Быт марины цветаевой

Долго и трудно пробивалась к читателям поэзия Марины Цветаевой. Сквозь годы забвения, непризнания, враждебного молчания доходили ее редкие сборники, публикации в журналах, обрывки воспоминаний о ней. Ее имя обрастало легендами, небылицами.

Наверное, ни о ком из поэтов Серебряного века так много не спорили, не домысливали, не говорили. Она превратилась в поэта-сфинкса XX века. Ее отсутствие на Родине в течение 17 лет, ее трагическая судьба вызвали различные толки.

Марина Ивановна была не просто человеком с трудным характером и судьбой, она была, в первую очередь, большим поэтом, гением. Кто-то из философов говорил, что «талант рождается вовремя, гений раньше, чем ожидали».

Цветаева очень рано ощутила свое предназначение, свой рок, почувствовала на себе «клеймо поэта». Ей изначально было дано знание того, что поэт — это гражданин Вселенной, космический провидец. Она не раз приводила строки русской поэтессы XIX века Каролины Павловой, слегка изменив их: «Я – вселенной гость, Мне повсюду пир, И мне дан в удел Весь подлунный мир!»

И прибавляла: «И не только подлунный!» Во власти поэта, считала Цветаева, во власти его беспредельного творческого духа – весь мир: мир, не только видимый, осязаемый, но и невидимый, воображаемый.

«К чему сводится роль поэта?» — спрашивала она себя — и отвечала: «К толкованию. Это цель. И к выбору – говорю о средствах. Дело поэта – вскрывать умыслы, доискиваться интонации, заставить достоверно сказанное слово звучать так, как ему, может быть, и в жизни не удалось звучать. Проследить реку от устья к истоку. Дело поэта – дело вспять идущих рек».

Илья Эренбург сказал кратко: «Ее поэзия- поэзия открытий». Поэзия была воздухом, которым она дышала, воздухом, разряженным горными вершинами. Вне поэзии она задыхалась, потому что реальная жизнь, быт тяготили ее, отвлекали от главного дела. Однако она продолжала упорно, подвижнически трудиться. Быт побеждался бытием.

Десятки лирических стихотворений, две трагедии, более десяти поэм. И около полусотни произведений в прозе: воспоминаний о детстве, о семье, о современниках-поэтах, трактатов о поэзии. Можно только поражаться неугасимости творческого горения Марины Цветаевой: «Птица — Феникс я, только в огне пою! Поддержите высокую жизнь мою! Высоко горю — и горю дотла! И да будет вам ночь — светла!»

Биография
Цветаевой
Марины Ивановны

Анна Саакянц
1991

Русской ржи от меня поклон,
Полю, где баба застится.
Друг! Дожди за моим окном,
Беды и блажи на сердце.

Ты в погудке дождей и бед —
То ж, что Гомер в гекзаметре.
Дай мне руку — на весь тот свет!
Здесь мои — обе заняты.

Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома
—Феодосия Цветаевых
—Коктебельские вечера
—Гостиная Цветаевых
—Марина Цветаева
—Анастасия Цветаева
— «Я жила на Бульварной» (АЦ)
—Дом-музей М. и А. Цветаевых
—Феодосия Марины Цветаевой
—Крым в судьбе М. Цветаевой
—Максимилиан Волошин
—Василий Дембовецкий
— —Константин Богаевский
—Литературная гостиная
—Гостевая книга музея
Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей
—Хронология М. Цветаевой
—Хронология А. Цветаевой
—Биография М. Цветаевой
—Биография А. Цветаевой
—Исследования и публикации
—Воспоминания А. Цветаевой
—Документальные фильмы
—Цветаевские фестивали
—Адрес музея и контакты
—Лента новостей музея
—Открытые фонды музея
—Музейная педагогика
—Ссылки на другие музеи

© 2011-2018 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым «Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник «Киммерия М. А. Волошина»

Цветаева М.И.

Марина Ивановна Цветаева родилась в Москве 26 сентября 1892 года. По происхождению, семейным связям, воспитанию она принадлежала к трудовой научно-художественной интеллигенции. Если влияние отца, Ивана Владимировича, университетского профессора и создателя одного из лучших московских музеев (ныне музея Изобразительных Искусств), до поры до времени оставалось скрытым, подспудным, то мать, Мария Александровна, страстно и бурно занималась воспитанием детей до самой своей ранней смерти, — по выражению дочери, завила их музыкой: “После такой матери мне осталось только одно: стать поэтом”.
Характер у Марины Цветаевой был трудный, неровный, неустойчивый. Илья Эренбург, хорошо знавший ее в молодости, говорит: “Марина Цветаева совмещала в себе старомодную учтивость и бунтарство, пиетет перед гармонией и любовью к душевному косноязычию, предельную гордость и предельную простоту. Ее жизнь была клубком прозрений и ошибок”.
Однажды Цветаева случайно обмолвилась по чисто литературному поводу: “Это дело специалистов поэзии. Моя же специальность — Жизнь”. Жила она сложно и трудно, не знала и не искала покоя, всегда была в полной неустроенности, искренне утверждала, что “чувство собственности” у нее “ограничивается детьми и тетрадями”. Жизнью Марины правило воображение.
Детство, юность и молодость Марины Ивановны прошли в Москве и в тихой Тарусе, отчасти за границей. Училась она много, но, по семейным обстоятельствам, довольно бессистемно: совсем маленькой девочкой — в музыкальной школе, потом в католических пансионах в Лозанне и Фрейбурге, в ялтинской женской гимназии, в московских частных пансионах.
Стихи Цветаева начала писать с шести лет (не только по-русски, но и по-французски, по-немецки), печататься — с шестнадцати. Герои и события поселились в душе Цветаевой, продолжали в ней свою “работу”. Маленькая, она хотела, как всякий ребенок, “сделать это сама”. Только в данном случае “это” было не игра, не рисование, не пение, а написание слов. Самой найти рифму, самой записать что-нибудь. Отсюда первые наивные стихи в шесть-семь лет, а затем — дневники и письма.
В 1910 году еще не сняв гимназической формы, тайком от семьи, выпускает довольно объемный сборник “Вечерний альбом”. Его заметили и одобрили такие влиятельные и взыскательные критики, как В. Брюсов, Н. Гумилев, М. Волошин.
Стихи юной Цветаевой были еще очень незрелы, но подкупали своей талантливостью, известным своеобразием и непосредственностью. На этом сошлись все рецензенты. Строгий Брюсов, особенно похвалил Марину за то, что она безбоязненно вводит в поэзию “повседневность”, “непосредственные черты жизни”: “Несомненно, талантливая Марина Цветаева может дать нам настоящую поэзию интимной жизни и может, при той легкости, с какой она, как кажется, пишет стихи, растратить все свои дарования на ненужные, хотя бы и изящные безделушки”.
В этом альбоме Цветаева облекает свои переживания в лирические стихотворения о несостоявшейся любви, о невозвратности минувшего и о верности любящей:
В ее стихах появляется лирическая героиня — молодая девушка, мечтающая о любви. “Вечерний альбом” — это скрытое посвящение. Перед каждым разделом — эпиграф, а то и по два: из Ростана и Библии.
Таковы столпы первого возведенного Мариной Цветаевой здания поэзии. Какое оно еще пока ненадежное, это здание; как зыбки его некоторые части, сотворенные полудетской рукой. Немало строк оригинальных, ни на чьи не похожих: “Кошку завидели, курочки Стали с индюшками в круг. Мама у сонной дочурки Вынула куклу из рук” (“У кроватки”).
Но некоторые стихи уже предвещали будущего поэта. В первую очередь — безудержная и страстная “Молитва”, написанная поэтессой в день семнадцатилетия, 26 сентября 1909 года:
Нет, она вовсе не хотела умереть в тот момент, когда писала эти строки; они — лишь поэтический прием.
Марина была очень жизнестойким человеком (“Меня хватит еще на 150 миллионов жизней!”). Она жадно любили жизнь и, как положено поэту-романтику, предъявляла ей требования громадные, часто непомерные.
В стихотворении “Молитва” скрытое обещание жить и творить: “Я жажду всех дорог!”. Они появятся во множестве — разнообразные дороги цветаевского творчества.
В стихах “Вечернего альбома” рядом с попытками выразить детские впечатления и воспоминания соседствовала недетская сила, которая пробивала себе путь сквозь немудреную оболочку зарифмованного детского дневника московской гимназистки. “В Люксембургском саду”, наблюдая с грустью играющих детей и их счастливых матерей, завидует им: “Весь мир у тебя”, — а в конце заявляет: Я женщин люблю, что в бою не робели // Умевших и шпагу держать, и копье, // Но знаю, что только в плену колыбели // Обычное женское — счастье мое!
В “Вечернем альбоме” Цветаева много сказала о себе, о своих чувствах к дорогим ее сердцу людям; в первую очередь о маме и о сестре Асе.
“Вечерний альбом” завершается стихотворением “Еще молитва”. Цветаевская героиня молит создателя послать ей простую земную любовь.
В лучших стихотворениях первой книги Цветаевой уже угадываются интонации главного конфликта ее любовной поэзии: конфликта между “землей” и “небом”, между страстью и идеальной любовью, между стоминутным и вечным, конфликта цветаевской поэзии: быта и бытия.
Вслед за “Вечерним альбомом” появилось еще два стихотворных сборника Цветаевой: “Волшебный фонарь” ( 1912 г .) и “Из двух книг” ( 1913 г .) — оба под маркой издательства “Оле-Лукойе”, домашнего предприятия Сергея Эфрона, друга юности Цветаевой, за которого в 1912 году она выйдет замуж. В это время Цветаева — “великолепная и победоносная” жила уже очень напряженной душевной жизнью.
Устойчивый быт уютного дома в одном из старомосковских переулков, неторопливые будни профессорской семьи — все это было поверхностью, под которой уже зашевелился “хаос” настоящей, не детской поэзии.
К тому времени Цветаева уже хорошо знала себе цену как поэту (уже в 1914 г . она записывает в своем дневнике: “В своих стихах я уверена непоколебимо”), но ровным счетом ничего не делала для того, чтобы наладить и обеспечить свою человеческую и литературную судьбу.
Жизнелюбие Марины воплощалось, прежде всего, в любви к России и к русской речи. Марина очень сильно любила город, в котором родилась, Москве она посвятила много стихов:
Позднее в поэзии Цветаевой появится герой, который пройдет сквозь годы ее творчества, изменяясь во второстепенном и оставаясь неизменным в главном: в своей слабости, нежности, зыбкости в чувствах. Лирическая героиня наделяется чертами кроткой богомольной женщины: Пойду и встану в церкви // И помолюсь угодникам // О лебеде молоденьком.
В первые дни 1917 года в тетради Цветаевой появляются не самые лучшие стихи, в них слышатся перепевы старых мотивов, говорится о последнем часе нераскаявшейся, истомленной страстями лирической героини.
В наиболее удавшихся стихах, написанных в середине января — начале февраля, воспевается радость земного бытия и любви:
Многие из своих стихов Цветаева посвящает поэтам современникам: Ахматовой, Блоку, Маяковскому, Эфрону:
Но все они были для нее лишь собратьями по перу. Блок в жизни Цветаевой был единственным поэтом, которого она чтила не как собрата по “старинному ремеслу”, а как божество от поэзии, и которому, как божеству, поклонялась:
Всех остальных, ею любимых, она ощущала соратниками своими, вернее — себя ощущала собратом и соратником их, и о каждом считала себя вправе сказать, как о Пушкине: “Перья навостроты знаю, как чинил: пальцы не присохли от его чернил!”.
Марина Цветаева пишет не только стихи, но и прозу. Проза Цветаевой тесно связана с ее поэзией. В ней, как и в стихах, важен был не только смысл, но и звучание, ритмика, гармония частей. Она писала: “Проза поэта — другая работа, чем проза прозаика, в ней единица усилия — не фраза, а слово, и даже часто — мое”. Однако в отличие от поэтических произведений, где искала емкость и локальность выражения, в прозе же она любили распространить, пояснить мысль, повторить ее на разные лады, дать слово в его синонимах.
Проза Цветаевой создает впечатление большой масштабности, весомости, значительности. Мелочи у Цветаевой просто перестают существовать, люди, события, факты всегда объемны. Цветаева обладала даром точно и метко рассказать о своем времени.
Одна из ее прозаических работ посвящена Пушкину. В ней Марина пишет, как она впервые познакомилась с Пушкиным и что о нем узнала сначала. Она пишет, что Пушкин был ее первым поэтом, и первого поэта убили. Она рассуждает о его персонажах. Пушкин “заразил” Цветаеву словом любовь. Этому великому поэту она также посвятила множество стихов:
Самое ценное, самое несомненное в зрелом творчестве Цветаевой — ее неугасимая ненависть к “бархотной сытости” и всякой пошлости. В дальнейшем творчестве Цветаевой все более крепнут сатирические ноты. В то же время в Цветаевой все более растет и укрепляется живой интерес к тому, что происходит на покинутой Родине. “Родина не есть условность территории, а принадлежность памяти и крови, — писала она. — Не быть в России, забыть Россию — может бояться только тот, кто Россию мыслит вне себя. В ком она внутри — тот теряет ее лишь вместе с жизнью”. С течением времени понятие “Родина” для нее наполняется новым содержанием. Поэт начинает понимать размах русской революции (“лавина из лавин”), она начинает чутко прислушиваться к “новому звучанию воздуха”.
Тоска по России сказывается в таких лирических стихотворениях, как “Рассвет на рельсах”, “Лучина”, “Русской ржи от меня поклон”, “О неподатливый язык. ”, сплетается с думой о новой Родине, которую поэт еще не видел и не знает, — о Советском Союзе, о его жизни, культуре и поэзии.
К 30-м годам Марина Цветаева совершенно ясно осознала рубеж, отделивший ее от белой эмиграции. Важное значение для понимания поэзии Цветаевой, которую она заняла к 30-м годам, имеет цикл “стихи к сыну”. Здесь она во весь голос говорит о Советском Союзе, как о новом мире новых людей, как о стране совершенно особого склада и особой судьбы, неудержимо рвущейся вперед — в будущее, и в само мироздание — “на Марс”.
Русь для Цветаевой — достояние предков, Россия — не более как горестное воспоминание “отцов”, которые потеряли родину, и у которых нет надежды обрести ее вновь, а “детям” остается один путь — домой, на единственную родину, в СССР. Столь же твердо Цветаева смотрела и на свое будущее. Она понимала, что ее судьба — разделить участь “отцов”.

Личная драма поэтессы переплеталась с трагедией века. Последнее, что Цветаева написала в эмиграции, — цикл гневных антифашистских стихов о растоптанной Чехословакии, которую она нежно и преданно любила.
На этой ноте последнего отчаяния оборвалось творчество Цветаевой. Дальше осталось просто человеческое существование.

В 1939 году Цветаева восстанавливает свое советское гражданство и возвращается на родину. Она мечтала вернуться в Россию “желанным и жданным гостем”. Но так не получилось. Личные ее обстоятельства сложились плохо: муж и дочь подвергались репрессиям. Цветаева поселилась в Москве, готовила сборник стихотворений. Но тут грянула война. Эвакуация забросила Цветаеву сначала в Чистополь, а затем в Елабугу. Тут-то ее и настигло одиночество, о котором она с таким глубоким чувством сказала в своих стихах. Измученная, потерявшая веру, 31 августа 1941 года Марина Ивановна Цветаева покончила жизнь самоубийством. Могила ее затерялась. Долго пришлось ожидать и исполнения ее юношеского пророчества, что ее стихам “как драгоценным винам настанет свой черед”.
Марину Цветаеву — поэта не спутаешь ни с кем другим. Ее стихи можно безошибочно узнать — по особому распеву, неповоротным ритмам, не общей интонации. С юношеских лет уже начала сказываться особая цветаевская хватка в обращении со стихотворным словом, стремление к афористической четкости и завершенности.
При всей своей романтичности юная Цветаева не поддалась соблазнам того безжизненного, мнимого многозначительного декадентского жанра. Марина Цветаева хотела быть разнообразной, она искала в поэзии различные пути.
Марина Цветаева — большой поэт, и вклад ее в культуру русского стиха ХХ века значителен. Среди созданного Цветаевой, кроме лирики — семнадцать поэм, восемь стихотворных драм, автобиографическая, мемуарная, историко-литературная и философско-критическая проза.
Ее не впишешь в рамки литературного течения, границы исторического отрезка. Она необычайно своеобразна, трудноохватима и всегда стоит особняком.
Одним близка ее ранняя лирика, другим — лирические поэмы; кто-то предпочитает поэмы — сказки с их могучим фольклорным разливом; некоторые станут поклонниками проникнутых современным звучанием трагедий на античные сюжеты; кому-то окажется ближе философская лирика 20-х годов, иные предпочтут прозу или литературные письмена, вобравшие в себя неповторимость художественного мироощущения Цветаевой. Однако все ею написанное объединено пронизывающей каждое слово могучей силой духа.
“Цветаева звезда первой величины. Кощунство кощунств — относиться к звезде как к источнику света, энергии или источнику полезных ископаемых. Звезды — это всколыхающая духовный мир человека тревога, импульс и очищение раздумий о бесконечности, которая нам непостижима. ”, — так отозвался о творчестве Цветаевой, поэт Латвии О. Вициетис.

/ Биографии / Цветаева М.И.

Смотрите также по Цветаевой:

Быт марины цветаевой

:: Марина Ивановна Цветаева ::

ГЛАВНАЯ >> Биографии писателей и поэтов >> Марина Ивановна Цветаева

Марина Ивановна Цветаева родилась в Москве 26 сентября 1892 года. По происхождению, семейным связям, воспитанию она принадлежала к трудовой научно-художественной интеллигенции. Отец ее — сын бедного сельского попа, уроженец села Талицы Владимирской губернии — вырос в таких «достатках», что до двенадцати лет сапог в глаза не видал. Трудом и талантом Иван Владимирович Цветаев пробил себе дорогу в жизни, стал известным филологом и искусствоведом, профессором Московского университета, директором Румянцевского музея и основателем Музея изящных искусств (ныне Музей имени Пушкина, у подъезда которого прибита мемориальная доска в честь И.В.Цветаева). Он умер в 1913 году. Мать — из обрусевшей польско-немецкой семьи, натура художественно одаренная, музыкантша, ученица Рубинштейна. Она скончалась рано (в 1906 году), но, по словам дочери, успела оказать на нее «главенствующее влияние»: «Музыка, природа, стихи, Германия. Одна против всех».

Детство, юность и молодость Марины Цветаевой прошли в Москве и в тихой подмосковной (калужской) Тарусе, отчасти — за границей (Италия, Швейцария, Германия, Франция). Училась она много, но, по семейным обстоятельствам, довольно бессистемно: совсем маленькой девочкой — в музыкальной школе, потом — в католических пансионах в Лозане и Фрейнбурге, в ялтинской женской гимназии, в московских частных пансионах. Окончила в Москве семь классов частной гимназии Брюхоненко (из 8-го класса вышла). В возрасте шестнадцати лет, совершив самостоятельную поездку в Париж, прослушала в Сорбонне сокращенный курс истории старофранцузской литературы.

Стихи Цветаева начала писать с шести лет (не только по-русски, но и по-французски и по-немецки), печататься — с шестнадцати, а два года спустя, в 1910 году, еще не сняв гимназической формы, тайком от семьи, выпустила довольно объемный сборник — «Вечерний альбом» . Изданный в количестве всего 500 экземпляров, он не затерялся в потоке стихотворных новинок, затоплявшем тогда прилавки книжных магазинов. Его заметили и одобрили такие влиятельные и взыскательные критики, как В.Брюсов, Н.Гумилев, М.Волошин. Были и другие сочувственные отзывы.

Стихи юной Цветаевой были еще очень незрелы, но подкупали талантливостью, известным своеобразием и непосредственностью. Но этом сошлись все рецензенты. Брюсов противопоставил Цветаеву другому тогдашнему дебютанту — Илье Эренбургу. Строгий Брюсов особенно похвалил Цветаеву за то, что она безбоязненно вводит в поэзию «повседневность», «Непосредственные черты жизни», предостерегая ее, впрочем, от опасности впасть в «домашность» и разменять свои темы на «милые пустяки». Отзыв Гумилева был еще благосклоннее: «Марина Цветаева внутренне талантлива, внутренне своеобразна. Многое ново в этой книге: нова смелая (иногда чрезмерно) интимность; новы темы, например детская влюбленность; ново непосредственное, бездумное любование пустяками жизни. «.

Особенно поддержал Цветаеву при вхождении ее в литературу Максимилиан Волошин, с которым она вскоре, несмотря на большую разницу в возрасте, подружилась. Вслед за «Вечерним альбомом» появилось еще два стихотворных сборника Цветаевой: «Волшебный фонарь» (1912) и «Из двух книг» (1913), — оба под маркой издательства «Оле-Лукойе», домашнего предприятия Сергея Эфрона, друга юности Цветаевой, за которого в 1912 году она вышла замуж.

В это время Цветаева — «великолепная и победоносная» — жила уже очень напряженной душевной жизнью. Устойчивый быт уютного дома в одном из старомосковских переулков, неторопливые будни профессорской семьи — все это было внешностью, под которой уже зашевелился «хаос» настоящей, не детской поэзии. Жизнелюбие Марины Цветаевой воплощалось прежде всего в любви к России и к русской речи. Но как раз при встрече с родиной поэта постигла жестокая и непоправимая беда.

Годы первой мировой войны, революции и гражданской войны были временем стремительного творческого роста Цветаевой. Она жила в Москве, много писала, но печатала мало, и знали ее только завзятые любители поэзии. С писательской средой сколько-нибудь прочных связей у нее не установилось. В январе 1916 года она съездила в Петроград, где встретилась с М.Кузминым, Ф.Сологубом и С.Есениным и ненадолго подружилась с О.Мандельштамом. Позже, уже в советские годы, изредка встречалась с Пастернаком и Маяковским, дружила со стариком Бальмонтом. Блока видела дважды, но подойти к нему не решилась.

Октябрьской революции Марина Цветаева не поняла и не приняла. В литературном мире Цветаева по-прежнему держалась особняком. С настоящими советскими писателями контакта почти не имела, но и сторонилась той пестрой буржуазно-декадентской среды, которая еще задавала тон в литературных клубах и кафе. Советская власть великодушно не замечала фрондерства в стихах поэтессы, уделила Цветаевой из своих скудных запасов паек, печатала ее книжки в Государственном издательстве («Вёрсты», «Царь-Девица»), а в мае 1922 года разрешила ей с дочерью Ариадной уехать за границу — к мужу, который был белым офицером, пережил разгром Деникина и Врангеля, а к тому времени стал пражским студентом.

За рубежом Цветаева жила сперва в Берлине (недолго), потом три года — в Праге; в ноябре 1925 года перебралась в Париж. Жизнь была эмигрантская, трудная, нищая. В самих столицах жить было не по средствам, приходилось селиться в пригородах или ближайших деревнях. Пейзажи этих и других мест отразились в произведениях Цветаевой («Поэма Горы», «Поэма Конца», многие стихи), причем очень конкретно. Поначалу белая эмиграция приняла Цветаеву как свою. Ее охотно печатали и хвалили. Но вскоре же картина существенно изменилась.

Прежде всего, для самой Цветаевой наступило жестокое отрезвление. Действительность не оставила камня на камне от мифа о «русской Вандее». Муж Цветаевой, С.Я.Эфрон, прошедший с белой армией весь ее бесславный и преступный путь, повинуясь голосу чести и совести, коренным образом пересмотрел свои взгляды. Он рассказал Цветаевой правду о «белом движении», и она не могла не признать этой суровой правды. Знаменательно, что политические темы, которым Цветаева отдала щедрую дань в стихах 1917-1921 гг., постепенно выветриваются из ее творчества эмигрантского периода. Характерен и такой факт: Цветаева вывезла с собой из Советской России рукопись целого сборника стихов ( «Лебединый стан» ), посвященных «русской Вандее»; убедившись, что за всем, о чем она здесь писала, не стояло ни исторической, ни человеческой правды, она так и не напечатала эту книжку, несмотря на многочисленные и настоятельные предложения.

Постепенно связи Цветаевой с белой эмиграцией все более ослабевают и наконец почти рвутся. Ее печатают все меньше и меньше. Она пишет очень много, но написанное годами не попадает в печать или вообще остается в столе автора. Если в 1922-1923 гг. ей удалось издать за рубежом пять книжек, то в 1924 году — уже только одну, а потом наступает перерыв до 1928 года, когда вышел в свет последний прижизненный сборник Цветаевой «После России» , включающий стихи 1922-1925 гг. Большие ее вещи — «Поэма Горы» , «Поэма Конца» , «Крысолов» , «Поэма Лестницы» , «С моря» , «Попытка Комнаты» , «Новогоднее» , «Поэма Воздуха» , драмы «Метель» , «Фортуна» , «Конец Казановы» ( «Феникс» ), «Приключение» , «Тезей» ( «Ариадна» ), «Федра» — затеривались на страницах малотиражных журналов и альманахов.

Поэзия Цветаевой была монументальной, мужественной и трагической. Мелководье эмигрантской литературы было ей по ступню. Она думала и писала только о большом — о жизни и смерти, о любви и искусстве, о Пушкине и Гёте. Независимость Цветаевой, ее смелые эксперименты со стихом, самый дух и направление ее творчества раздражали и восстанавливали против нее большинство эмигрантских литераторов. Один из них — критик, считавшийся арбитром вкуса, без обиняков говорил в печати о «нашем не сочувствии» к поэзии Цветаевой, об ее «полной, глубокой и бесповоротной для нас неприемлемости».

В творчестве Цветаевой все более крепнут сатирические ноты. Чего стоит одна «Хвала богатым!». В этом же ряду стоят такие сильные стихотворения, как «Поэма Заставы», «Поезд», «Полотерская», «Ода пешему ходу», стихи из цикла «Стол», «Никуда не уехали. «, «Читатели газет», отдельные строфы «Поэмы Горы», в которых струится поистине обжигающая «лава ненависти» к жалкому «царству моллюсков», и, конечно, целиком — такие яростно антимещанские, антибуржуазные вещи, как «Крысолов» и «Поэма Лестницы».

Важное значение для понимания позиции Цветаевой, которую заняла она к 30-м годам, имеет цикл «Стихи к сыну» (1932). Здесь она во весь голос говорит о Советском Союзе как о новом мире новых людей, как о стране совершенно особого склада и особой судьбы, неудержимо рвущейся вперед — в будущее. Во тьме дичающего старого мира самый звук СССР звучит для поэта как призыв к спасению и весть надежды.

Личная драма Цветаевой переплелась с трагедией века. Она увидела звериный оскал фашизма — и успела проклясть его. Победа гитлеризма в Германии, гибель Испанской республики, мюнхенская измена — все это вызвало в душе Цветаевой страстный протест. Близкие ей люди — муж и дочь — уехали в Советский Союз. Марина Ивановна с сыном готовились к отъезду. Последнее, что Цветаева написала в эмиграции, — цикл гневных антифашистских стихов о растоптанной Чехословакии, которую она нежно и преданно любила (эти стихи ей уже негде было печатать).

Быт и бытие Виктории Швейцер

Литературовед Виктория Швейцер уже больше 30 лет живет в США в городе Амхерст (штат Массачусетс), ведет семинары по русской литературе в одном из частных колледжей. Книга Швейцер «Быт и бытие Марины Цветаевой», увидевшая свет в 1988 году в парижском издательстве «Синтаксис», была переведена на четыре иностранных языка и почти сразу попала в пятерку бестселлеров в жанре на страницах The New York Review of Books. В 2003 году книга Швейцер была опубликована в серии «ЖЗЛ» и несколько раз переиздавалась. В свой очередной приезд в Россию Виктория Швейцер любезно согласилась ответить на вопросы М.Бойко и Н. Загайновой.

— Расскажите, с чего началось ваше увлечение Цветаевой в годы, когда ее имя практически не упоминалось?

— Да, в школе тогда ее не упоминали, в университете тоже. Но однажды, кажется в 1955 году, поэтесса Зинаида Константиновна Шишова, из группы , дала мне почитать сборник Цветаевой «Вёрсты». А я была тогда большая стихолюбка. Сначала мне стихи Цветаевой не понравились, за исключением стихотворения «К Блоку». Но спустя время мой друг подарил самодельную книжку с напечатанными на машинке стихами Цветаевой. Вот тогда я по настоящему заинтересовалась ею и стала собирать все, ею написанное. Я спросила у Дувакина, где можно достать книги Цветаевой. Он порекомендовал позвонить Алексею Крученых. Крученых был с ней знаком, когда она вернулась из эмиграции. Я с ним подружилась и стала бывать в его кошмарной комнате — настоящей берлоге, полной сокровищ. прижизненные книги Цветаевой, фотографии и даже рукописный сборник Цветаевой «Юношеские стихи» я у него купила и потом очень долго отдавала долг. Я решила: нельзя же, чтобы я одна знала такого потрясающего поэта. На протяжении нескольких лет каждый день после работы, а также в субботу я ехала в Ленинку, сидела там до позднего вечера и переписывала все цветаевские рецензии и все рецензии на Цветаеву из эмигрантской прессы. Спустя время я связалась с «Новым миром», и они согласились дать подборку стихов Цветаевой, но, конечно, без моей сопроводительной статьи.

— Когда же вы приступили к работе?

— После того, как в 1966 году меня выгнали с должности секретаря в московском отделении Союза писателей за поддержку Андрея Синявского. Тогда я начала писать книгу о Цветаевой. Корней Иванович Чуковский дал мне рекомендацию в издательство. Но там мне любезно ответили: когда нам книга о Цветаевой понадобится, мы о вас вспомним.

— А как родилось название книги?

— «Быт и бытие» — такое название дала Цветаева воспоминаниям своего московского друга — князя Сергея Михайловича Волконского. Мне кажется, что это название очень подходит и для жизнеописания самой Марины Цветаевой, в судьбе которой трагически переплелись быт и высоты духа.

— Почему вы так кратко описали в своей книги последние дни и смерть Марины Цветаевой? Исследователи посвящают целые тома обстоятельствам ее смерти и вопросу о точном местоположении могилы…

— Могилы Цветаевой нет. Когда я ездила в Елабугу 1966, там стоял крест: «В этой стороне кладбища похоронена Марина Цветаева». Его поставила Анастасия Ивановна Цветаева. И это было правильно, потому что больше о могиле ее сестры ничего не известно. А теперь там стоит памятник с надписью: «Марина Цветаева», как будто ее могила найдена. Это бессовестно и бесчестно. Только у дочери Цветаевой есть могила в Тарусе, ни у ее мужа, ни у ее сына, ни у нее самой нет могил, они как бы растворились в пространстве и времени. Анастасия Иванова была очень энергичным человеком и решила найти останки Марины Цветаевой: у ее скелета должны быть переломаны шейные позвонки. Но Ариадна Сергеевна возразила: разве можно ради этого нарушить вечный покой скольких людей? Анастасия Ивановна, слава богу, этому вняла. Сегодня происходит другая трагедия: все любят Цветаеву, но мало кто ее читает. Все интересуются, с кем она спала, как погибла, куда делся гвоздь, на котором она повесилась. Я называю это «издержки славы»…

— У вас есть любимое произведение Цветаевой?

— Она меня притягивает не только как поэт, но и как необыкновенная личность. В ней была удивительная цельность и одновременно множество противоречий, несокрушимая внутренняя сила. Многим было трудно в общении с ней. Она была поэтом, но никто на это не делал скидку.

— А вы бы хотели быть знакомой с Цветаевой, если бы жили с ней в одно время?

— Я не решилась бы ей навязывать себя. Обычному человеку очень трудно войти в мир гения и соответствовать ему. С гением трудно общаться на равных. Я была знакома и часто встречалась с Иосифом Бродским. Мы работали с ним в одном отделе, у нас даже был общий кабинет. Он тоже был гений и очень простой в повседневном общении, но на высотах духа за ним поспевать было трудно. Дистанция чувствовалась… Он был человек редкой доброты и совестливости, помогал , о чем они постарались забыть после его смерти. Расскажу только один случай. В очень далеком году, еще при советской власти редактору издательства «Руссика» Александру Сумеркину пришла в голову идея издать двухтомник Бродского. Он попросил меня «повлиять». Я пришла к Бродскому. Он мне ответил: «Стыдно, Викуля… Ребята там не издали ни одной книжечки, а я буду двухтомник делать…» И отказался.

— Считается, что все поэтически одаренные люди — эгоцентрики…

— Разве эгоцентрик мог сказать такие слова, как Марина Цветаева о своем сыне: «Он не должен страдать того, что я пишу стихи»?

— Вы прочли книгу Дмитрия Быкова о Пастернаке?

— Нет, она слишком толстая. А что, хорошая книга?

— Хотелось бы ваше мнение узнать. Быков касается вопроса: все ли сделал Пастернак, чтобы помочь Цветаевой…

— Я не хочу судить о Пастернаке, потому что обязательно буду к нему более суровой, чем к Цветаевой.

— Складывается впечатление, что когда началась война, Цветаева впала в панику, поскольку была убеждена в победе Германии.

— Германия вполне могла нас победить, немцы дошли до Москвы — это значит? Мне было 8 лет, когда началась война, и я немного помню то время. Может быть, если бы не американская помощь, нам бы не поздоровилось. Если бы Гитлер не загонял крестьян обратно в колхозы, а привлек их на свою сторону — исход войны мог быть другим. Для Цветаевой катастрофой было не только то, что, что может погибнуть Россия, но в еще большей степени то, что Германия уже погибла.

— Прошло тридцать лет, как вы уехали в Америку, но до сих пор совершенно правильно говорите . Вы живете в русской языковой среде?

— Я живу в очень маленьком университетском городке, в котором есть один государственный университет на 26 тысяч студентов и три маленьких частных колледжа по две тысячи студентов в каждом. В одном из этих колледжей я преподаю русскую литературу вот уже тридцать лет. Так что говорю , и все мои коллеги говорят , хоть они и американцы. Ну и дом у нас русскоязычный…

— Существует стереотип, что американское образование хуже российского, а средний американский студент не может найти на географической карте даже собственного государства…

— Ничего подобного. Дураки не смогли бы создать такую потрясающую цивилизацию.

— Говорят, что после 1991 года в Америке резко понизился интерес к русской культуре и литературе. Это так?

— Я могу сказать про наших студентов. Да, на время очень понизился интерес к русскому языку. Россия перестала быть великой державой и врагом номер один. Но наши студенты Россию любят, хотя русский язык очень трудный. У меня есть студенты, которые занимаются и китайским. Они говорят, что русский гораздо труднее. Студентов стало меньше, но к нам, в русский отдел, идут самые способные, незаурядные ребята. Мы читаем с ними довольно сложные вещи, недавно на моем семинаре читали «Мастера и Маргариту». В другом курсе мы читаем «Мертвые души» и смотрим фильм моего брата по этому произведению. Осенью будет семинар «Поэт и Время», на котором мы будем проходить «Капитанскую дочку», «Историю Пугачевского бунта» и прозу Цветаевой о Пушкине. Интерес к русской культуре понизился, но он устойчивый и в последнее время как будто идет вверх.

— Самым русским писателем считается Достоевский?

— Это миф. Студенты сами предложили сделать с ними курс по Булгакову. И Чехова читают, и Толстого, и даже Пелевина читали недавно, но только не со мной. Сейчас больше интереса, конечно, к восточным языкам: арабскому, китайскому, японскому. В американских колледжах большие возможности для выбора — это к вопросу о том, чье образование лучше.

Беседовали Михаил Бойко и Надежда Загайнова
В сокращении редакции

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector