большом хозяйстве» Вия и особые тайные помещения, куда посторонние не допускаются. Дети все же заглянули через щелку в одну из таких «скрытных горниц»: «Там жар, там огни горят, мигуны там подмигивают, свистуны там посвистывают, стук, брякотня, безурядица, там громы Ильинские, морозы Крещенские, петухи с вырванным красным хвостом, козьи ноги, пауки, злые собаки, — все хвостатое, хоботастое, там говор, гул, шип и покрик — нежеланные» 19 . Этот каталог инфернального резерва Вия представляет собой вариации на классические пушкинско-гоголевские описания сборищ нечисти, причем аллюзии на сон Татьяны из «Евгения Онегина» здесь даже преобладают. Ощущение перенасыщенности дома разного рода демонами Ремизов создает не только перечислением ждущих своего часа в специальном помещении, но и обозначением тех, кто находится в общей горнице: «Красный след Летавицы мелькнул в дверях. Вышел из-под лавки Лизун толстомясый — пятки прямые, живот наоборот. Походил Лизун по горнице, ничего не сказал и спрятался» 20 . Существует и прямая связь особых комнат в доме Вия с фольклором. В лесных домах русских волшебных сказок тоже есть тайные помещения, в которых могут жить до своего выхода на сцену сказочного действия чудесные помощники-животные, но чаще всего (в сказках типа «Синяя Борода») там находится какой-то «филиал» ада, где свалены страшные человеческие останки, «кипит смола», мучаются родственники сказочных героев.

В одной из таких тайных комнат лесного дома и лежит одряхлевший и полуживой Вий, которому, как мы знаем, вскоре суждено возродиться и набрать прежнюю силу. Для сакрального умирания / рождения героя автор выбрал вполне подходящее место. В сказочном фольклоре мотив временной смерти и последующего возрождения часто связывается именно с лесным домом. Пропп рассматривает его в связи с обрядом инициации: «В сказке девушка, живущая у богатырей в лесу, иногда внезапно умирает; затем, пробыв некоторое время мертвой, вновь оживает, после чего вступает в брак с царевичем» 21 .

Другие обитатели лесного дома — двухголовый конь с золотыми ушами Унеси-голова и ученая собачка — благодарные животные и волшебные помощники главного героя, ставшие слугами Вия в той ситуации, когда их собственные сказки уже закончились. Состарившемуся Коню, например, остается только вспоминать о своей прежней богатырской жизни в мире русского фольклора: «На загладку Конь рассказал: какой он был конь. Конь когда-то стоял, не простой, за двенадцатью замками, за двенадцатью дверями, на двенадцати цепях, а держал он поскоки горностаевы, повороты зайца, полеты соколиные. И уж стал было Конь представлять свои прежние поскоки, да в ногу ступило» 22 . Герои волшебных сказок находили себе жеребцов и кобыл в подземельях «за двенадцатью замками, за двенадцатью дверями», а богатыри в русских былинах особенно ценили «поскоки» своих богатырских коней. Как настоящий волшебный помощник, Конь на прощание дарит детям «сушеный медвежий глаз на веревочке» — очень уместный в этом случае оберег «от сглаза», особенно если учесть, что хранился этот талисман в доме Вия, который как раз «сглазом» в его первичном эпическом виде и занимается. (Как отмечает А. В. Гура на основании современных южнославянских материалов, «правый глаз медведя вешал ребенку на шею для храбрости» 23 ).

Интерес другого рода вызывает дрессированная собачка, также имеющая сказочное прошлое. Сейчас ее статус невысок: «Служила собачка: подавала миски, меняла тарелки. У собачки личико острое, ровно у мальчика, только ушами собачка все пошевеливала. Пришла на задних лапках собачка: на собачке зеленый колпак в кружочках» 24 . Гибридное молчаливое существо, совмещающее в себе черты «мальчика» и «собачки», еще несколько раз появляется в текстах Ремизова, в том числе и в упомянутом цикле снов «Бедовая доля». Если рассмотреть этот странный персонаж в более широком литературно-биографическом контексте, то можно с известной долей вероятности выйти на «прототип» — начинающего поэта В. В. Хлебникова. Ремизов и Хлебников познакомились осенью 1908 года и вскоре сблизились на почве общего увлечения славянской мифологией, фольклором и исконно славянской лексикой. Для нашей темы следует выделить именно интерес Хлебникова к украинскому фольклору, особенно в интерпретации Гоголя. «Зеленый колпак» на собачке является отсылкой к повести Гоголя, в которой Вий в подстрочном примечании назван «начальником гномов». Мальчиками-песьеголовцами Ремизов величал футуристов. Д. Бурлюк вспоминал: «. Благодаря ненависти, насмешкам окружающих. стало ясно, что мы — новое племя! Ремизов называл нас опричниной русской литературы. «Вы песьеголовцы!». Начиналась непримиримая война за новое в искусстве» 25 . (Голова собаки была одним из символов опричников Ивана Грозного). В повести Ремизова «Крестовые сестры» (1910) Хлебников, как убедительно показал А. А. Данилевский, также послужил прототипом одного из персонажей — фантазера Павла Плотникова 26 . В портрете Плотникова черты ребенка насыщены зооморфными коннотациями: «Это был здоровый мальчик, хотелось подойти и погладить его, потрепать по голове и умыть, как зверушку. А потом вдруг как-то после летних каникул Плотников вырос и уж ничего не осталось в нем из того котятного и щенятного. » 27 . Таким образом, включение в число слуг старого Вия персонажа с хлебниковскими чертами представляется вполне возможным.

Вий занимает важное место и в дальнейшем творчестве писателя, что может послужить темой отдельного подробного исследования. У позднего Ремизова Вий — экзистенциальный образ, соотносимый с Эросом, «фаллический демон», вышедший из «семенной туманности этой жизни» 28 и в силу этого уже не нуждающийся в фольклорно-этнографическом оформлении.

Черты волшебной сказки в повести Н. В. Гоголя «Вий»

Дисциплина: Русский язык и литература
Тип работы: Эссе
Тема: Черты волшебной сказки в повести Н. В. Гоголя «Вий»

Черты волшебной сказки в повести Н. В. Гоголя «Вий»

Характерные особенности волшебных сказок………………………. 5
Использование Гоголем фольклорных мотивов в повести «Вий». 7

В русской литературе 20-30-х гг. XIX века романтизм уже имел свои традиции. Революционная устремленность писателей-декабристов, южные поэмы Пушкина, романтические повести Бестужева-Марлинского и Н. Полевого знаменовали яркую струю в литературе.

В это время неоднократно раздавались призывы о необходимости обращения к творчеству народа. На значение народного творчества как плодотворного источника для писателей указывали В. Кюхельбекер, М. Максимович и многие другие, в том числе Пушкин.

К этому времени Украина и ее народ заняли видное место в произведениях русских писателей. Об обостренном внимании к этой теме свидетельствует появление таких произведений как «Войнаровский» и «Наливайко» Рылеева, «Монастырка» А. Погорельского и, конечно, прежде всего пушкинская «Полтава». Мог ли остаться в стороне от этого Гоголь?

В чиновно-бюрократической петербургской атмосфере Гоголю становятся особенно дороги украинские воспоминания, предания, песни и сказки Украины, слышанные им в детстве и юности, в них он видит подлинную человечность и неиссякаемый источник поэзии.

Этот интерес писателя к фольклору сказался прежде всего в повестях «Вечеров на хуторе близ Диканьки», над которыми он начал работать весной 1829 года. Однако и в дальнейшем Гоголь сохранял приверженность народному творчеству, благодаря чему его проза так близка по духу фольклорным сказаниям.

Сборник «Миргород», куда входит повесть «Вий», явился новым этапом в творчестве Гоголя, Гоголя-реалиста. Сам писатель назвал «Миргород» продолжением «Вечеров», однако картины народной жизни в повестях нового сборника кажутся совершенно иными, в них уже нет той романтической, почти волшебной атмосферы, которая окутывала все происходящее на хуторах близ Диканьки.

Жизнь «Миргорода» реальна до невыносимости. «Скучно на этом свете, господа!» и даже буколические картинки жизни «Старосветских помещиков» не особо украшают ее, вокруг Довгочхуны да Перерепенки, героика Тараса Бульбы — это прошлое, далекое и невозвратное.

«Вий» — неожиданен здесь, он как маска с жутковатого и экзотического карнавала на будничной серой улице. Что он делает в компании реальных персонажей, сказочный герой? К чему эта мистика посреди унылой, но вроде бы нестрашной рутины? Откуда он?

1. Характерные особенности волшебных сказок.

Волшебная сказка — наиболее характерный для жанра в целом тип сказки. В них напрочь снимается вопрос о достоверности, факто-логичности повествования. Ее герои, ее мир необычны по определению, они живут по собственным законам, основной из которых: «Возможно все». И все-таки генетически волшебные сказки восходят к первобытному фольклору и мифологии. Поэтому в них слышны отзвуки реальной деятельности человека в незапамятные времена: приручения животных, изобретения орудий труда и т.п. Персонажи этих сказок несут в себе явные черты анимистического мировоззрения: Морозко, Солнце, Ворон Воронович, которые связаны с обожествлением сил природы и почитанием тотемного символа.

Исторические корни волшебных сказок — в доклассовом обществе, но позднее они обрастают многочисленными чертами феодальных отношений: цари и царевичи, борьба за престол, злоключения младшего сына, обойденного по закону майората и самостоятельно устраивающего свою судьбу… Однако эти образы мало историчны, они скорее маски, как в «комедии дель арте». Положительный и отрицательный герой заключены в узкие рамки законов жанра, Иван-царевич или Иван-дурак, как ни странно, «носят одну маску», ни характер, ни в общем-то поведение персонажа качественно не меняются, руку и сердце царевны в конце сказки герой получает все равно.

Дело в том, что в волшебной сказке самое главное это моральные ценности, провозглашаемые и защищаемые положительным героем. Они обязательно побеждают, поэтому сам герой всего лишь инструмент.

Тогда не все ли равно, как его зовут? Безусловно, в фольклоре есть определенные традиции имени: дурак или царевич, но в большинстве случаев — Иван, красавица – Марья или Елена и т.д. Но это тоже лишь внешняя оболочка. Деталь для узнавания.

В социально-бытовых сказках имена героев часто «говорящие»: Шишок, например. В волшебных сказках они тоже «говорят», но на другом языке: на языке символов. С подобной символикой мы встречаемся в «Вие», но об этом чуть позже.

Волшебные сказки, несмотря на отсутствие требований к правдоподобию, весьма строги в отношении своих собственных законов.

Ключ к пониманию этих законов опять же символика.

Волшебная сказка как всякое поэтическое (не путать со стихотворным!) Произведение имеет подтекст, вполне понятный только посвященному. Чтобы «расшифровать» ее надо знать символический ряд, значение особых формул, обязательных для рассказчика и слушателя, хотя эти формулы могут иметь чисто этикетный характер.

Например, структура волшебной сказки обычно включает в себя присказку, содержание которой может не иметь ничего общего с содержанием сказки. Затем следует зачин, представляющий собой устойчивую формулировку: «В некотором царстве…» или «Давным-давно жили-были…». И присказка и зачин имеют одну цель: ввести слушателей в атмосферу сказки.

Концовка же как еще один обязательный элемент возвращает слушателей к реальности. Чаще всего она кончается описанием пира «на весь мир», обычно после этого делается намек на то, что сказочнику положена награда: «Вам — сказка, а мне — бубликов связка».

А между зачином и концовкой стройный символический ряд чудных происшествий с необыкновенными героями. Что же из этого богатства отыщем мы в гоголевской повести?

2. Использование Гоголем фольклорных мотивов в повести «Вий»

Как уже говорилось, «Вий» стоит особняком среди других повестей «Миргорода». Его содержание, казалось бы, так противоречит всему остальному, что он должен звучать диссонансом.

Если это и так, то значит это уместный диссонанс, если таковой возможен. Сказочность «Вия», если можно так выразиться, до жути реальна. Все, что происходит с Хомой Брутом, не воспринимается как невозможное. Все возможно в мире «Миргорода».

Автор «Вия» как и рассказчик волшебной сказки вроде бы абсолютно не озабочен правдоподобием изложения, но эта его уверенность и воздействует на читателя нужным образом.

Еще один сказочный мотив: символика имен персонажей. Символично даже отсутствие имени у панночки, ведь она не человек, а существо того мира, где нет человеческих имен. Сам же Хома (Фома) — тезка упрямого апостола, верящего только в доказуемое. Ироничный Гоголь наградил своего героя прозванием Брут, намекнув на трагедию исторической личности. Другие имена в повести тоже символичны, но это встречается у Гоголя повсеместно, для нас сейчас они не так важны.

Герой волшебной сказки преодолевает по ходу событий сказочные препятствия, становится свидетелем и участником необычайных происшествий, ему помогают и мешают идти к цели необычайные существа.

Что же Хома Брут? Мы встречаемся с ним после зачина не вполне традиционного сказочного содержания (описание рынка и бурсацких нравов), он в компании товарищей отправляется в дорогу. Нетрадиционное содержание начала компенсируется вполне привычными для сказки обстоятельствами: дорога, ночь, ночлег в незнакомом доме.

Превращение ведьмы в красавицу, ночной полет, фантастические видения этой ночи — отзвуки славянских легенд и поверий.

Обычный сказочный мотив: узнавание ведьмы или колдуна в ином, «утреннем» облике по ранению, которое герой нанес ему ночью.

Этот мотив присутствует и в «Вие».

Но фантастика повести постоянно перемешивается с реальными чертами жизни, привычными деталями утреннего, дневного быта, когда «нечистая сила» не властна над человеком. Персонажи повести постоянно упоминают о том, что «добрый казак» всегда управиться с нечистью, надо только выстоять.

Как и всякому сказочному герою, Хоме Бруту предстоит сразиться с силами зла три раза. С каждым разом борьба все труднее, препятствий все больше, сил все меньше. Но обычно герой волшебной сказки с каждой новой битвой как будто набирается сил, в то время как у Хомы силы убывают с каждой ночью.

Вся история Хомы Брута рассказана с жизненной правдивостью, а фантастические мотивы вторжения демонической силы в людскую судьбу гротескно изображают реальное зло жизни, как бы мстящее Хоме за его жизнелюбие. Ведь если бы не угрозы сотника (отнюдь не сказочные), Хома ушел бы со страшного хутора и остался бы жив.

Но сказка не была бы сказкой, и Гоголь не был бы Гоголем, если бы не концовка «Вия»: своеобразные поминки товарищей по Хоме.

«Знатный был человек, а пропал ни за что»

«А я знаю, почему пропал он, оттого, что побоялся!».

В сущности именно этой репликой заканчивается повесть, утверждая смелость как лучшее качество человека.

О том, насколько Гоголь заботился о подлинности и точности своих фольклорных материалов, свидетельствует его переписка с родными:

«Очень благодарю вас за то, что приказали Антошке списывать сказки. Как бы только он не умничал и не выбрасывал много»

«…вы много знаете об обычаях и нравах малороссиян наших, и потому, я знаю, не откажете мне сообщать их в переписке».

Эти заботы принесли успех гоголевским произведениям. Лучшие их строки, лучшие эпизоды навеяны народными сказаниями и легендами, самые фантастические и захватывающие сюжеты взяты из народных поверий и сказок, бессмертных, как и повести Гоголя.

В. И. Кравцов, «Устное народное творчество», М., 1984 г.
Э.В. Померанцева, «Русская устная проза», М., 1985г
Н. В. Гоголь, « Повести», Л., 1987г.
Н.Л. Степанов, «Н.В. Гоголь», М., 1959 г.

Черты волшебной сказки в повести Вий

Все работы доставляются в электронном виде

Биология (94)

География (128)

История (1250)

Коммерция (189)

Менеджмент (4130)

Музыка (14)

Налоги (566)

Педагогика (1349)

Психология (2994)

Разное (1047)

Религия (79)

Физика (19)

Философия (495)

Химия (24)

Экономика (4670)

Телефон в Москве:
+7977-741-21-00

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector