Браз антон чехов

Автор: Чехов Антон Павлович

Рассказ для детей про лето.

Направо сверкнула молния и, точно отразившись в зеркале, она тотчас же сверкнула вдали. Даль заметно почернела и уж чаше, чем каждую минуту, мигала бледным светом, как веками. Чернота ее, точно от тяжести, склонилась вправо.

Налево, как будто кто чиркнул по небу спичкой, мелькнула бледная, фосфористическая полоска и потухла. Послышалось, как где-то очень далеко кто-то прошелся по железной крыше. Вероятно, по крыше шли босиком, потому что железо проворчало глухо.

Между далью и правым горизонтом мигнула молния, и так ярко, что осветила часть степи и место, где ясное небо граничило с чернотой. Страшная туча надвигалась не спеша, сплошной массой; на ее краю висели большие черные лохмотья; точно такие же лохмотья, давя друг друга, громоздились на правом и левом горизонте. Этот оборванный, разлохмаченный вид тучи придавал ей какое-то пьяное, озорническое выражение. Явственно и не глухо проворчал гром.

. Ветер со свистом понесся по степи, беспорядочно закружился и поднял с травою такой шум, что из-за него не было слышно ни грома, ни скрипа колес. Он дул с черной тучи, неся с собой облака пыли и запах дождя и мокрой земли. Лунный свет затуманился, стал как будто грязнее, звезды еще больше нахмурились, и видно было, как по краю дороги спешили куда-то назад облака пыли и их тени. Теперь, по всей вероятности, вихри, кружась и увлекая с земли пыль, сухую траву и перья, поднимались под самое небо; вероятно, около самой черной тучи летали перекати-поле, и как, должно быть, им было страшно! Но сквозь пыль, залеплявшую глаза, не было видно ничего, кроме блеска молний.

Загремел сердито гром, прокатился по небу справа налево, потом назад и замер.

Чернота на небе раскрыла рот и дыхнула белым огнем; тотчас же опять загремел гром; едва он умолк, как молния блеснула.

Дождь почему-то долго не начинался. Было страшно темно. А молнии в потемках казались белее и ослепительнее, так что глазам было больно.

. Но вот, наконец, ветер в последний раз рванул . и убежал куда-то. Послышался ровный, спокойный шум, но в это время что-то посыпалось и застучало по дороге. Это был дождь.

В июльские вечера и ночи уже не кричат перепела и коростели, не поют в лесных балочках соловьи, не пахнет цветами, но степь все еше прекрасна и полна жизни. Едва зайдет солнце и землю окутает мгла, как дневная тоска забыта, все прошено, и степь легко вздыхает широкою грудью. Как будто от того, что траве не видно в потемках своей старости, в ней поднимается веселая, молодая трескотня, какой не бывает днем; треск, подсвистыванье, царапанье, степные басы, тенора и дисканты1 — все мешается в непрерывный, монотонный гул, под который хорошо вспоминать и грустить. Однообразная трескотня убаюкивает, как колыбельная песня; едешь и чувствуешь, что засыпаешь, но вот откуда-то доносится отрывистый, тревожный крик неуснувшей птицы, или раздается неопределенный звук, похожий на чей-то голос, вроде удивленного «а-а!», и дремота опускает веки. А то, бывает, едешь мимо балочки, где есть кусты, и слышишь, как птица, которую степнякизовут сплюком, кому-то кричит: «Сплю! сплю! сплю!», а другая хохочет или заливается истерическим плачем — это сова. Для кого они кричат и кто их слушает на этой равнине, бог их знает, но в крике их много грусти и жалобы. Пахнет сеном, высушенной травой и запоздалыми цветами, но запах густ, сладко приторен и нежен.

Сквозь мглу видно все, но трудно разобрать цвет и очертания предметов. Все представляется не тем, что оно есть. Едешь и вдруг видишь, впереди у самой дороги стоит силуэт, похожий на монаха; он не шевелится, ждет и что-то держит на руках. Не разбойник ли это? Фигура приближается, растет, вот она поравнялась с бричкой, и вы видите, что это не человек, а одинокий куст или большой камень. Такие неподвижные, кого-то поджидающие фигуры стоят на холмах, прячутся за курганами, выглядывают из бурьяна, и все они походят на людей и внушают подозрение.

А когда восходит луна, ночь становится бледной и томной. Мглы как не бывало. Воздух прозрачен, свеж и тепел, всюду хорошо видно и даже можно различить у дороги отдельные стебли бурьяна. На далекое пространство видны черепа и камни. Подозрительные фигуры, похожие на монахов, на светлом фоне ночи кажутся чернее и смотрят угрюмее. Чаще и чаще среди монотонной трескотни, тревожа неподвижный воздух, раздается чье-то удивленное «а-а!» и слышится крик неус-нувшей или бредящей птицы. Широкие тени ходят по равнине, как облака по небу, а в непонятной дали, если долго всматриваться в нее, высятся и громоздятся друг на друга туманные, причудливые образы. Немножко жутко. А взглянешь на бледно-зеленое, усыпанное звездами небо, на котором ни облачка, ни пятна, и поймешь, почему теплый воздух недвижим, почему природа настороже и боится шевельнуться: ей жутко и жаль утерять хоть одно мгновение жизни. О необъятной глубине и безграничности неба можно судить только на море да в степи ночью, когда светит луна. Оно страшно, красиво и ласково, глядит томно и манит к себе, а от ласки его кружится голова.

Едешь час-другой. Попадается на пути молчаливый старик курган или каменная баба, поставленная бог ведает кем и когда, бесшумно пролетит над землею ночная птица, и мало-помалу на память приходят степные легенды, рассказы встречных, сказки няньки-степнячки и все то, что сам сумел увидеть и постичь душою. И тогда в трескотне насекомых, в подозрительных фигурах и курганах, в глубоком небе, в лунном свете, в полете ночной птицы, во всем, что видишь и слышишь, начинают чудиться торжество красоты, молодость, расцвет сил и страстная жажда жизни; душа дает отклик прекрасной, суровой родине, и хочется лететь над степью вместе с ночной птицей. И в торжестве красоты, в излишке счастья чувствуешь напряжение и тоску, как будто степь сознает, что она одинока, что богатство ее и вдохновение гибнут даром для мира, никем не воспетые и никому не нужные, и сквозь радостный гул слышишь ее тоскливый, безнадежный призыв: певца! певца!

Между тем перед глазами ехавших расстилалась уже широкая, бесконечная равнина, перехваченная цепью холмов. Теснясь и выглядывая Друг из-за друга, эти холмы сливаются в возвышенность, которая тянется вправо от дороги до самого горизонта и исчезает в лиловой дали; едешь-едешь и никак не разберешь, где она начинается и где кончается. Солние уже выглянуло сзади из-за города и тихо, без хлопот принялось за свою работу. Сначала, далеко впереди, где небо сходится с землею, около курганчиков и ветряной мельницы, которая издалека похожа на маленького человечка, размахивающего руками, поползла по земле широкая ярко-желтая полоса; через минуту такая же полоса засветилась несколько ближе, поползла вправо и охватила холмы; и вдруг вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полутень, улыбнулась и засверкала росой.

Сжатая рожь, бурьян, молочай, дикая конопля — все, побуревшее от зноя, рыжее и полумертвое, теперь омытое росою и обласканное солнцем, оживало, чтоб вновь зацвести. Над дорогой с веселым криком носились старички, в траве перекликались суслики, где-то далеко влево плакали чибисы. Кузнечики, сверчки, скрипачи и медведки затянули в траве свою скрипучую, монотонную музыку.

Но прошло немного времени, роса испарилась, воздух застыл, и обманутая степь приняла свой унылый июльский вид. Трава поникла, жизнь замерла. Загорелые холмы, буро-зеленые, вдали лиловые, со своими покойными, как тень, тонами, равнина с туманной далью и опрокинутое над ними небо, которое в степи, где тень лесов и высоких гор, кажется страшно глубоким и прозрачным, представлялись теперь бесконечными, оцепеневшими от тоски.

. Воздух все больше застывал от зноя и тишины, покорная природа цепенела в молчании. Ни ветра, ни бодрого, свежего звука, ни облачка.

Но вот, наконец, когда солнце стало спускаться к западу, степь, холмы и воздух не вьшержали гнета и, источивши терпение, измучившись, попытались сбросить с себя иго. Из-за холмов неожиданно показалось пепельно-серое кудрявое облако. Оно переглянулось со степью — я, мол, готово — и нахмурилось. Вдруг в стоячем воздухе что-то порвалось, сильно рванул ветер и с шумом, со свистом закружился по степи. Тотчас же трава и прошлогодний бурьян подняли ропот, на дороге спирально закружилась пыль, побежала по степи и, увлекая за собой солому, стрекоз и перья, черным вертящимся столбом поднялась к небу и затуманила солнце. По степи вдоль и поперек, спотыкаясь и прыгая, побежали перекати-поле.

Вдруг рванул ветер.

Чернота на небе раскрыла рот и дыхнула белым огнем; тотчас же загремел гром. Раздался новый удар, такой же сильный и ужасный. Небо уже не гремело, не грохотало, а издавало сухие, трескучие, похожие на треск сухого дерева, звуки.

. По дороге текли ручейки и прыгали пузыри.

Браз антон чехов

Необычайно близкими оказались Чехов и Левитан и в каких-то сокровенных основах своего мироощущения, и, соответственно, поэтики творчества. Эта близость ясно сказывается в письмах Левитана к Чехову, раскрывающих светлую, доверчивую, но и нервную, легко ранимую, импульсивную натуру художника. Письма эти, иногда весело-ироничные, а иногда исполненные глухой мрачной тоски, позволяют ощутить и важность душевной поддержки Левитана Чеховым, и левитановское восхищение творчеством писателя как пейзажиста — отдельные описания природы у которого он считал верхом совершенства. Правда, впоследствии, в 1892 году, был в истории дружбы Левитана и Чехова эпизод, ненадолго омрачивший их отношения и связанный с чеховским рассказом «Попрыгунья» (другое название — «Великий человек»). С сюжете этого рассказа Чехов использовал некоторые моменты взаимоотношений Левитана, его ученицы Софьи Кувшинниковой и ее мужа, врача Дмитрия Кувшинникова.

Чехов напечатал рассказ, и Левитан нашел в нем обидные намеки на себя, своих близких, возмутился, вспылил, говорят, даже собирался вызвать Чехова на дуэль. А морщился, как от боли, вспоминая всю эту историю. Как мог он так не Дружба с Чеховым освещала всю его жизнь, и никто, как Чехов, не умел так легко и хорошо разбираться в путанице его порою несвязных, буйных мыслей, чувств. Теперь все кончено, казалось Левитану. Все сильнее грызла его тоска по другу. Хотелось иногда забыть обо всем, пойти к Чеховым. Но как на это решиться? Однажды — это было 2 января 1895 года — заехала к Левитану Таня Куперник, молодая писательница. Она собралась ехать в Мелихово к Чеховым и по дороге зашла посмотреть летние этюды Левитана. Когда Левитан узнал, куда она едет, он заговорил о том, как труден ему разрыв с Чеховым, как хотелось бы по-прежнему поехать к нему в Мелихово.

— За чем же дело стало? Раз хочется, так и надо ехать. Поедемте со мной сейчас!
— Как? Сейчас? Так вот и ехать?
— Так вот и ехать!

«Левитан заволновался, зажегся. и вдруг решился. Бросил кисти, вымыл руки, и через несколько часов мы подъезжали к мелиховскому дому, — вспоминала много лет спустя Татьяна Львовна Щепкина-Куперник. И вот мы подъехали к дому. Залаяли собаки на колокольчик, выбежала на крыльцо Мария Павловна, вышел закутанный Антон Павлович, в сумерках вгляделся, кто со мной, — маленькая пауза — и оба кинулись друг к другу, так крепко схватили друг друга за руки — и вдруг заговорили о самых обыкновенных вещах: о дороге, погоде, о Москве. будто ничего не случилось». Друзья вновь обрели друг друга. Крепче, душевнее стала дружба, и Левитан сиял от счастья, когда Чехов, наезжая в Москву, приходил к нему в мастерскую. Так дружба писателя и художника, к их взаимной радости, возобновилась. Чехов подарил живописцу свою книгу с надписью: «Величайшему художнику от величайшего писателя. Милому Левиташе «Остров Сахалин» на случай, если он совершит убийство из ревности и попадет на оный остров. Их самые сердечные отношения сохранились до конца дней художника.»

Дружба с Левитаном, восхищение его работами, видимо, многое дали и Чехову как писателю и мыслителю. Как и Левитан, он готов был «душу отдать за удовольствие поглядеть на теплое вечернее небо, на речки, лужицы, отражающие в себе томный, грустный закат» и особенно любил весну. «Майские сумерки, нежная молодая зелень с тенями, запах сирени, гудение жуков, тишина, тепло — как это ново и необыкновенно, хотя весна повторяется каждый год» (из повести «Моя жизнь»). Подмосковную природу он стал называть левитанистой и писал в одном из писем их общему товарищу — архитектору Федору Шехтелю: «Стыдно сидеть в душной Москве, когда есть Бабкино. Птицы поют, трава пахнет. В природе столько воздуха и экспрессии, что нет сил описать. Каждый сучок кричит и просится, чтобы его написал Левитан». Изучая свеженаписанные работы Левитана, писатель даже говорил, что «вот эта твоя картина более левитанистая, чем предыдущие. » Перекликаются с творчеством Левитана и такие программно важные для Чехова произведения 1880-х годов, как повесть «Степь», рассказы о детях и животных, в которых важнейшую роль играют образы природы и выражены представления писателя о норме, истинно человечном образе мыслей и чувств. «Нужны чистые, поэтические и естественные побуждения, столь же прекрасные, как мир природы. Человек должен быть достоин земли, на которой он живет. Какие красивые деревья и какая, в сущности, должна быть возле них красивая жизнь!» — в подобных утверждениях Чехова, близких к левитановским устремлениям, проявляется нерв, сердце его поэтики.

В 1890 году Левитан представил широкой публике свою знаменитую картину «Тихая обитель», и ее успех по-своему отразился и в творчестве Чехова. В его повести «Три года» есть эпизод, где героиня на художественной выставке рассматривает полюбившуюся ей картину, описание которой являет синтез впечатлений писателя от работ Левитана, в том числе и от Тихой обители: «На первом плане — речка, через нее бревенчатый мостик, на том берегу тропинка, исчезающая в темной траве. А вдали догорает вечерняя заря. И почему-то стало казаться, что эти самые облачка, и лес, и поле, она видела уже давно и много раз, и захотелось ей идти, идти и идти по тропинке, и там, где была вечерняя заря, покоилось отражение чего-то неземного, вечного, океана чистой радости и ни чем не омраченного блаженства. » Соответствие переживаний, воплощенных в левитановских пейзажах, каким-то самым заветным чаяниям современной ему интеллигенции обусловило то, что понятие «пейзажа настроения» и его развитие в отечественном искусстве порой связывают почти исключительно с именем Левитана. Современники оставили немало признаний в том, что Левитан помог им увидеть родную землю. Александр Бенуа вспоминал, что «лишь с появлением картин Левитана» он поверил в красоту, а не в «красоты» русской природы: «. оказалось, что прекрасен холодный свод ее неба, прекрасны ее сумерки, алое зарево закатного солнца и бурые весенние реки, прекрасны все отношения ее особенных красок» Не только в пейзажах Левитана, но и в самой его личности, облике. его манерах люди находили, можно сказать, идеальный образец человеческих достоинств. В зрелые годы Левитан, «превратившийся — по замечанию его первого биографа Соломона Вермеля — из нищего мальчика в изящного джентльмена», воспринимался как «удивительно душевный, простой, задумчиво-добрый» человек, который «поражал всякого своим замечательным лицом и чуткими, вдумчивыми глазами, в которых светилась редкая и до крайности чуткая, поэтическая душа» (Федор Шаляпин). Одним из свидетельств признания особой духовной красоты Левитана стало обретение в нем Поленовым модели для изображения Христа в своей большой историческо-религиозной картине «Мечты». Левитан не был верующим, крещеным христианином и в своем отношении к религии, видимо, был близок самому Чехову, не принимая догм и формальностей ни одного из вероисповеданий, но видя в них (при условии основания «не на букве, а на духе») различные формы искания Солнца Истины. Сам он остро чувствовал и стремился выразить на холсте «божественное нечто, разлитое во всем, но что не всякий видит, что даже и назвать нельзя, так как оно не поддается разуму, анализу, а постигается любовью». Левитан всем существом — психикой, «музыкальным» мышлением был проникнут присущими русской природе ритмами, мелодиями, аккордами. И порой в его пейзажах, их плавной мелодике, задумчивой тихой красоте золота и лазури, ясно ощущается родство с образом высшего смысла мироздания, универсального всеединства, некогда воплощенным Андреем Рублевым в его гениальной иконе, созданной «дабы воззрением на Святую Троицу побеждался страх ненавистной розни мира сего, побеждало начало любви». 1890-е годы — время расцвета мастерства Левитана, его широкого признания и популярности у ценителей искусства. Но жизнь его и в эти годы отнюдь не была безоблачной, лишенной горестей и тягот. Не случайно рядом с пейзажами, утверждавшими красоту русской природы и единящих с ней мыслей и чувств, в его творчестве есть и драматические образы, в которых живет память о несовершенстве действительности. В таких работах ощущается, что Левитан, говоря словами Александра Блока о Чехове, «бродил немало над пропастями русской жизни». В них отразились его размышления о противоречивости человеческого бытия, страдание от столкновений с несправедливостью.

В конце 1890-х годов для Левитана особенно характерным стало обращение к сумеречным пейзажам, изображению спящих деревень, лунных тихих ночей, когда «пустыня внемлет богу, и звезда с звездою говорит» (М.Ю. Лермонтов). В таких работах («Лунная ночь в деревне», 1897, «Восход луны. Деревня», 1898; пейзаж на камине в доме А.П. Чехова в Ялте; «Сумерки. Стога», 1899) он достиг небывалого лаконизма изображения, той его обобщенности, которая позволяет художнику буквально монументализировать дыхание земли. Изображая тающие в лиловом сумраке очертания стогов, березы, призрачно белеющие в сизой мгле и словно излучающие тихий свет, художник делал, казалось бы, простейший деревенский русский мотив выражением медитативного слияния с «божественным нечто, разлитым во всем». Такие работы, позволяющие ощутить высокую этическую основу, философскую глубину взгляда позднего Левитана на мир, сопоставимы с лучшими стихотворениями любимого им всю жизнь Тютчева и, конечно, с образами Чехова, в рассказах конца 1890-х годов часто выражавшего свои сокровенные мысли и чувства через пейзажи, близкие левитановским. Так, в рассказе «Человек в футляре» (1898) пошлости и мелочам обывательского быта противостоит красота, бесконечность природы и вызываемых ею чувств и мыслей: «Когда в лунную ночь видишь широкую сельскую улицу с ее избами, стогами, уснувшими ивами, то на душе становится тихо; в этом своем покое, укрывшись в ночных тенях от трудов, забот и горя, она кротка, печальна, прекрасна, и кажется, что и звезды смотрят на нее ласково и с умилением и что зла уже нет на земле и все благополучно».

Еще более едины чувство красоты ночной природы и высокая «чеховско-левитановская» этика в рассказе «В овраге» (1900), где героини в скорбную минуту все-таки верят, что, «как ни велико зло, все же ночь тиха и прекрасна, и все же в божьем мире правда есть и будет, такая же тихая и прекрасная, и все на земле только ждет, чтобы слиться с правдой, как лунный свет сливается с ночью».

В 1900 году Левитан умер. Чехов потерял близкого друга и родного человека. Примечательно, что несмотря на то, что Чехов, как никто другой, знал Левитана, он так и не оставил о нем никаких воспоминаний. Сергей Дягилев, основатель журнала «Мир искусства», не раз буквально умолял Антона Павловича написать хоть что-нибудь о Левитане, намереваясь опубликовать эти воспоминания в своем журнале к очередной годовщине рождения или смерти художника. Но все было напрасно. Чехов так ничего и не написал. Конечно, не потому, что ему нечего было сказать о «дорогом Левиташе». Возможно, что писатель не хотел раскрывать и выставлять публике то близкое и трогательное, что связывало величайшего писателя и величайшего живописца. А, возможно, Антон Павлович считал, что никто не расскажет о Левитане лучше, чем его произведения.

«Природа живет не только внутренней, но и внешней стороной, и схватить эту жизнь во внешности может только художник. Левитан кроме привлекательной внешности в колорите схватывает и глубокие поэтические мотивы, поэтому, как художник, он выше и глубже Серова.» ( Киселев А.А. )

Антон Чехов

Участвовал 6

Его коллеги по цеху

Видео 1

Известный во всем мире российский писатель, драматург, врач Антон Павлович Чехов. Его пьесы («Вишневый сад», «Три сестры», «Чайка» «Дядя Ваня») больше ста лет ставят театры во всем мире, а юмористические рассказы экранизировали десятки раз.

Прадед Антона ЧеховаМихаил Чех был крепостным. Один из пяти его сыновей Егор первый в семье узнал грамоту, а заработав денег выкупил свою свободу у барина. Будучи строгим родителем, тем не менее Егор Чехов дал своим сыновьям образование. Жена его Ефросинья была украинкой, и большое влияние оказала позже на своего внука Антона. В семье у Павла Егоровича Чехова и его жены Евгении было семеро детей, Антон стал третьим ребенком.

Каждый день все дети в семье вставали в пять утра, чтобы петь в церковном хоре, после занятий в школе, работали в лавке отца. Антон Чехов сначала учился в греческой школе в Таганроге, в 8 лет поступил в мужскую гимназию, после которой дети имели возможность учиться в любом университете России или заграницей.

Творческая деятельность Антона Чехова/Anton Chehov

В Гимназии Антон Чехов издавал юмористический журнал и впервые написал драму «Безотцовщина». В 1879 году он едет в Москву поступать на медицинский факультет Московского университета. Через пять лет Чехов стал работать уездным врачом в больнице в Воскресенске. Позже он заведовал больницей в Звенигороде.

Дебютом в печати можно назвать публикацию рассказа Антона Чехова «Письмо к ученому соседу» в 1880 году. Он много писал рассказы, фельетоны, юморески в московские издания. Через два года у Чехова уже был готов сборник рассказов «Шалость», который не напечатали из-за цензуры. Но в 1884 году все же выходит сборник «Сказки Мельпомены» под авторством «А.Чехонте».

В 1885 году был период расцвета творчества Антона Чехова. Он писал каждый день по рассказу. Но вскоре на него посыпалась критика старших товарищей по перу, что он растрачивает свой талант зазря на всякие мелочи. И Антон Павлович начал писать произведения больше и обдуманнее. Для того, чтобы накопить опыт и новые знания, Чехов отправился в путешествие на Сахалин. Через пять лет после этой поездки, где он много общался с местными жителями и участвовал в переписи населения, Антон Чехов выпустил книгу «Остров Сахалин».

В последние годы жизни Чехов страдал от туберкулеза и лечился под Ялтой. В 1904 году он поехал в санаторий в Германию, где и скончался из-за тяжелого обострения.

Антон Павлович Чехов

Антон Павлович Чехов — известный русский писатель, автор: «Толстого и тонкого», «Хамелеона», «Лошадиной фамилии», «Жалобной книги», «Скучной истории», «Дома с мезонином», «Дамы с собачкой», «Трёх сестёр», «Чайки», «Вишнёвого сада». Родился 16 января 1860 года в маленьком доме из земляного кирпича на Полицейской улице в Таганроге. После Таганрогской гимназии закончил Императорский Московский университет. Умер от туберкулёза в 1904 году.

А.П.Чехов родился в провинциальном Таганроге. В то время Таганрог представлял собой обычный заштатный город, однако, незадолго до рождения Чехова ему пришлось побывать в роли негласной столицы государства, благодаря проживавшему в нём какое-то время Александру I. После смерти императора жители Таганрога не просто хорошо помнили, но и активно поддерживали дух столичности в своём городе. Общий же уклад южного портового городка, в основном, был таким же, как и везде: лавки, трактиры, пустыри, заросшие бурьяном, ежегодная шумная ярмарка, смотры гарнизона.

А.П.Чехов получил греческое образование. В 70-е годы 19 века Таганрог был достаточно интернациональным городом, главенствующая роль в котором принадлежала грекам: большая доля торгового оборота была в руках греческих купцов, шикарные городские особняки также строились греками. Возможно, поэтому отец Чехова решил дать двум своим сыновьям, Антону и Николаю, греческое образование, и 1 год своей жизни мальчики проучились в греческой «Приходской при Цареконстантиновской церкви школе» Николаоса Вутсина.

У Чехова было много братьев и сестёр. Старшие братья — Александр (1855) и Николай (1858) и младшие братья и сестра — Иван (1861), Мария (1863), Михаил (1865). Одна девочка в семье Чеховых умерла во младенчестве.

У Чехова было тяжёлое детство. О детстве писателя известно по воспоминаниям его старшего брата Александра и младшего — Михаила. Первый особо подчёркивал деспотизм отца, который был суров к детям и не гнушался телесных наказаний розгами или «сахарной верёвкой» (специальная верёвка, которой обвязывался сахар). Юного Антона Чехова заставляли заниматься тяжёлой работой в лавке вместо того, чтобы поощрять ребёнка к учёбе и выполнению им домашних заданий. Будучи взрослым, Чехов в письме к старшему брату писал: «Детство отравлено у нас ужасами» (4 апреля 1893г.). Николай также свидетельствовал о «досаде и глумлении» отца по отношению к «писаниям Антона и моему рисованию». По вечерам в семье Чеховых было принято устраивать спевки церковного хора, которые устраивал отец писателя — Павел Егорович. Очень часто они затягивались до полуночи. Отличаясь безотказностью, Чехов помогал матери вести домашнее хозяйство — выполняя обязанности кухарки, он ходил на рынок за провизией, убирался в доме, носил воду. В 16 лет Чехова постигла новая беда — путём хитрых махинаций бывший жилец Чеховых за долги отнял у них дом. Вся семья оказалась на улице, а отец семейства был вынужден бежать от долговой ямы в Москву. Сам Антон остался один в чужом доме без гроша в кармане.

Чехов сильно ценил природу. Лучше всего об этом сказал сам писатель в рассказе «Крыжовник»: «Кто хоть раз в жизни поймал ерша или видел осенью перелётных дроздов, как они в ясные, прохладные дни носятся стаями над деревней, тот уже не городской житель и его до самой смерти будет потягивать на волю». Перемена погоды была для Чехова равноценной любым общественным явлениям: о своих наблюдениях за ней он часто пишет в письмах, его настроение подчинено погодным изменениям, в своих рассказах он показывает влияние природы на человеческую психику, пишет о повседневном общении человека с природой, которая окружает его в городе или на даче.

Чехов рано начал читать. Павел Егорович любил читать вслух газеты, но ещё больше любил, когда это делали его дети, у которых впоследствии он требовал ещё и пересказа прочитанного. Кроме газет, Антон Чехов активно читал в детстве и религиозную литературу, такую как «Четьи Минеи» и «Библию».

В творчестве Чехова отразилась окружавшая писателя действительность. Примеров тому — масса. Стихия полукультурной мещанской речи, тяготеющей к интеллигентному языку, но не могущей вырваться из просторечия, запечатлелась в обширной галерее речевых портретов чеховских рассказов. «Летающие острова» — чеховская пародия на Жюль Верна, чей «Доктор Окс» в 1872 печатался читаемым Чеховым «Азовским вестником». Детальностью, которую впоследствии использовал Чехов в своём творчестве, отличались юмористические иллюстрированные журналы. Большое влияние на художественную манеру Чехова оказал и театр, куда гимназисты проникали всеми доступными способами. Уехавшие после разорения в Москву члены чеховского семейства ютились вшестером в одной комнате, что вполне возможно отразилось в рассказе 1886 года «На мельнице».

Чехов начал печататься в университетские годы. Начиная с первого курса, Чехов стал работать в журналах под псевдонимом А. Чехонте. Примечательно, что тогда никто из сокурсников Чехова об этом не знал, так как ничем подобным просто не интересовался.

Чехов много писал о быте. Связано это было, прежде всего, с хорошим знанием материала. В лавке ему приходилось подсчитывать стоимость товара вплоть до копейки, после разорения — за гроши распродавать имущество, мириться с бедностью и при этом ещё умудряться посылать деньги родителям. Большую часть сюжетов и подробностей Чехов брал из жизни: к примеру, рассказ «Завтра экзамен» (1884) по своему сюжетному наполнению сильно напоминает условия жизни начинающего писателя Чехова. Даже сама тематика иллюстрированных юмористических журналов, в которых начинал Чехов, была бытовой от и до — как по своим литературным темам, так и по внешнему отражению жизни редакции, главный редактор которой в халате и домашних тапочках в то время ни у кого не вызывал удивления.

В начале своей творческой деятельности Чехов получал очень мало. Отношения в редакциях строились по принципу «хозяин — работник». Литератор в таком случае получал деньги за свою работу в зависимости от доброй воли редактора, часто даже минуя бухгалтера. Известен случай, когда Чехову не заплатили за рассказ только потому, что его брат Николай до этого задолжал редактору совершенно мизерную сумму. Нередко за работу платили и товаром, например, мебелью. За первые рассказы, занимавшие около 3-х газетных разворотов, в 1884-85 гг. Чехов получал 3 рубля. Для сравнения: через год в «Новом времени» за аналогичную работу ему уже платили в 25 раз больше.

Чехов начинал с совсем «малых» жанров. Как в плане внешнем: комедии, афоризмы, мысли людей разных профессий, исторических деятелей, анекдоты, шутки, каламбуры, так и в плане внутреннего наполнения: жанр комического календаря и разнообразных «пророчеств». Связано это было с его работой в прессе, где данные жанры были самыми востребованными. Однако жанр «мелочей» очень рано стал Чехову в тягость. Особенно не любил он делать подписи к рисункам: «Легче найти 10 тем для рассказов, чем одну порядочную подпись» писал Чехов в письме от 4 ноября 1885 года.

Братья Чехова были не менее талантливы, чем он сам. Вопрос этот достаточно спорный. С одной стороны у старшего, Александра, был несомненный талант к письму, но в полной мере он раскрылся только в эпистолярном жанре, соединить же в единое целое свои искромётные наблюдения за действительностью в отличие от Антона Чехова он не мог. Для «малой прессы» этого было достаточно, но вот для большой литературы — ничтожно мало. Судьба Николая Павловича была ещё более трагичной. Он также, как и братья, работал в иллюстрированных юмористических журналах, но только художником. При соблюдении вещной точности рисунки Николая Чехова отличались особой эмоциональной индивидуальностью. Именно этот необычный компонент и не был нужен жанру рисунка с подписью, к которому предъявлялись стандартные требования. Николай не смог остаться в русле индивидуальности и в итоге попал в общую обойму, перестав и вовсе писать серьёзные вещи.

Чехов получил медицинское образование. На последнем курсе медицинского факультета Императорского Московского университета А.П.Чехов проходил практику в Чикинской земской больнице на окраине Воскресенска у доктора П.А.Архангельского.16 июня 1884 года Чехову была присвоена степень лекаря. После окончания университета Чехов продолжает работать в Чикинской больнице, принимая больных через день, ездит на судебно-медицинские вскрытия, в Звенигороде две недели заменяет земского врача, уехавшего в отпуск. В 1892 году в собственном имении Мелихово писатель также ведёт врачебную деятельность, леча бедных, а с началом эпидемии холеры летом того же года безвозмездно начинает работать врачом в Серпуховском уезде.

Чехов писал в состоянии общего течения жизни. У писателя не было отношения к литературному труду, как к работе, заниматься которой нужно от звонка до звонка. Он просто жил, периодически отвлекаясь на гостей, грибную охоту, рыбалку, но при этом, не переставая, думал о творчестве и при необходимости уединялся для письма. Привыкнув за юношеские годы писать строго определённое количество материала и сдавать его точно в срок, впоследствии Чехов стал профессионалом высокого уровня: первоначальный замысел обдумывался писателем совместно с другими делами, затем он садился за работу и сосредоточенно писал.

Чехов занимался журналистикой. С небольшими перерывами на протяжении двух лет Чехов постоянно вёл фельетонное обозрение «Осколки московской жизни» в журнале «Осколки». На страницах своей рубрики он писал обо всём, что его окружало, начиная от страхования скота от чумы и заканчивая хищениями в банке.

Художественные принципы Чехова были выработаны в первые пять лет работы. Отсутствие предварительного подробного описания обстановки, прошлого героев, прямое вхождение в действие, в продолжающиеся диалоги персонажей, отсутствие явных авторских рассуждений, бытовая коллизия в основе произведения, знаменитые чеховские пейзажи — все эти принципы были сформированы в первые пять лет литературной работы Чехова.

Переход Чехова к серьезной литературе был обусловлен письмом А.С.Суворина. Редактор и владелец «Нового времени» — одной из известнейших газет той эпохи, прочитав рассказы Чехова, попросил его печататься под своим настоящим именем и впервые серьёзно начал говорить с писателем о литературе. Впоследствии А.С.Суворин оказывал всевозможную поддержку Чехову — в тяжёлые годы он помогал ему деньгами, выпускал сборники его произведений и печатал в «Новом времени» всё, что Чехов давал в газету.

Чеховские пьесы поначалу не были приняты. Пьесы писателя сильно отличались от своих предшественниц, прежде всего тем, что построение характеров в них обходилось без привычной мотивировки и разъяснения. Именно поэтому пьесы Чехова в самом начале не принимались не только критиками, но и его друзьями, и самими актёрами. Даже премьера знаменитой «Чайки» 17 октября 1896 года оказалась оглушительно провальной — зрители буквально освистали непонятную им пьесу. Спустя два года первое представление «Чайки» в МХТ уже было принято крайне доброжелательно и благосклонно, однако, рецензии на пьесу ещё долгое время продолжали носить обобщённый характер, исключающий глубокое понимание произведения.

Поездка Чехова на Сахалин была связана с желанием «подсыпать под себя пороху». После смерти брата Николая, уже достигший определённого литературного и материального благополучия Чехов, почувствовал, что его жизни не хватает привычного накала работы и событий, и решил искусственно обеспечить себе недостающее. За три месяца, проведённые на Сахалине, Чехов без помощи кого бы то ни было сделал перепись всего острова (около 8000 человек), при этом писатель беседовал не только с простыми жителями, но и политическими заключёнными, разговоры с которыми были под запретом. Поездка на «остров каторжников» сильно встряхнула Чехова. После неё он написал ряд рассказов, повесть «Дуэль», «Палату №6» и свои впечатления о Сахалине.

Чехов знал о своей болезни, но не хотел лечиться. Понимая, что лечебный режим больного туберкулёзом исключает напряжённую творческую работу, Чехов старался не обращать внимания на своё ухудшающееся самочувствие.

Последние годы жизни Чехов провёл в Ялте. Курортный город он не любил, но мнение врачей было неизменным — писатель должен жить на юге. Однако, ялтинская дача оказывается плохо сделанной и протапливаемой — зимой в ней нестерпимо холодно, еда — непривычной, вечнозелёные деревья нагнетают своей ресторанностью скуку, и писать в такой нерадостной обстановке у Чехова практически не получается.

Чехов женился очень поздно. С актрисой Ольгой Леонардовной Книппер А.П.Чехов познакомился за шесть лет до смерти. Венчание произошло в тайне в узком кругу семьи (Чехов не хотел публичности и массовости поздравлений), семьи же, как таковой, не получилось: Чехов жил в Ялте, Ольга играла в Москве, вместе они были гораздо меньше, чем врозь.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: