Чехов небо заволокло злыми тучами сочинение

В системе чеховских изобразительно-выразительных средств анималистический фонд занимает особое место: «Письма», «Дневники», «Записные книжки» писателя свидетельствуют о тщательности обработки анималистического мотива или элемента (см., например, поиски адекватного названия рассказа: «Дама с мопсом» — «Дама с собачкой») — и способствует раскрытию композиционных и характерологических особенностей зоосемизмов и зооморфизмов, т. е. слов-наименований животных в прямом и переносном значении.

Чеховский бестиарий необычайно богат: помимо шаблонных «собаки, не умеющей только говорить, попки и соловья» (1, 17), автор широко использует самые разнообразные анималистические названия, которые целесообразно подразделять на териосемизмы (корова, баран), орнитосемизмы (гусь, коршун), ихтиосемизмы (щука, карась), инсектосемизмы (муха, комар), герпетосемизмы (змея, ящерица). Переносные наименования животных называются соответственно териоморфизмами (как баран), орнитоморфизмами (по-птичьи), ихтиоморфизмами (как рыба), инсектоморфизмами (как саранча), герпетоморфизмами (змея змеей), а общий подход квалифицируется как зооморфический аспект исследования анималистической лексики.

Чехова-художника животный мир привлекает своей гармоничностью, познание которой может способствовать духовному пробуждению человека. В своем первом программном произведении — повести «Степь» — Чехов пишет: «Не мудрено увидеть убегающего зайца или летящую дрохву — это видел всякий проезжающий степью, но не всякому доступно видеть диких животных в их домашней — жизни, когда они не бегут, не прячутся и не глядят встревоженно по сторонам. А Вася видел играющих лисиц, зайцев, умывающихся лапками, дрохв, расправляющих крылья, стрепетов, выбивающих свои «точки». Благодаря такой остроте зрения, кроме мира, который видели все, у Васи был еще другой мир, свой собственный, никому не доступный и, вероятно, очень хороший, потому что, когда он глядел и восхищался, трудно было не завидовать ему» (7, 55 — 56).

В произведениях Чехова животные (как и природа в целом) обретают «свой самостоятельный голос», как правило, осуждающий человеческие поступки: так, Гуров «слышал крик кузнечиков», когда уходил поезд (Дама с собачкой); Настасье Канавкиной «казалось, что не только люди, но даже лошади и собаки глядят на нее и смеются над простотой ее платья» (Знакомый мужчина); «встречная вороная лошадь, на которой ехал приказчик, бросилась в сторону, и мне показалось, что она бросилась оттого, что тоже поражена красотой» героини (Ариадна). Чехов отмечает даже параллелизм психологического состояния человека и животных: «На людях и на животных была написана скука» (Тайный советник) (Позднее этим приемом блестяще воспользовался Саша Черный: «Опять одинаковость сереньких масок. От гения до лошадей».).

В этом аспекте кажется вполне естественным то, что Чехов ставит животных в один ряд с другими объектами художественного изображения. Излагая общее содержание повести «Степь», он замечает: «Я изображаю равнину, лиловую даль, овцеводов, жидов, попов, ночные грозы, постоялые дворы, степных птиц и пр.» (2, 173). Как и многие другие анималистические элементы, орнитосемизм «степные птицы» полуфункционален; помимо выражения общей идеи полета, свободы, он связан: а) с категорией времени художественного произведения; б) с изображением пейзажа; в) с характеристикой персонажей.

В воспоминаниях о Чехове И. Бунин отмечал, что «главным невидимо действующим лицом» в чеховских произведениях является «беспощадно уходящее время» (Бунин И. А. Собрание сочинений: В 9 т. М., 1968. Т. 9.). Представленный в повести «Степь» отсчет времени относится к числу своеобразных зоохронотопов (Ср. анималистический зачин пьесы Л. Леонова «Нашествие»: «А ночью тараканы с кухни ушли. ».), поскольку все продвижение «безрессорной, ошарпанной брички», выехавшей из города Н., отмечается встречей с птицами и другими степными животными: «Над дорогой с веселым криком носились старички, в траве перекликались суслики. » — «Старички улетели, куропаток не видно»; «Летит коршун над самой землей» — «Перебежит дорогу суслик, и — опять бегут мимо глаз бурьян, холмы, грачи», «Бричка поравнялась с отарой овец» — «Бричка покатила дальше, и чебаны со злыми собаками остались позади»; из осоки «с криком вылетело три бекаса» — «Над осокой пролетели знакомых три бекаса»; «Через минуту бричка тронулась в путь. мелькал бурьян, булыжник, проносились сжатые полосы, и все те же грачи да коршун, солидно взмахивающий крыльями, летали над степью» и т. д.

Подобное восприятие степи, ее анималистическая поэтизация были свойственны Гоголю, в чем нетрудно убедиться, обратившись к повести «Тарас Бульба»: «Степь, чем далее, тем становилась прекраснее. Воздух был наполнен тысячью разных птичьих свистов. В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву. Крик двигавшейся в стороне тучи диких гусей отдавался бог весть в каком дальнем озере. Из травы поднималась мерными взмахами чайка и роскошно купалась в синих волнах воздуха. Вот она пропала в вышине и только мелькает одною черною точкою. Вон она перевернулась и блеснула перед солнцем. Черт вас возьми, степи, как вы хороши. ».

Однако если Гоголь индивидуализирует степных животных (ср.: «шныряли куропатки, вытянув свои шеи», чайка «роскошно купалась в синих волнах воздуха» и пр.), замедляет ритм повествования, то Чехов подчеркивает лишь динамизм встречаемых по пути животных: «старички улетели», «летит коршун», «пролетели знакомых три бекаса». Кроме того, в чеховской «Степи» птицы связаны не только с изображением времени, но и своеобразно оттеняют пейзаж: «Над небольшой травой, от нечего делать, носятся грачи, все они похожи друг на друга и делают степь еще более однообразной»; «. опять бегут мимо глаз бурьян, холмы, грачи. ». Десятью годами позже Чехов опубликовал рассказ «В родном углу», где мысль об «очаровательной своим однообразием» (9, 313) степи получила свое дальнейшее развитие. Здесь степь только внешне кажется гостеприимной; на самом деле «птицы, в одиночку, низко носятся над равниной», а сама эта «нескончаемая равнина, однообразная, без единой живой души, пугала ее (Веру.- Л. М.), и минутами было ясно, что это спокойное зеленое чудовище поглотит ее жизнь, обратит в ничто» (9, 316).

Анимализмы (и, в частности, орнитосемизмы) становятся наиболее художественно емкими в тех случаях, когда они включаются в систему авторской характеристики персонажа. Орнитологические мотивы встречаются у многих художников слова. Так, в «Видениях дочери Альбиона» В. Блейка все взлетает: орел, соловей, голубь, лебедь, буря, жалобы, ветер и пр. Это пример своеобразного орнито-психологизма. У Велимира Хлебникова летит вся «Птичья Русь» (В этот день голубых медведей), для Э. Багрицкого весь мир является «огромной птицей» (Птицелов).

В прозе орнитопсихологизм проявляется не столь явно, к тому же формы этого проявления носят более сложный характер. В самом деле, орнитосемическую метафору или сравнение можно найти почти у каждого автора (типа «орлиный взор», «соловьем заливается», «как индюк» и др.), однако в этом еще нет никакого психологизма или эстетической установки. Более того, зачастую не единичная точность анималистической детали, а скорее ее обобщенность (чеховская «чайка») свидетельствуют об орнитологическом пристрастии автора. Так, у Чехова в повести «Степь» три совершенно разных персонажа похожи на птицу (В рассказе Чехова «Крыжовник» одновременно собака, кухарка и брат рассказчика похожи на свинью.)- Моисей Моисеич, Соломон и графиня Драницкая. Здесь своеобразный чеховский принцип «соединение противоположного» проявляется двояко: с одной стороны, он «заложен» в характеристике отдельного персонажа («В его позе было что-то вызывающее, надменное и презрительное и в то же время в высшей степени жалкое и комическое. ») (7, 34), а с другой — основывается на сталкивании противоположных оттенков значения гиперонима «птица», точнее: «бескрылая птица» — «крылатая птица». По этому принципу противопоставлены Моисей Моисеич (с его черным сюртуком, взмахивающим фалдами), Соломон (похожий на кургузую общипанную птицу) и графиня Драницкая («какая-то большая черная птица пронеслась мимо и у самого лица его взмахнула крыльями») (7, 42). И в данном случае, кажется, Чехов следует гоголевскому принципу отказа от однозначного толкования образа («скажи он птица, а не гусак, еще бы можно было поправить») ( Гоголь Н. В. Собрание сочинений: В б т. М., 1959. Т. 2.), хотя весь зачин повести «Степь», этого своеобразного стихотворения в прозе, построен по контрасту с поэмой «Мертвые души», ср.: «В ворота гостиницы губернского города НН въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка, в какой ездят холостяки» — «Из Н, уездного города. выехала. безрессорная, ошарпанная бричка, на которых ездят теперь на Руси только купеческие приказчики, гуртовщики и небогатые священники». Затем этот принцип «отталкивания» от Гоголя реализуется при описании степи (но сравнению с образом степи в «Тарасе Бульбе») и наконец смыкается с гоголевским в перекличке с высоким пафосом «птицы-тройки», ср.: «И тогда в трескотне насекомых, в подозрительных фигурах и курганах, в голубом небе, в лунном свете, в полете ночной птицы, во всем, что видишь и слышишь, начинают чудиться торжество красоты, молодость, расцвет сил и страстная жажда жизни; душа дает отклик прекрасной, суровой родине и хочется лететь над степью вместе с ночной птицей» (7, 46).

Нередко орнитосемизм «птица» выступает в качестве своеобразного ключа в чеховских рассказах, ср.: «Он помнил, как у отца в деревне, бывало, со двора в дом нечаянно влетала птица и начинала неистово биться о стекла и опрокидывать вещи, так и эта женщина, из совершенно чуждой ему среды, влетела в его жизнь и произвела в ней настоящий разгром» (Супруга); «. и точно это были две перелетные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках» (Дама с собачкой).

Чехов раньше Мориса Метерлинка увидел своих «странных синих птиц по дороге» (9, 314); не случайно эмблемой чеховского театра является чайка, а в самом Чехове повторилась сказка о гадком утенке (1, 13), подобно тому, как в «бодлеровском альбатросе» повторился Байрон ( Межелайтис Э. Лирические этюды. М., 1969.. )

В системе чеховского стиля важное место занимают также ин-сектосемическая и инсектоморфическая характеристики персонажей. Шутливое чеховское выражение: «Мухи воздух очищают, а пьесы — нравы» (2, 284) и в данном случае следует понимать как намек на «очистительную» функцию мух (Ср.: Где деревенский старожил. В окно смотрел и мух давил (А. С. Пушкин. Евгений Онегин); «Чекрыгин рисовал ангелов, а Маяковский хотел, чтобы он рисовал муху» (В. Шкловский. О Маяковском).) (и шире — насекомых). В рассказах и пьесах Чехова инсектохарактеристика встречается в таких ее разновидностях, как прямая: «стрекоза жалкая, насекомое еле видимое» (Письмо к ученому соседу), косвенная: «Выпусти из кулака мух!» (За двумя зайцами) и скрытая феромоническая, использованная автором при создании образа Гаева (Вишневый сад). Хорошо известно, как болезненно Гаев реагирует на запахи: «А здесь пачулями пахнет»; «Отойди, любезный, от тебя курицей пахнет»; «От кого это селедкой пахнет?». Запах — это «язык» насекомых, поэтому такой вид зоохарактеристики можно назвать феромоническим (от греческого «несущие запах»). Если учесть, что обоняние — пассивное чувство, то становится понятной сатирическая направленность феромонической характеристики Гаева: в трудную минуту он сможет лишь одеться, пожалуй, без помощи Фирса. На Гаева во многом похожа Ольга Ивановна (Попрыгунья), хотя она и не наделена феромонической способностью ко всему принюхиваться. Этих двух персонажей объединяет другое — их докучливость, комариная назойливость, проявляющаяся в повторении одной какой-либо мысли, фразы. У Гаева это бильярдная терминология, а у Ольги Ивановны поэтическое сравнение: «. в нем есть что-то сильное, могучее, медвежье», которое она применяет и по отношению к Дымову, и по отношению к молодому телеграфисту Чикельдееву. В финале «попрыгунья», наконец, почувствовала себя тем, чем она и была на самом деле, а именно «маленькою козявкой» или, как бы выразился «ученый сосед», «стрекозою жалкою». В этом и заключается обобщающий смысл инсектоморфической характеристики чеховских персонажей, связывающей многие произведения писателя — от самых ранних рассказов до пьесы «Вишневый сад». Подобно орнитосемизмам многие инсектосемизмы также могут выступать в качестве своеобразного ключа к рассказу, причем их семантический диапазон на разных отрезках текста может меняться как, в рассказе «Соседи» Власич все свои неудачи объясняет следующим образом: «Ужасная женщина! Есть, брат, муха, которая кладет личинку на спину паука таким образом, что тот никак не может сбросить ее; личинка прирастает к пауку и пьет из его сердца кровь. Точно так же вот приросла ко мне и пьет из моего сердца кровь эта женщина». Позже личинка превратилась в «вольнодумство», «невинное и безобидное чудачество», которое «сделало его глубоко несчастным» (6, 117).

Таким образом, изучение творческой лаборатории Чехова-анималиста, продолжавшего гоголевские реалистические традиции, может оказаться весьма полезным при анализе поэтики Чехова. Чеховский бестиарий (зоосемизмы и зооморфизмы) следует изучать комплексно (в художественных произведениях, «Письмах» и «Записных книжках»), потому что и здесь необходимо следовать известному шекспировскому принципу: «Сквозь мастера смотри на мастерство» (сонет № 24).

День за городом. Рассказы Чехова А. П.

  • Слушать рассказ online
  • Антон Павлович Чехов
    День за городом

    Сценка
    Девятый час утра.
    Навстречу солнцу ползет темная свинцовая громада. На ней то там, то сям красными зигзагами мелькает молния. Слышны далекие раскаты грома. Теплый ветер гуляет по траве, гнет деревья и поднимает пыль. Сейчас брызнет майский дождь и начнется настоящая гроза.
    По селу бегает шестилетняя нищенка Фекла и ищет сапожника Терентия. Беловолосая, босоногая девочка бледна. Глаза ее расширены, губы дрожат.
    – Дяденька, где Терентий? – спрашивает она каждого встречного. Никто не отвечает. Все заняты приближающейся грозой и прячутся в избы. Наконец встречается ей пономарь Силантий Силыч, друг и приятель Терентия. Он идет и шатается от ветра.
    – Дяденька, где Терентий?
    – На огородах, – отвечает Силантий.
    Нищенка бежит за избы на огороды и находит там Терентия. Сапожник Терентий, высокий старик с рябым худощавым лицом и с очень длинными ногами, босой и одетый в порванную женину кофту, стоит около грядок и пьяными, посоловелыми глазками глядит на темную тучу. На своих длинных, точно журавлиных, ногах он покачивается от ветра, как скворечня.
    – Дядя Терентий! – обращается к нему беловолосая нищенка. – Дяденька, родненький!
    Терентий нагибается к Фекле, и его пьяное суровое лицо покрывается улыбкой, какая бывает на лицах людей, когда они видят перед собой что-нибудь маленькое, глупенькое, смешное, но горячо любимое.
    – А-аа… раба божия Фекла! – говорит он, нежно сюсюкая. – Откуда бог принес?
    – Дяденька Терентий, – всхлипывает Фекла, дергая сапожника за полу. – С братцем Данилкой беда приключилась! Пойдем!
    – Какая такая беда? У-ух, какой гром! Свят, свят, свят… Какая беда?
    – В графской роще Данилка засунул в дупло руку и вытащить теперь не может. Поди, дяденька, вынь ему руку, сделай милость!
    – Как же это он руку засунул? Зачем?
    – Хотел достать мне из дупла кукушечье яйцо.
    – Не успел еще день начаться, а у вас уже горе… – крутит головой Терентий, медленно сплевывая. – Ну, что ж мне таперя с тобой делать? Надо идтить… Надо, волк вас заешь, баловников! Пойдем, сирота!
    Терентий идет с огорода и, высоко поднимая свои длинные ноги, начинает шагать вдоль по улице. Он идет быстро, не глядя по сторонам и не останавливаясь, точно его пихают сзади или пугают погоней. За ним едва поспевает нищенка Фекла.
    Путники выходят из деревни и по пыльной дороге направляются к синеющей вдали графской роще. К ней версты две будет. А тучи уже заволокли солнце, и скоро на небе не останется ни одного голубого местечка. Темнеет.
    – Свят, свят, свят, – шепчет Фекла, спеша за Терентием.
    Первые брызги, крупные и тяжелые, черными точками ложатся на пыльную дорогу. Большая капля падает на щеку Феклы и ползет слезой к подбородку.
    – Дождь начался! – бормочет сапожник, взбудораживая пыль своими босыми костистыми ногами. – Это слава богу, брат Фекла. Дождиком трава и деревья питаются, как мы хлебом. А в рассуждении грома ты не бойся, сиротка. За что тебя этакую махонькую убивать?
    Ветер, когда пошел дождь, утихает. Шумит только дождь, стуча, как мелкая дробь, по молодой ржи и сухой дороге.
    – Измокнем мы с тобой, Феклушка! – бормочет Терентий. – Сухого места не останется… Хо-хо, брат! За шею потекло! Но ты не бойся, дура… Трава высохнет, земля высохнет, и мы с тобой высохнем. Солнце одно для всех.
    Над головами путников сверкает молния сажени в две длины. Раздается раскатистый удар, и Фекле кажется, что что-то большое, тяжелое и словно круглое катится по небу и прорывает небо над самой ее головой!
    – Свят, свят, свят… – крестится Терентий. – Не бойся, сиротка! Не по злобе гремит.
    Ноги сапожника и Феклы покрываются кусками тяжелой мокрой глины. Идти тяжело, скользко, но Терентий шагает все быстрей и быстрей… Маленькая слабосильная нищая задыхается и чуть не падает.
    Но вот наконец входят они в графскую рощу. Омытые деревья, потревоженные налетевшим порывом ветра, сыплют на них целый поток брызгов. Терентий спотыкается о пни и начинает идти тише.
    – Где же тут Данилка? – спрашивает он. – Веди к нему!
    Фекла ведет его в чащу и, пройдя с четверть версты, указывает ему на брата Данилку. Ее брат, маленький восьмилетний мальчик с рыжей, как охра, головой и бледным, болезненным лицом, стоит, прислонившись к дереву, и, склонив голову набок, косится на небо. Одна рука его придерживает поношенную шапчонку, другая спрятана в дупле старой липы. Мальчик всматривается в гремящее небо и, по-видимому, не замечает своей беды. Заслышав шаги и увидев сапожника, он болезненно улыбается и говорит:
    – Страсть какой гром, Терентий! Отродясь такого грома не было…
    – А рука твоя где?
    – В дупле… Вынь, сделай милость, Терентий!
    Край дупла надломился и ущемил руку Данилы: дальше просунуть можно, а двинуть назад никак нельзя. Терентий надламывает отломок, и рука мальчика, красная и помятая, освобождается.
    – Страсть как гремит! – повторяет мальчик, почесывая руку. – А отчего это гремит, Терентий?
    – Туча на тучу надвигается… – говорит сапожник.
    Путники выходят из рощи и идут по опушке к чернеющей дороге. Гром мало-помалу утихает, и раскаты его слышатся уже издалека, со стороны деревни.
    – Тут, Терентий, намедни утки пролетели… – говорит Данилка, все еще почесывая руку. – Должно, в Гнилых Займищах на болотах сядут. Фекла, хочешь, я тебе соловьиное гнездо покажу?
    – Не трогай, потревожишь… – говорит Терентий, выжимая из своей шапки воду. – Соловей птица певчая, безгрешная… Ему голос такой в горле даден, чтоб бога хвалить и человека увеселять. Грешно его тревожить.
    – А воробья?
    – Воробья можно, злая птица, ехидная. Мысли у него в голове, словно у жулика. не любит, чтоб человеку было хорошо. Когда Христа распинали, он жидам гвозди носил и кричал: «Жив! жив!»
    На небе показывается светло-голубое пятно.
    – Погляди-кось! – говорит Терентий. – Муравейник разрыло! Затопило шельмов этаких!
    Путники нагибаются над муравейником. Ливень размыл жилище муравьев: насекомые встревоженно снуют по грязи и хлопочут около своих утонувших сожителей.
    – Ништо вам, не околеете! – ухмыляется сапожник. – Как только солнышко пригреет, и придете в чувство… Это вам, дуракам, наука. В другой раз не будете селиться на низком месте…
    Идут дальше.
    – А вот и пчелы! – вскрикивает Данилка, указывая на ветку молодого дуба.
    На этой ветке, тесно прижавшись друг к другу, сидят измокшие и озябшие пчелы. Их так много, что из-за них не видно ни коры, ни листьев. Многие сидят друг на друге.
    – Это пчелиный рой, – учит Терентий. – Он летал и искал себе жилья, а как дождь-то брызнул на него, он и присел. Ежели рой летит, то нужно только водой на него брызгнуть, чтоб он сел. Таперя, скажем, ежели захочешь их забрать, то опусти ветку с ними в мешок, потряси, они все и попадают.
    Маленькая Фекла вдруг морщится и сильно чешет себе шею. Брат глядит на ее шею и видит на ней большой волдырь.
    – Ге-ге! – смеется сапожник. – Знаешь ты, брат Фекла, откеда у тебя эта напасть? В роще где-нибудь на дереве сидят шпанские мухи. Вода текла с них и капнула тебе на шею – оттого и волдырь.
    Солнце показывается из-за облаков и заливает лес, поле и наших путников греющим светом. Темная, грозная туча ушла уже далеко и унесла с собою грозу. Воздух становится тепел и пахуч. Пахнет черемухой, медовой кашкой и ландышами.
    – Это зелье дают, когда из носа кровь идет, – говорит Терентий, указывая на мохнатый цветок. – Помогает…
    Слышится свист и гром, но не тот гром, который только что унесли с собой тучи. Перед глазами Терентия, Данилы и Феклы мчится товарный поезд. Локомотив, пыхтя и дыша черным дымом, тащит за собой больше двадцати вагонов. Сила у него необыкновенная. Детям интересно бы знать, как это локомотив, не живой и без помощи лошадей, может двигаться и тащить такую тяжесть, и Терентий берется объяснять им это:
    – Тут, ребята, вся штука в паре… Пар действует… Он, стало быть, прет под энту штуку, что около колес, а оно и тово… этого… и действует…
    Путники проходят через полотно железной дороги и затем, спустившись с насыпи, идут к реке. Идут они не за делом, а куда глаза глядят, и всю дорогу разговаривают. Данила спрашивает, Терентий отвечает…
    Терентий отвечает на все вопросы, и нет в природе той тайны, которая могла бы поставить его в тупик. Он знает все. Так, он знает названия всех полевых трав, животных и камней. Он знает, какими травами лечат болезни, не затруднится узнать, сколько лошади или корове лет. Глядя на заход солнца, на луну, на птиц, он может сказать, какая завтра будет погода. Да и не один Терентий так разумен. Силантий Силыч, кабатчик, огородник, пастух, вообще вся деревня, знают столько же, сколько и он. Учились эти люди не по книгам, а в поле, в лесу, на берегу реки. Учили их сами птицы, когда пели им песни, солнце, когда, заходя, оставляло после себя багровую зарю, сами деревья и травы.
    Данилка глядит на Терентия и с жадностью вникает в каждое его слово. Весной, когда еще не надоели тепло и однообразия зелень полей, когда все ново и дышит свежестью, кому не интересно слушать про золотистых майских жуков, про журавлей, про колосящийся хлеб и журчащие ручьи?
    Оба, сапожник и сирота, идут по полю, говорят без умолку и не утомляются. Они без конца бы ходили по белу свету. Идут они и в разговорах про красоту земли не замечают, что за ними следом семенит маленькая, тщедушная нищенка. Она тяжело ступает и задыхается. Слезы повисли на ее глазах. Она рада бы оставить этих неутомимых странников, но куда и к кому может она уйти? У нее нет ни дома, ни родных. Хочешь не хочешь, а иди и слушай разговоры.
    Перед полуднем все трое садятся на берегу реки. Данила вынимает из мешка кусок измокшего, превратившегося в кашицу хлеба, и путники начинают есть. Закусив хлебом, Терентий молится богу, потом растягивается на песчаном берегу и засыпает. Пока он спит, мальчик глядит на воду и думает. Много у него разных дум. Недавно он видел грозу, пчел, муравьев, поезд, теперь же перед его глазами суетятся рыбешки. Одни рыбки с вершок и больше, другие не длиннее ногтя. От одного берега к другому, подняв вверх голову, проплывает гадюка.
    Только к вечеру наши странники возвращаются в деревню. Дети идут на ночлег в заброшенный сарай, где прежде ссыпался общественный хлеб, а Терентий, простившись с ними, направляется к кабаку. Прижавшись друг к другу, дети лежат на соломе и дремлют.
    Мальчик не спит. Он смотрит в темноту, и ему кажется, что он видит все, что видел днем: тучи, яркое солнце, птиц, рыбешек, долговязого Терентия. Изобилие впечатлений, утомление и голод берут свое. Он горит, как в огне, и ворочается с боку на бок. Ему хочется высказать кому-нибудь все то, что теперь мерещится ему в потемках и волнует душу, но высказать некому. Фекла еще мала и не понять ей.
    «Ужо завтра Терентию расскажу…» – думает мальчик.
    Засыпают дети, думая о бесприютном сапожнике. А ночью приходит к ним Терентий, крестит их и кладет им под головы хлеба. И такую любовь не видит никто. Видит ее разве одна только луна, которая плывет по небу и ласково, сквозь дырявую стреху, заглядывает в заброшенный сарай.

    ГДЗ Русский язык: 7 кл. М.М. Разумовская

    Д-150 (П-121). Горячий (сильно нагретый) жаркий (дающий много тепла), знойный (очень жаркий), палящий (обжигающий),
    раскаленный (горячий в такой степени, что прикосновение опасно), жгучий (причиняющий боль жжением).

    Д- 1 5 1 (П- 1 2 1 ). 1) Раз перед вечером, когда схлынул палящий (очень жаркий, обжигающий) египетский жар, египтянка пошла
    со своими служанками куп аться к Нилу. 2) В ином месте пучина кипит золотом так, будто горит м ас са раскаленных (горячий в
    такой степени, что прикосновение опасно) угольев. 3) Мне остается теперь тащиться по знойной (очень жаркой) и пыльной дороге со станции в тряской телеге. 4) Небо четко, небо сине, жгучий (горячий, причиняющий боль жжением) луч палит поля; смутно жаждущей пустыней простирается земля. 5) Летний жаркий (дающий много тепла, излучающий жар) день быстро сменялся прохладой надв и гавшейся грозы, которой уже пахло в воздухе.

    1. Палящий — прич.
    Н.ф. — (како й? ) — палящий
    Образовано от глагола палить
    Пост. призн.: невозвр., действ., несов. вид, наст. вр.
    Непост. призн .: полн ., ед.ч., м.р ., им.п.
    Жар (како й? ) п алящий
    Жар (како й? ) п алящий

    Раскаленных — прич.
    Н.ф. — (какой?) — раскаленный
    Образовано от глагола раскалить
    Пост. призн.: невозвр., страд., сов. вид, прош. вр.
    Непост. призн.: полн., мн.ч., м.р., род.п.
    Угольев (каки х? ) раскаленных
    Жгучий —. прич.
    Н.ф. — (како й? ) — жгучий
    Образовано от глагола жечь

    Пост. призн.: невозвр., действ., несов. вид, наст. вр.
    Непост. призн .: полн ., ед.ч., м.р ., им.п.
    Луч (како й? ) жгучий
    Тащиться — глагол
    Н. ф. — (что делать?) тащиться

    Пост. признаки: возвратный, несов. вид, непереходный, 2 спр.
    Непост. признаки: неопределенная форма глагола
    Что делать? Остается тащиться

    2. После обеда я сделал уроки, потом пришел Вася, и мы пошли гулять.

    Д- 1 52 (-). 1) Нужно вырва т ь с корнем (полностью уничтожить) это вольнодумство среди молодежи. 2) Суждено ли человечеству в
    ближайшие годы пережить грандиозную катастрофу, которая подкосит под корень (полностью уничтожит) всю современную цивилизацию? 3) «Смотри (зри) в корень (в самое начало, в основу)», — говорил Козьма Прутков. 4) Коррупцию нужно пресекать в корне (у самого истока, не давая распространится.) 5) Он покраснел до самых корней волос (очень стыдно). 6) Женьшень китайцы считают корнем жизни (источником). 7) Болезнь пустила корни (начала развиваться). 8) Это задача решена в корне неправильно (с самого начала, в основах). 9) Симонов врос корнями (очень привык) в сибирскую землю и перевернуть его можно только вместе с этой землей

    Д- 1 53 (-). 1) Бежать сломя голову = бежать очень быстро. 2) Пускать пыль в глаза = обманывать. 3) Падать духом = расстраиваться, отчаиваться. 4) Пара пустяков = очень легко. 5) Кожа да кости = очень худой, слабый. 6) Расти не по дням, а по часам = быстро, заметно. 7) На мякине не проведешь = просто так не отделаешься. 8) Заговаривать зубы = отвлекать от главного, уводить в сторону.
    Д- 1 54 (-). 1) Работать спустя рукава (плохо) — работать засучив рукава (хорошо). 2) Упасть духом (расстроиться) — воспрянуть духом (взбодриться). 3) Распускать нюни (отчаиваться) — брать себя в руки (собраться, воспрянуть).
    4) Заварить кашу (создать неприятности) — расхлебывать кашу (избавляться от неприятностей).
    Д- 1 55 (-). Невеста одета в серебристый узорчатый сарафан и в золотистую, с красными цветами душегрею; на голове у нее длинная фата. Жених в голубоватом кафтане и вышитой по краю рубахе. Мать невесты одета в белую полотняную рубашку, завязывающуюся у самой шеи. На голове у нее кокошник. Мужики одеты в суконные зипуны и черные высокие сапоги.

    Д- 1 56 (П- 1 22).

    Вежливый. От вежа — «знаток, сведущий человек».
    Внезапный. От запа — «ожидание».
    Наперсток. От перст — «палец».
    Питомник. От пита — «еда».
    на р.
    Вдребезги. От дребезг — «осколок, черепок».
    нар.
    Внутрь. От утрь — «внутренность».
    нар.
    Вопреки. От прек — «спор, препятствие, запрет».
    нар.
    Второпях. От торопь — «поспешность».
    нар./
    Нахрапом. От храп — «сила».
    нар.
    Дотла. От тло — «почва, основание, дно».
    нар.
    Набекрень. От бекрень — «бок».

    Д- 1 57 (П-122). Каждое слово для историка есть свидетель, памятник, факт жизни народа.

    Каждое слово имеет свои корни, которые уходят в глубокую древность. Большое количество современных слов произошли от устаревших, ныне не используемых. В результате языкового развития старые слова вышли из употребления, на их смену пришли новые, отвечающие требованиям эпохи. Однако это не значит, что устаревшие слова, так называемые архаизмы, более не представляют интереса для исследователей разных областей. Наоборот, именно благодаря им историки и лингвисты смогли сделать массу открытий. Ведь язык — это своеобразное зеркало эпохи. Изучая старые слова, ученые смогли определить, какое влияние испытывал русский язык, а соответственно русское государство, в различные исторические периоды. Так, например, в эпоху царской России имел место приток французских и немецких слов. Помимо этого слова тесно связаны и с фольклором. В этой связи проявляется образность и многообразие русского языка.

    § 6. Грамматика: морфология и синтаксис

    Д -160 (-). Морфология — раздел науки о языке, который изучает слово как часть речи. В русском языке 10 частей речи. Они делятся на самостоятельные, служебные и междометия. Часть речи характеризуют: 1) общее значение, 2) морфологические признаки (или грамматические значения) и 3) синтаксическая роль. Морфологические признаки делятся на постоянные и непостоянные.

    Синтаксис — раздел науки о языке, изучающий словосочетание и предложение. Морфология и синтаксис органически связаны между собой и вместе составляют грамматику. Основными разделами синтаксиса в школьном курсе являются синтаксис словосочетания и синтаксис предложения.

    Из слов и словосочетаний образуются предложения .

    Розовый чулок

    Пасмурный, дождливый день. Небо надолго заволокло тучами, и дождю конца не предвидится. На дворе слякоть, лужи, мокрые галки, а в комнатах сумерки и такой холод, что хоть печи топи.

    Иван Петрович Сомов шагает по своему кабинету из угла в угол и ворчит на погоду. Дождевые слёзы на окнах и комнатные сумерки нагоняют на него тоску. Ему невыносимо скучно, а убить время нечем… Газет ещё не привозили, на охоту идти нет возможности, обедать ещё не скоро…

    В кабинете Сомов не один. За его письменным столом сидит m-me Сомова, маленькая, хорошенькая дамочка в лёгкой блузе и в розовых чулочках. Она усердно строчит письмо. Проходя мимо неё, шагающий Иван Петрович всякий раз засматривает через её плечо на писанье. Он видит крупные хромающие буквы, узкие и тощие, с невозможными хвостами и закорючками. Клякс, помарок и следов от пальцев многое множество. Переносов m-me Сомова не любит, и каждая строка её, дойдя до края листка, со страшными корчами, водопадом падает вниз…

    — Лидочка, кому это ты так много пишешь? — спрашивает Сомов, видя, как его жена начинает строчить по шестому листку.

    — Гм… длинно! Дай-ка скуки ради почитать!

    — Возьми, читай, только тут ничего нет интересного…

    Сомов берёт исписанные листки и, продолжая шагать, принимается за чтение. Лидочка облокачивается о спинку кресла и следит за выражением его лица. После первой же странички лицо его вытягивается и выражает что-то похожее на оторопь… На третьей страничке Сомов морщится и медленно чешет затылок. На четвёртой он останавливается, пугливо взглядывает на жену и задумывается. Немного подумав, он со вздохом опять принимается за чтение… Лицо его выражает недоумение и даже испуг…

    — Нет, это невозможно! — бормочет он, кончив чтение и швыряя листки на стол.— Решительно невозможно!

    — Что такое? — пугается Лидочка.

    — Что такое! Исписала шесть страничек, потратила на писанье битых два часа и… и хоть бы тебе что! Хоть бы одна мыслишка! Читаешь-читаешь, и какое-то затмение находит, словно на чайных ящиках китайскую тарабарщину разбираешь! Уф!

    — Да, это правда, Ваня…— говорит Лидочка, краснея.— Я небрежно писала…

    — Кой чёрт небрежно? В небрежном письме смысл и лад есть, есть содержание, а у тебя… извини, даже названия подобрать не могу! Сплошная белиберда! Слова и фразы, а содержания ни малейшего. Всё твоё письмо похоже точь-в-точь на разговор двух мальчишек: «А у нас блины ноне!» — «А к нам солдат пришёл!» Мочалу жуёшь! Тянешь, повторяешься… Мыслёнки прыгают, как черти в решете: не разберёшь, где что начинается, где что кончается… Ну, можно ли так?

    — Если б я со вниманием писала,— оправдывается Лидочка,— тогда бы не было ошибок…

    — Ах, об ошибках я уж не говорю! Кричит бедная грамматика! Что ни строчка, то личное для неё оскорбление! Ни запятых, ни точек, а ять… бррр! Земля пишется не через ять, а через е! А почерк? Это не почерк, а отчаяние! Не шутя говорю, Лида… Меня и изумило и поразило это твоё письмо… Ты не сердись, голубчик, но я, ей-богу, не думал, что в грамматике ты такая сапожница… А между тем ты по своему положению принадлежишь к образованному, интеллигентному кругу, ты жена университетского человека, дочь генерала! Послушай, ты училась где-нибудь?

    — А как же? Я в пансионе фон Мебке кончила…

    Сомов пожимает плечами и, вздохнув, продолжает шагать. Лидочка, сознавая своё невежество и стыдясь, тоже вздыхает и потупляет глазки… Минут десять проходит в молчании…

    — Послушай, Лидочка, ведь это, в сущности, ужасно! — говорит Сомов, вдруг останавливаясь перед женой и с ужасом глядя на её лицо.— Ведь ты мать… понимаешь? мать! Как же ты будешь детей учить, если сама ничего не знаешь? Мозг у тебя хороший, но что толку в нём, если он не усвоил себе даже элементарных знаний? Ну, плевать на знания… знания дети и в школе получат, но ведь ты и по части морали хромаешь! Ты ведь иногда такое ляпнешь, что уши вянут!

    Сомов опять пожимает плечами, запахивается в полы халата и продолжает шагать… Ему и досадно, и обидно, и в то же время жаль Лидочку, которая не протестует, а только глазами моргает… Обоим тяжело и горько… Оба и не замечают за горем, как бежит время и приближается час обеда…

    Садясь обедать, Сомов, любящий поесть вкусно и покойно, выпивает большую рюмку водки и начинает разговор на другую тему. Лидочка слушает его, поддакивает, но вдруг во время супа глаза её наливаются слезами, и она начинает хныкать.

    — Это мать виновата! — говорит она, вытирая слёзы салфеткой.— Все советовали ей отдать меня в гимназию, а из гимназии я наверное бы пошла на курсы! 1

    — На курсы… в гимназию…— бормочет Сомов.— Это уж крайности, матушка! Что хорошего быть синим чулком? Синий чулок… чёрт знает что! Не женщина и не мужчина, а так, серёдка на половине, ни то ни сё… Ненавижу синих чулков! Никогда бы не женился на учёной…

    — Тебя не разберёшь…— говорит Лидочка.— Сердишься, что я неучёная, и в то же время ненавидишь учёных; обижаешься, что у меня мыслей нет в письме, а сам против того, чтоб я училась…

    — Ты к фразе придираешься, милочка,— зевает Сомов, наливая себе от скуки вторую рюмку…

    Под влиянием выпитой водки и сытного обеда Сомов становится веселей, добрей и мягче… Он глядит, как его хорошенькая жена с озабоченным лицом приготовляет салат, и на него набегает порыв женолюбия, снисходительности, всепрощения…

    «Напрасно я её, бедняжку, обескуражил сегодня…— думает он.— Зачем я наговорил ей столько жалких слов? Она, правда, глупенькая у меня, нецивилизованная, узенькая, но… ведь медаль имеет две стороны и audiatur et altera pars… 2 Быть может, тысячу раз правы те, которые говорят, что женское недомыслие зиждется на призвании женском… Призвана она, положим, мужа любить, детей родить и салат резать, так на кой чёрт ей знания? Конечно!»

    Вспоминается ему при этом, как умные женщины вообще тяжелы, как они требовательны, строги и неуступчивы, и как, напротив, легко жить с глупенькой Лидочкой, которая ни во что не суётся, многого не понимает и не лезет с критикой. С Лидочкой и покойно и не рискуешь нарваться на контроль…

    «Бог с ними, с этими умными и учёными женщинами! С простенькими лучше и спокойнее живётся»,— думает он, принимая от Лидочки тарелку с цыплёнком…

    Вспоминает он, что у цивилизованного мужчины является иногда желание поболтать и поделиться мыслями с умной и учёной женщиной…

    «Что ж? — думает Сомов.— Захочется поболтать об умном, пойду к Наталье Андреевне… или к Марье Францовне… Очень просто!»

    1. …из гимназии я наверное бы пошла на курсы! — 70-е и 80-е гг. — начальный период развития высшего женского образования в России. В 1872 г. В. И. Герье учредил в Москве высшие женские курсы. Такие же курсы с начала 70-х годов функционировали в Петербурге («Бестужевские»), в Казани (с 1876 г.), в Киеве (с 1878 г.).
    2. …audiatur et altera pars… — да будет выслушана и другая сторона… (лат.).

    Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
    Добавить комментарий

    ;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: