Чайка» Чехова прилетела из Петербурга в Мелихово

Продолжается XII Международный театральный фестиваль «Мелиховская весна». Чехова без «Чайки» нельзя себе вообразить, но и на театральном фестивале из года в год ставят спектакль по этой пьесе. Поэтому в рамках фестиваля в мемориальном государственном музее-заповеднике «Мелихово» 16 мая на сцене играли актеры, задействованные в спектакле «Чайка» Государственной филармонии Санкт-Петербурга для детей и юношества. В течение 10 дней в Чехове и Чеховской области устраивают показ спектаклей, куда вхож любой любитель театра и драмы.

Мне приходилось уже видеть спектакль «Чайка» в театре на Таганке, но прежде я прочитала пьесу, что тоже немаловажно. Сначала меня впечатлила пьеса, затем спектакль. Теперь, когда я обнаружила, что в этом интересном театральном фестивале без «Чайки» жить не могут, я поняла, что обязательно нужно попасть на постановку: посмотреть, оценить, на зуб приложить, попробовать и снова вспомнить, как это было. Но, если ехать только, чтобы вспомнить сюжет, то это просто скучно. Больше всего хотелось посмотреть на театральную постановку, тем более питерский театр приезжает. Такая возможность – грех ею не воспользоваться! Ведь даже на территории усадьбы до сих пор сохранился флигель, где Антон Павлович написал пьесу «Чайка». Но, все же! Попытаюсь сравнить с тем, что было несколько лет назад, когда я впервые увидела «Чайку». Старые чувства выветрились, новые ощутила.

Режиссер спектакля «Чайка» — Юрий Томошевский. В этом спектакле можно увидеть чистую любовь наивной и неопытной девушки, стремящейся, как «Чайка» ввысь, в неизвестную даль, но вскоре ее подстреливают и она умирает. Нет, не физически, а духовно. Духовно, потому что актерская жизнь у нее не сложилась, любовь не удалась, ребенок умер…, но девушка Нина Заречная не отступает. Ее мечта – стать большой актрисой, но, как говорит Треплев, она играет грубо, жесты тяжелые, но иногда у нее получается талантливо вскрикнуть и умереть. «Значит, у нее есть таланты», — хладнокровно отвечает Трегорин…. Не хочется передавать весь диалог, но стоит отметить, что она несчастна, может быть даже оттого, что мечтала о славе, влюбилась в состоявшегося писателя – Трегорина. Возможно, что не стоило оставлять Треплева, когда надо было терпеть, ждать будущего успеха начинающего писателя, который почему-то тянется к декаденству, за что мать его не понимает, и не хочет понимать, погрязшая в собственном успехе, таланте, славе, деньгах… Она не верит в талант сына, да и он сам иногда теряет веру в себя и власть над собой, что подтверждает склонность к суициду. Она к нему приходит, но не возвращается навсегда, как он ее ни уговаривал. О его любви к Заречной, думаю, что можно произнести словами: «Любовь, которая долго терпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла».

Что самое удивительное, весь спектакль проходил на улице. Приделанная сцена к дому Чехова и флигель, находящийся в стороне, обращенный в сторону зрителей, добавлял изыска к происходящему. Декораций – минимум. Все, что окружало – это зеленеющие листья на деревьях, пруд, который находился в стороне от дома. Иногда пролетали бабочки, птицы взлетали и проносились над крышей дома. Эти маленькие детали украшали всё. Такое нарочно не придумаешь. Так как сейчас середина мая, то комары в большом количестве над головами зрителей не жужжали, но может быть, одного или двух удалось прихлопнуть. А что же до окружающих? Интересно было наблюдать не только за происходящим на сцене, но и за зрителями. Хочется напомнить, что в этот день погода стояла не жаркая, а даже, можно сказать, прохладная. Поэтому многие укутывались пледом, куртками, шарфами; молодые и не очень пары прижимались друг другу или сидели в обнимку под яркой луной. Вся дружеская атмосфера навевала романтические чувства. А свежий воздух только добавлял к этим чувствам духовную чистоту.

Особое внимание обратила на правильную дикцию актеров. Последнее время сложно спокойно относиться к спектаклям, вроде бы хорошо поставленным, задуманным, но с плохим постановочным голосом, а дикция актеров оставляет желать лучшего. Для профессионального актера это немаловажное, как и пластика, жесты, тембр голоса и т.д. Здесь же было все. Актеры вжились в роль, я, как зритель, не задумывалась над тем, как сделаны декорации, кто придумал, почему выбрали этих актеров, как проходили репетиции, несмотря на то, что я перед началом спектакля успела подглядеть за ними.

Во время спектакля мне показалось, что случилась некая оплошность, но из неблагодарной ситуации актеры умудрились выйти, как говорится, «сухими из воды». Неожиданно, когда горничная вышла с подносом, на котором стояли бокалы с шампанским, они стали падать с подноса, а за ними остальные, что могло произвести конфуз среди актеров. Но они почти одновременно, не растерявшись, друг за другом восклицали: «Это к счастью!», «К счастью!»… До сих пор теряюсь в догадках, а может, это режиссерский замысел? Но первая моя мысль, когда разбивались бокалы, не отличалась от актерских слов: «К счастью». И, действительно, дай Бог этим актерам долгой работы и полных залов на их спектаклях.

И напоследок я скажу, что автор пьесы настолько точен во всей высказываемой им истории, что начинаешь не просто любить Антона Павловича Чехова, а обожать! Я имею в виду, психологические черты характера людей, эмоциональная борьба с окружающим миром, писательская деятельность, страсти, а особенно…, не побоюсь этого слова, откровение, которое приходит, следя за событиями, и узнаешь много нового, чего до сих пор не мог понять или осознать. А тут тонко и четко сформулировано.

Чайка

театр «Александринский театр»

Балет Бориса Эйфмана
по мотивам пьесы А.П. Чехова
ЧАЙКА
5 июня 20.00, Александринский театр

Музыка: Сергей Рахманинов
Декорации: Зиновий Марголин
Свет: Борис Эйфман, Глеб Фильштинский
Костюмы: Наталья Зюзькевич (при участии Ольги Кулижновой и Дарьи Прохоровой)
Консультанты-педагоги по хип-хопу: Slyde (Sylvain Le Hesran), Максим Шахов.
Премьера состоялась 12 января 2007 года, на сцене Александринского театра

Этот спектакль Борис Эйфман посвятил 30-летию своего Театра. На основе произведения Чехова хореограф сочинил «Пьесу своего Театра» о конфликте поколений, о цене успеха, о проблеме новых и старых форм. Балет «Чайка» — пластическое размышление о творчестве, о возможных путях развития искусства. И в то же время: о многоликости любви, о крушении иллюзий и о творческом одиночестве. Эти темы, волновавшие Чехова и его героев, продолжают быть актуальными и сегодня. «Чайка» уже завоевала зрительские симпатии и признание критики, вызвав к себе неподдельный интерес смелостью трактовки, и показала, что Борис Эйфман не боится рисковать и экспериментировать даже с таким сложным автором, как Чехов.
Балет «Чайка» является в определенной степени новаторским для уже устоявшегося авторского стиля Бориса Эйфмана. Спектакль синтезирует в себе накопленный за эти годы творческий опыт хореографа и новые пластические решения, соединяя казалось бы несочетающиеся танцевальные стили от неоклассики до хип-хопа. В этом спектакле внутреннее действие выражается чистыми хореографическими формами, практически без мизансцен, что, несомненно, говорит о переходе хореографа на новую ступень своего творчества.

«Сохранив главные философские идеи, которыми наполнена чеховская «Чайка», мы перенесли действие из дачной усадьбы в балетный зал, в котором сталкиваются модный хореограф Тригорин и дерзкий новатор Треплев, а молодая танцовщица Заречная соперничает с прима-балериной Аркадиной. Проблематика идей о развитии искусства, о поиске новых форм, об истинных и мнимых ценностях, о любви и карьере с особой остротой нашли выражение в нашем спектакле.
На первый взгляд, балетная версия «Чайки» отличается от внешнего действия литературного произведения, но при пристальном взгляде обнаруживается неразрывная связь героев балета с чеховской пьесой.
Четыре главных героя, их необыкновенные судьбы, — творческие и человеческие, обрели в нашем спектакле эмоционально-пластическое воплощение, выражающее наш взгляд на чеховское произведение. И на саму суть понимания театра.
Мы стремимся сохранить опыт, профессионализм Тригорина и страстность к новациям Треплева».
Не только в России, но и во многих странах мира, где проходят гастроли Театра, вдохновенное искусство и высочайший профессионализм артистов вызывают восторженный прием зрителей и высокую оценку российских и зарубежных критиков».

Борис Эйфман

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА И ИСПОЛНИТЕЛИ

Константин Треплев
Нина Заречная
Б.А. Тригорин
И.Н. Аркадина

Чайка Чехова

Россию лучше видно издалека… Подтверждений тому существует немало — в одной только Италии Чайковский создал «Пиковую даму», Достоевский — «Идиота», Гоголь — «Мертвые души». Этот взгляд на самих себя со стороны нам знаком уже не только по чужому опыту и классическим примерам. Теперь у каждого есть возможность удалиться на расстояние от родимых мест, выпасть из привычных представлений и увидеть то, на что, быть может, никогда не обращал внимания. Это одна аксиома. Есть и другая: они — там, за рубежами, — как-то совсем по-особому понимают русских и русскую культуру. И, конечно, Чехова.

На заре перестройки «Вишневый сад» Брука выглядел разрушением наших традиций и свободой пространства был весьма созвучен нашему желанию как можно дальше сбежать от канонов, навязанных советским временем. Спустя несколько лет в «Трех сестрах», «Вишневом саде» и «Дяде Ване» Штайн любовно воспроизводил стиль Станиславского. Атмосфера, звуки, подробности, колебания воздуха, темпоритм (!) — все было изумительной иллюзией этого стиля. Приношение Штайна, в ситуации разгара театральных игр с формой, выглядело даже странно, потому что мы усердно старались освоить недозволенную свободу самовыражения. «Дядя Ваня» Някрошюса был удивительным сочетанием тонких душевных вибраций с яркой театральной метафорой, где текст Чехова читался словно через увеличительное стекло — так, как выглядело лицо Елены в момент монолога о лесах.

Наши игры с классикой, с Чеховым — умные, опасные, странные и даже заумные — набирали темп. И вот два года назад еще один иностранный чеховский спектакль — «Чайка» венского Бургтеатра в постановке Люка Бонди — опять оказался в ситуации странного перпендикуляра к нашим ощущениям собственной классики и к современной театральной практике.

Бонди, казалось, поставил в «Чайке» просто сюжет, все «пять пудов любви». Я видела, как раздражала, как была неинтересна эта простота формы молодому критику рядом, который вырос на острых театральных приправах, как судорожно он искал «крупняк», который указывал бы путь к обязательным режиссерским подтекстам. Тем более что Бонди не разрушал расстановки артистов в соответствии с амплуа и типажностью. Я даже поражалась этой внешней традиционности, которая, однако, уже на следующей минуте начинала прирастать смыслами. Но критика рядом не занимали сложнейшие внутренние процессы, происходившие в артистах, когда каждый образ прорисовывался ими постепенно, строился на мельчайших деталях и игре полутонов. Тщательно выверенный мир отобранных предметов на сцене тоже не давал опереться на что-то однозначное. Ну что делать молодому критику с холодильником, который весь спектакль мирно существовал на заднем плане сцены: то ли он из советских времен (я помню эту покатую форму с детства), то ли символ великого изобретения всего ХХ века. А может, его купили вчера специально для дачи — бог его знает, что имел в виду режиссер. Все до боли знакомо, до боли необходимо в этом спектакле.

В «Чайке» Бонди все было просто и сложно одновременно. Прежде всего, режиссер-иностранец словно давал нам урок великого русского психологического театра, и становилось страшно оттого, что мы разучились так работать в профессии, что так решительно отреклись от школы русского театра и увлеклись перформансами. Глядя на Тригорина, я поражалась наблюдательности режиссера, который не придумал, а, казалось, взял его из жизни. Я видела точь- в-точь таких в свое время в Доме литераторов, «пушившихся» своей маститостью перед молоденькими девушками. Господи, где и когда Бонди приметил столь знакомый типаж, или писательская среда везде одинакова? Но, боже, как робко пытался этот Тригорин обнять Нину, сколько надежд на любовь, сколько робкой нежности было в одном только жесте. Как отчаянно нежно, но по-другому он умолял Аркадину отпустить его, а та лишь по одной только тени, мелькнувшей в поведении любовника, понимала, что он уходит — ускользает из ее рук. Глубина проникновения в характер и градус переживания в актерском существовании кружили голову весь спектакль. Вязь режиссерского рисунка была столь плотной, что не оставалось ни одного уголка на сцене, который бы не дышал.

А с другой стороны, Бонди был откровенно театрален и современен. Абсолютно неожиданно режиссер разрешал проблему монолога Нины «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени…», когда зал следил не за Ниной, почти полностью скрытой в неком подобии мешка, а за талантливым мальчишкой Треплевым, который режиссировал и одновременно играл за нее всю сцену. Аэробика Аркадиной в начале второго акта выглядела роскошным театральным антре. Яркая форма мизансцен и смещение привычных акцентов освобождали образы от наслоений и обнажали самую суть — их первосмысл. Сын — необычайно талантлив, свет его таланта и его любви делает Нину обворожительной. Мать-актриса все понимает и чувствует: ее время уходит, ей важно удержать свою жизнь в привычных формах. И тогда в вызывающе энергичной аэробике Аркадина покажет всем: «я еще молода», «мой театр еще рано списывать со счетов», «и Тригорин будет со мной»!

Бонди с удивительным изяществом балансировал в «Чайке» на стыке времен, театральных эстетик и техник, отбирая для партитуры спектакля только то, что работало на глубокий человеческий смысл. Он не отдавал предпочтения ни одному из стилей, не имитировал и не подражал, а рассказывал собственную пронзительную историю о жизни через героев и коллизии чеховской пьесы — рассказывал, не стыдясь чувств и отточенно мастерски.

Эта «Чайка» поймала меня в свои сети и не отпускает до сих пор, став своеобразным эталоном профессии режиссера как интерпретатора и создателя. Не удивительно, что когда я увидела «Чайку» Джона Ноймайера — его последнюю работу в Гамбургском балете, то не могла избежать невольных сравнений, несмотря на территорию другого жанра.

«Чайка» Чехова в постановке Ноймайера (на музыку Шостаковича, Скрябина и Эвелин Гленн) — не просто пересказ известного драматического сюжета языком балета. Это яркий авторский спектакль, активно интерпретирующий чеховские образы и характеры. Прежде всего, перевод текста «Чайки» на язык танца привел хореографа к обнажению любовных линий пьесы. Так, помимо лирических дуэтов, которых ожидаешь, возникает во втором акте и большой дуэт Маши и Треплева. Любовь Маши к Треплеву у Ноймайера столь же трагически страстная, как его любовь к Нине, а Нины к Тригорину. И каждый дуэт хореографически выразителен и психологически проникновенен. Как и Бонди, Ноймайер не боится «пяти пудов любви», он создает яркий чувственный пластический аналог чеховским сценам и монологам. Но кроме любви здесь есть и иные смыслы, и иные сюжеты, которые Ноймайер включает в хореографическую партитуру. И тогда пластика каждого из героев определяется не только проникновением в характеры, но временем Чехова и темами русского искусства вплоть до 20-х годов ХХ века. Ноймайер, как и Бонди, замечательно работает на стыке времен и стилей, изящно и умно раздвигая временное пространство пьесы. Считывать, разгадывать побудительные мотивы в каждом образе, в разработке ситуаций — чрезвычайно интересно. Ноймайер, кажется, так просто и очевидно определяет биографии героев и природу их драматических столкновений: Аркадина — классическая прима-балерина, Тригорин — танцовщик и хореограф, который ее обслуживает, а Треплев грезит новой хореографией и ставит модернистский балет для Нины (так на язык танца переводится знаменитый монолог Нины в первом акте). Аркадина окружена, как и полагается приме, поклонниками, и во втором акте мы увидим ее блестящий имперский танец. Чтобы обнаружить ярче конфликт жизненных и творческих мировоззрений матери и сына, Ноймайер «досочиняет» биографии Заречной, Тригорина и Аркадиной и создает несколько эпизодов «столичной жизни», которыми начинается второй акт. Для прима-балерины Аркадиной хореограф придумывает этакий микст из императорских балетов: а ля «Лебединое озеро», скрещенное с Царь-девицей Екатерины Гельцер из «Конька-Горбунка». Тригорин будет «аккомпанировать» звезде, убоявшись расстаться с привычным миром. А Нина будет оплакивать свою судьбу кафешантанной танцовщицы (по Ноймайеру, именно в кабаре приводит ее связь с Тригориным). Чайка, рухнувшая в болото. Здесь можно было бы рассуждать об уплощении чеховских характеров, ибо Антон Павлович ничего прямо не открывает нам, ни в биографии Аркадиной, ни в истории Тригорина с Ниной. Можно было бы, если бы не одно обстоятельство — Ноймайер, сочиняя пластику Аркадиной, тонко воспроизводит определенный стиль жизни, где все согласно законам светского театрального салона. В том, как она движется, смотрит, сидит, в каждой позе угадывается изысканная куртуазность старых фотографий легендарных балерин и актрис начала века — богинь своего времени.

Мир Кости Треплева совсем иной, и он завораживает, увлекает своими ассоциативными рядами. Все, что связано в балете с Треплевым, — это свободные фантазии Ноймайера на темы супрематизма и конструктивизма 1920-х годов. Хореограф, как всегда, создает не только танец и сценарий балета, но является и сценографом. Квадрат с пейзажем в центре сцены — это инверсия квадрата Малевича в сочетании с импрессионистским левитановским пейзажем. Эпизод «треплевского балета» — с особой конструктивистской архитектоникой поддержек, характерными углами рук и кистей, стильными костюмами — отсылает нас к театральной эстетике Экстер и Степановой. И кроме сцен с Ниной есть еще «танц-эскизы» Треплева, исполняемые ансамблем танцовщиков, — внутренние монологи Кости, его мечты, творческие искания. Здесь, как и в «балете для Нины», хореографические ассоциации вибрируют в пространстве между Нижинскими и Голейзовским. Хореографическое пространство образа Треплева очаровывает красотой линий и композиций и, безусловно, культурным контекстом. Тем трагичнее воспринимается его самоубийство, тем острее переживаешь измену Нины, навсегда покинувшей это пространство. Нина и Треплев у Ноймайера чрезвычайно талантливы. Это все объясняет. И потому долго не забывается пронзительный трагизм сломанных супрематических композиций последнего «танц-эскиза» Треплева, его последнего «диалога» с Ниной, и страшный стук игральных карт в финале, падающих, словно осенние листья. «Константин Гаврилыч застрелился»… Они играют… Осень…

Восхищение тонкой интерпретацией в балете главных образов «Чайки» не сразу дает возможность принять «столичные сцены», в которых есть и откровенная ноймайеровская пародия на «Лебединое озеро», и подчеркнутая пошлость кабаре. Казалось, что внесение в партитуру спектакля яркой театральной краски (кстати, доставляющей удовольствие публике) выпрямляет образы — уж слишком не по-чеховски . Может быть, в таком восприятии сказалось влияние спектакля Бонди, с его потрясающей интонацией сочувствия и любви к каждому персонажу. Но по прошествии времени со дня премьеры балета ощущение терпкости этих сцен как-то смягчилось, и стало понятным стремление хореографа выпукло оттенить треплевские хореографические прозрения и мечты. Тем больнее терять. И именно ощущение потери красоты остается долгим послевкусием ноймайеровской «Чайки». А такая боль уже по Чехову.

«Чайка» Ноймайера состоялась еще и потому, что хореограф каким-то особенным умением вселил в каждого исполнителя чеховское ощущение жизни и любви. Хореографу важны малейшие касания рук и взглядов его танцовщиков, трепет в самых кончиках пальцев. И потому в спектакле есть целый ряд выдающихся сценических образов, созданных мастерством и вдохновением Хитер Юргенсон (Заречная), Ивана Урбана (Треплев), Отто Бубеничека (Тригорин), Ллойда Риггинса (Сорин). И рядом потрясающе работающий в сложнейших хореографических «мизансценах» ансамбль исполнителей «танц-эскизов». Они практически стали еще одной главной партией в балете, созданной воображением Джона Ноймайера.

Что поражает в этих зарубежных интерпретациях «Чайки» Чехова и что объединяет две постановки? Для меня — интонация. В ней нет насилия над материалом и сюжетом, в ней нет ниспровержения или попытки все вывернуть наизнанку. Напротив, есть интонация пиетета к русской культуре, погружение в ее судьбу и историю. Есть воистину чеховское понимание любви как синонима красоты, как самого важного в жизни. И Бонди, и Ноймайер не боятся воспевать ее на сцене. И есть талант постановщиков-созидателей, которые, соединяя современный театральный язык с традицией, остаются в своих постановках, прежде всего, самими собой — никому не подражая, не заигрывая с экстравагантными идеями, не подменяя истинные чувства драйвом.

Ирина Черномурова

театральный критик, доцент РАТИ, начальник отдела зарубежных связей Московского Музыкального театра им. К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Динченко. Печаталась в журналах «Театр», «Московский наблюдатель», «Музыкальная академия», «Сцена», газетах «Мариинский театр», «Большой театр», «Тутти». Живет в Москве.

«Чайка»

Действие происходит в усадьбе Петра Николаевича Сорина. Его сестра, Ирина Николаевна Аркадина, — актриса, гостит в его имении вместе со своим сыном, Константином Гавриловичем Треплевым, и с Борисом Алексеевичем Тригориным, беллетристом, довольно знаменитым, хотя ему нет ещё сорока. О нем отзываются как о человеке умном, простом, несколько меланхоличном и очень порядочном. Что же касается его литературной деятельности, то, по словам Треплева, это «мило, талантливо но после Толстого или Золя не захочешь читать Тригорина».

Сам Константин Треплев также пытается писать. Считая современный театр предрассудком, он ищет новые формы театрального действа. Собравшиеся в имении готовятся смотреть пьесу, поставленную автором среди естественных декораций. Играть в ней единственную роль должна Нина Михайловна Заречная, молодая девушка, дочь богатых помещиков, в которую Константин влюблён. Родители Нины категорически против ее увлечения театром, и поэтому она должна приехать в усадьбу тайно.

Константин уверен, что его мать против постановки пьесы и, ещё не видев, горячо ненавидит ее, так как беллетристу, которого она любит, может понравиться Нина Заречная. Ему также кажется, что мать его не любит, потому что своим возрастом — а ему двадцать пять лет — он напоминает ей о собственных годах. К тому же Константину не даёт покоя тот факт, что его мать — известная актриса. Ему думается, что поскольку он, как и его отец, ныне покойный, киевский мещанин, то его терпят в обществе знаменитых артистов и писателей только из-за матери. Он страдает также из-за того, что его мать открыто живёт с Тригориным и ее имя постоянно появляется на страницах газет, что она скупа, суеверна и ревнива к чужому успеху.

Обо всем этом в ожидании Заречной он и рассказывает своему дяде. Сам Сорин очень любит театр и литераторов и признается Треплеву в том, что сам когда-то хотел стать литератором, да не получилось. Вместо этого он двадцать восемь лет прослужил в судебном ведомстве.

Среди ожидающих спектакль также Илья Афанасьевич Шамраев, поручик в отставке, управляющий у Сорина; его жена — Полина Андреевна и его дочь Маша; Евгений Сергеевич Дорн, доктор; Семен Семенович Медведенко, учитель. Медведенко безответно влюблён в Машу, но Маша не отвечает ему взаимностью не только потому, что они разные люди и друг друга не понимают. Маша любит Константина Треплева.

Наконец приезжает Заречная. Она сумела вырваться из дома только на полчаса, и потому все спешно начинают собираться в саду. На эстраде декораций нет никаких: только занавес, первая кулиса и вторая кулиса. Зато открывается великолепный вид на озеро. Над горизонтом стоит полная луна и отражается в воде. Нина Заречная, вся в белом, сидя на большом камне, читает текст в духе декадентской литературы, что тут же отмечает Аркадина. Во время всей читки зрители постоянно переговариваются, несмотря на замечания Треплева. Вскоре ему это надоедает, и он, вспылив, прекращает представление и уходит. Маша спешит за ним, чтобы отыскать его и успокоить. Тем временем Аркадина представляет Нине Тригорина, и после недолгого разговора Нина уезжает домой.

Пьеса не понравилась никому, кроме Маши и Дорна. Ему хочется наговорить Треплеву побольше приятного, что он и делает. Маша же признается Дорну, что любит Треплева, и просит совета, но Дорн ничего не может ей посоветовать.

Проходит несколько дней. Действие переносится на площадку для крокета. Отец и мачеха Нины Заречной уехали в Тверь на три дня, и это дало ей возможность приехать в имение Сорина, Аркадина и Полина Андреевна собираются в город, однако Шамраев отказывается предоставить им лошадей, мотивируя это тем, что все лошади в поле на уборке ржи. Происходит маленькая ссора, Аркадина чуть было не уезжает в Москву. По дороге в дом Полина Андреевна почти признается Дорну в любви. Их встреча с Ниной у самого дома даёт ей ясно понять, что Дорн любит не ее, а Заречную.

Нина ходит по саду и удивляется тому, что жизнь знаменитых актёров и писателей точно такая же, как жизнь обыкновенных людей, со своими бытовыми ссорами, перепалками, слезами и радостями, со своими хлопотами. Треплев приносит ей убитую чайку и сравнивает эту птицу с собой. Нина же говорит ему, что почти перестала понимать его, так как он стал выражать свои мысли и чувства символами. Константин пытается объясниться, но, увидев показавшегося Тригорина, быстро уходит.

Нина и Тригорин остаются вдвоём. Тригорин постоянно записывает что-то в записную книжку. Нина восхищается тем миром, в котором живут, по ее представлению, Тригорин и Аркадина, восхищается восторженно и считает, что их жизнь наполнена счастьем и чудесами. Тригорин же, напротив, рисует свою жизнь как мучительное существование. Увидев убитую Треплевым чайку, Тригорин записывает в книжечку новый сюжет для небольшого рассказа о молодой девушке, похожей на чайку. «Случайно пришёл человек, увидел и от нечего делать погубил ее».

Проходит неделя. В столовой дома Сорина Маша признается Тригорину, что любит Треплева и, чтобы вырвать эту любовь из своего сердца, выходит замуж за Медведенко, хотя и не любит его. Тригорин собирается уезжать в Москву вместе с Аркадиной. Ирина Николаевна уезжает из-за сына, который стрелялся, а теперь собирается вызвать Тригорина на дуэль. Нина Заречная собирается тоже уезжать, так как мечтает стать актрисой. Она приходит попрощаться (в первую очередь с Тригориным). Нина дарит ему медальон, где обозначены строки из его книги. Открыв книгу на нужном месте, тот читает: «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее». Тригорин хочет последовать за Ниной, так как ему кажется, что это то самое чувство, которое он искал всю жизнь. Узнав об этом, Ирина Аркадина на коленях умоляет не покидать ее. Однако, согласившись на словах, Тригорин договаривается с Ниной о тайном свидании по дороге в Москву.

Проходит два года. Сорину уже шестьдесят два года, он очень болен, но также полон жаждой жить. Медведенко и Маша женаты, у них есть ребёнок, но счастья в их браке нет. Маше отвратительны и муж, и ребёнок, а сам Медведенко очень от этого страдает.

Треплев рассказывает Дорну, который интересуется Ниной Заречной, ее судьбу. Она убежала из дома и сошлась с Тригориным. У них родился ребёнок, но вскоре умер. Тригорин уже разлюбил ее и опять вернулся к Аркадиной. На сцене у Нины все складывалось, кажется, ещё хуже. Играла она много, но очень «грубо, безвкусно, с завываниями». Она писала Треплеву письма, но никогда не жаловалась. В письмах подписывалась Чайкой. Ее родители знать ее не хотят и не пускают к дому даже близко. Сейчас она в городе. И обещала прийти. Треплев уверен, что не придёт.

Однако он ошибается. Нина появляется совершенно неожиданно. Константин в который раз признается ей в любви и верности. Он готов все ей простить и всю жизнь посвятить ей. Нина не принимает его жертвы. Она до сих пор любит Тригорина, в чем и признается Треплеву. Она уезжает в провинцию играть в театре и приглашает Треплева взглянуть на ее игру, когда она станет великой актрисой.

Треплев после ее ухода рвёт все свои рукописи и бросает их под стол, затем уходит в соседнюю комнату. В покинутой им комнате собираются Аркадина, Тригорин, Дорн и другие. Собираются играть и петь. Раздаётся выстрел. Дорн, сказав, что это, очевидно, лопнула его пробирка, уходит на шум. Вернувшись, он отводит Тригорина в сторону и просит его увести куда-нибудь Ирину Николаевну, потому что ее сын, Константин Гаврилович, застрелился.

Действие пьесы А. Чехова «Чайка» происходит в усадьбе Петра Сорина. У него гостит сестра, актриса Ирина Аркадина вместе с сыном, Константином Треплевым, и знаменитым беллетристом Борисом Тригориным. Все они готовятся смотреть в имении пьесу среди естественных декораций. Единственную роль в пьесе должна играть молодая Нина Заречная, дочь состоятельных помещиков, к которой испытывает чувства Константин. Ее родители не одобряют увлечение театром, поэтому она посещает усадьбу тайно.

Константин понимает, что его мать против постановки пьесы в усадьбе из-за переживаний, что беллетристу может понравиться Нина. Он чувствует, что мать не любит его и страдает из-за ее известности. Его смущает, что она открыто живет с Тригориным, что вызывает частые пересуды на страницах газет.

Среди зрителей также поручик в отставке Илья Афанасьевич Шамраев, управляющий у Сорина с женой Полиной Андреевной и их дочерью Машей; учитель Семен Семенович Медведенко, который безответно влюблен в Машу, тогда как она любит Константина Треплева и доктор Евгений Сергеевич Дорн.

Начинается пьеса в саду, из которого открывается замечательный вид на озеро. Вся в белом на большом камне сидит Нина Заречная и читает текст. Зрители постоянно переговариваются, что раздражает Треплева. Он уходит, а Маша бежит за ним, чтобы его успокоить. После знакомства сТригориным Нина уезжает домой.

Спустя несколько дней Нина Заречная приезжает в дом к Сорину. Треплев встречает ее и приносит ей убитую чайку. Он сравнивает птицу с собой. Подошедший к ним Тригорин сравнивает чайку с девушкой и делает записи в своем блокноте для нового рассказа. Нина дарит Тригорину медальон, в котором записаны строки из его книги. Он хочет уехать за Ниной, но Аркадина умоляет не бросать ее. Тригоринв тайне договаривается с Ниной о свидании, которое они решили устроить по дороге в Москву.

Через два года Медведенко и Маша уже женаты и имеют ребенка, но в их браке нет счастья. Нина ушла из дома к Тригорину. У них родился ребенок, однако вскоре малыш умер. Тригорин после некоторого времени разлюбил Нину и снова вернулся к Аркадиной. На сцене у Нины тоже все плохо. Она пишет письма Треплеву, подписываясь Чайкой. Они встречаются, и он в очередной раз признается ей в своей любви и верности, но она продолжает любить Тригорина.

После ее ухода Треплев уничтожает все свои рукописи. Аркадина, Тригорин, Дорн и другие, собравшиеся в доме, слышат выстрел. Дорн отправляется на шум. Вернувшись, он сообщил о том, что Константин Треплев застрелился.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: