Internal Server Error

The server encountered an internal error or misconfiguration and was unable to complete your request.

Please contact the server administrator to inform them of the time this error occurred, and the actions you performed just before this error.

More information about this error may be available in the server error log.

Чехов Антон Павлович

Чехов Антон Павлович (1860, Таганрог — 1904, Баденвейлер, Германия) — великий русский прозаик, драматург.

В творчестве Чехова отразились черты русского национального характера — мягкость, задушевность и простота, при совершенном отсутствии лицемерия, позы и ханжества. Чеховские заветы любви к людям, отзывчивости на их горести и милосердия к их недостаткам, заветы ныне, столь бесчеловечно попранные вершителями революционно-бунтарской России, тем не менее живы в наших сердцах как воспоминанья о чем-то очень дорогом и нужном, бесконечно близком, пусть даже невозвратном. подробнее

Певец сумеречных настроений. Чехов во время болезни

‘Певец хмурых людей, сумеречных настроений, больного волей человечества, Чехов сошел в могилу, оставив яркий след в русской литературе. Может быть со времен Гоголя не было в русской литературе писателя, который подобным талантом изображал бы пошлость современного общества’
Газета ‘Последние Известия’, Петербург, 16 июля 1904 года.

Первые признаки болезни проявились у Чехова еще в 1884 году, когда он заканчивал медицинский факультет Московского университета. Впрочем, его лечащий врач Максим Маслов, который много позже наблюдал Чехова в клинике, писал в истории болезни, что некоторое теснение в груди его пациент чувствовал уже в возрасте десяти лет.

Антон Чехов фотография

Впервые ему стало плохо в здании Окружного суда, где он присутствовал как репортер. Тогда слушалось дело о разорении Скопинского банка, о котором Чехов писал в ‘Петербургской газете’.

Отвергая у себя все признаки болезни, не желая мириться с осознанием этого факта, Чехов, судя по всему, все же был охвачен беспокойством — в марте 1886 года он писал Григоровичу: ‘Вся надежда на будущее. Мне еще только 26 лет. Может быть, успею что-нибудь сделать, хотя время бежит быстро’.

Антон Чехов фотография

О нездоровом кашле он упоминал в письме Григоровичу, датированном 30 декабря 1887 года (из Ниццы): ‘[. ] чем теплее кутаешься, чем больше согревается тело, тем воздух, которым дышишь, холоднее ложится на грудь и захватывает горло. Я начал кашлять, чего прежде не было. Ночью в горле такая подымается музыка — от движения мокроты,— как будто вместо горла мне вставили органную трубку, пролежавшую в подвале и сильно засорившуюся. […] Но довольно об этом’.

Видимо почувствовав некую тревогу в письме друга, Григорович в ответ написал: ‘В кашле нет ничего серьезного и общего с Вашей болезнью. Он, несомненно, простудный и пройдет вместе с холодом’.

Антон Чехов фотография

На протяжении нескольких лет Антон Павлович наблюдал у себя все симптомы легочного туберкулеза: кровь в мокроте, высокую температуру, частые недомогания. Но при всем при этом он и не думал лечиться. По сей день среди биографов Чехова не умолкают споры о том, знал ли он о том, что означают эти симптомы? Догадывался ли о последствиях? Как врач он не мог этого не понимать, но как человек мог сам для себя находить доводы о том, что все это, возможно, временно.

Впервые Чехов открыто заговорил о своем состоянии в 1888 году в переписке с Алексеем Сувориным, с которым его связывала тесная дружба. Антон Павлович писал, что у него текла кровь из правого легкого и было обильное кровохарканье. Такое происходило с ним с 1884 года постоянно в сырую и промозглую погоду. ‘В крови, текущей изо рта, есть что-то зловещее, как в зареве’, — отмечал он. Однако, будучи неплохим врачом, Чехов до сих пор боялся признаться самому себе, что все это — симптомы начавшегося туберкулеза (чахотки): ‘Если бы то кровохарканье, которое у меня случилось в Окружном суде, было симптомом начинающейся чахотки, то я давно уже был бы на том свете, вот моя логика’. К тому же, о его беспокойстве по поводу здоровья свидетельствовал и тот факт, что он подыскивал себе дачу на лето где-нибудь в теплых краях. Такую дачу он нашел на Украине, на берегу реки Псла. Именно в этих местах в его записках впервые появляются размышления о смерти.

Антон Чехов фотография

И все же Чехов ясно осознавал собственный диагноз, и иначе не могло быть, ведь он был весьма образованным опытным врачом, который вылечил сотни больных. Еще в 1891 году в одном из своих посланий к писателю Владимиру Тихонову он написал: ‘Вы совершенно верно изволили заметить, что у меня истерия. Только моя истерия в медицине называется — ‘чахоткой’. Так вот, друг мой, у меня чахотка, не иначе’.

Лучшие дня

Трехкратный чемпион
Посетило:154
Лика Стар
Посетило:69
Резидент Comedy Club
Посетило:54

Много лет прошло с того дня в Окружном суде, когда Чехов впервые кашлял кровью, и за все эти годы он так ни разу и не обратился к врачам. Однако все изменилось вечером 21 марта 1897 года, когда писатель обедал в московском ресторане ‘Эрмитаж’ со своим другом Сувориным. Вдруг в один момент у Чехова пошла горлом кровь. Довольно быстро прибежавший доктор не смог ее остановить, и кровотечение продолжалось до самого утра. При этом врач убеждал больного, что в этом нет ничего дурного, что кровотечение не легочное, а желудочное. Но Чехов сам был врачом, и врачом неплохим, если верить воспоминаниям его современников, поэтому после ухода своего доктора он заметил Суворину: ‘Для успокоения больных мы всегда говорим во время кашля, что он желудочный. Но желудочного кашля не бывает, а кровотечение непременно из легких. У меня кровь идет из правого легкого, как у брата’.

Вновь обратиться к врачу Чехову пришлось через день после этого случая, когда кровотечение повторилось. Он даже согласился лечь на обследование в известную московскую клинику профессора Остроумова.

В клинике его лечащим врачом был Максим Маслов, и записанная им история болезни Чехова была не так давно найдена историками. В ней говорилось, что в гимназические и студенческие годы писатель страдал туберкулезным воспалением брюшины. Врач описывал его как пациента болезненного и истощенного вида, у него были тонкие кости и плоская грудь. При росте в 186 сантиметров он весил всего 62 килограмма. В самочувствии отмечались ‘влажные и булькающие хрипы’, потливость, озноб и бессонница. Лечение проводилось комплексное, включающее в себя ‘влажные компрессы, натирания, смазывания йодной тенктурой, внутрь — кодеин, морфий. При сильных потах — атропин. Лед на грудь прописан три раза в сутки по одному часу каждый раз’. В конце пребывания в клинике в истории болезни есть запись о том, что за все время лечения больной не прибавил ни полфунта веса, но ‘. окреп заметно. Диагноз подтвердился’.

Медперсоналу клиники Чехов запомнился как очень добрый, мягкий и отзывчивый человек, который всегда радовался, если к нему кто-то приходил. Впоследствии он писал: ‘Нездоровье мое немножко напугало меня и в то же время (бывают же такие фокусы!) доставило мне немало хороших, почти счастливых минут. Я получил столько сочувствий искренних, дружеских, столько, что мог вообразить себя аркадским принцем, у которого много царедворцев. До болезни я не знал, что у меня столько друзей’.

Чехова очень интересовало его состояние, и он с большим интересом расспрашивал о своей болезни, его интересовало буквально все: что прослушивалось у него при простукивании, прослушивании, каковы результаты исследований. С ним делились, но и очень многое от него скрывалось. Через две недели пребывания в клинике Чехов почувствовал улучшение, но пошутил все же в своей манере: ‘Окончательно поправлюсь, когда умру’.

Через три месяца после выписки из больницы болезнь вновь дала о себе знать и в следующие годы лишь прогрессировала. В переписке с друзьями Антон Павлович часто упоминал свое болезненное состояние, которое сопровождалось высокой температурой и кашлем. ‘Кровь валит и днем, и ночью, как из ведра’, — писал он в одном из писем.

Наконец в 1903 году Чехов вновь попал в клинику, где проходил обследование, и на этот раз его осматривал сам профессор Остроумов. ‘Он нашел у меня эмфизему, дурное правое легкое, остатки плеврита и пр. и пр., обругал меня: ‘Ты, говорит, калека’. При этом врачи часто прописывали писателю отдых на разных курортах, а такие переезды не могли не оказывать отрицательного влияния на его здоровье. По мнению многих исследователей, именно эти поездки и подкосили и без того слабого Чехова, особенно поездка на Сахалин. Добираться туда ему пришлось на лошадях в распутицу и преодолевать в сырости тысячи километров. Это было самое неблагоприятное время для него.

Но, несомненно, решающую роль в течении его болезни имела недостаточно развитая медицина. Надо сказать, что это было время, когда еще не было антибиотиков и не было возможности сделать рентген, но тем не менее туберкулез в то время лечили, и в отдельных случаях лечили успешно. Тогда врачи считали, что начальная стадия туберкулеза берет свое начало с верхушки легкого, с которого прогрессирование заболевания идет на все остальные его отделы. Чтобы не огорчать Антона Павловича и не подрывать еще более и без того слабое здоровье, в истории болезни имеются такие строки: ‘Диагностирован верхушечный процесс, который с прекращением кровотечения пошел на убыль. Б-й выписан в отличном самочувствии’.

В итоге Чехов полагал, что все, что требуется от него в дальнейшем — сменить образ жизни, переехать поближе к теплу и хорошо питаться. Этой новостью он поделился с Сувориным.

Несмотря на все заверения врачей, состояние писателя ухудшалось, и Максим Горький, навещавший его в то время, вспоминал, как Чехов сказал ему: ‘Жить для того, чтобы умереть, вообще незабавно, но жить, зная, что умрешь преждевременно, — уже совсем глупо’.

Свое болезненное состояние он иногда переносил на героев своих рассказов. Так, в ‘Рассказе неизвестного человека’ главный герой сильно кашлял, мешая спать горничной. Его душил кашель, из-за которого он не мог подолгу уснуть и вдобавок мучился головной болью. Как и сам Чехов, его персонаж был в таком же состоянии, которое со временем только ухудшалось, он не спал по ночам и чувствовал себя разбитым и несчастным.

Весна 1904 года принесла с собой сырость, и состояние Чехова резко ухудшилось. В связи с этим врачи вновь настояли на его отъезде на курорт — на этот раз они остановились на Баденвайлере, находящемся в Германии. Писатель Николай Телешов навещал Чехова перед самым отъездом и, как говорится в его воспоминаниях, человек, которого он увидел в тот день, лишь призрачно напоминал прежнего Антона Павловича. Пред ним предстал необычайно худой и изможденный человек, лежащий на кровати и обложенный подушками. ‘Никогда не поверил бы, что возможно так измениться’, — вспоминал Телешов. Слабым голосом, протягивая к нему восковую руку, Чехов попрощался с ним и сказал, что больше уже они никогда не встретятся. Он предчувствовал свою скорую кончину.

Чехов умер в Баденвайлере, в отеле, в ночь на 2 июля 1904 года. На курорте рядом с ним находилась жена, и по ее рассказу в эту ночь Антон Павлович проснулся и впервые в жизни попросил послать за доктором. По свидетельству его супруги, в отеле проживали двое русских студентов, одного из которых она отправила за врачом, а сама пошла колоть лед, чтобы положить его на грудь больному. Вскоре появился доктор и распорядился дать умирающему бокал шампанского, который Чехов выпил до дна с полным смирением, перед этим произнеся фразу по-немецки: ‘Ich sterbe’. Он сел на кровати и громким четким голосом произнес ее, но, увидев недоуменные взгляды студентов, произнес и по-русски: ‘Я умираю’. После этого он осушил бокал, повернулся на левый бок и вскоре замолчал навсегда.

Тело умершего писателя было решено отправить поездом в Москву. Поезд отбыл из Германии 5 июля, а гроб с телом находился в вагоне с надписью ‘Для перевозки свежих устриц’, что было вполне в чеховском стиле.

Вскоре информация о кончине великого писателя просочилась и в прессу. В газете ‘Русское слово’ 4 июля появилась такая заметка в новостной колонке: ‘Умер огромный талант, умер лучший друг, который проникновенно, без злобы, с какой-то печальной недоуменностью наблюдал и объяснял нам нашу грубую, жестокую, неосмысленную сумеречную жизнь, звал нас к другой, изящной, в лучшем, высшем смысле этого слова, жизни и верил, страстно верил, что наступит она, достойная человека жизнь. Ну не сейчас, не завтра, но непременно наступит’.

А чуть позже, в этой же газете упоминалось: ‘Тело А.П. Чехова, в сопровождении О.Л., отправлено 4-го июля через Вержблово в Петербург, а оттуда прибудет в Москву, вероятно, 9-го числа утром. На Николаевском вокзале будет отслужена лития, а затем похоронная процессия направится в Новодевичий монастырь’.

Газета ‘Киевлянин’ писала о том, что еще до того, как поезд прибыл в Петербург, журналисты обратились с вопросом к начальнику Варшавского вокзала Пыменову с целью узнать, на какой перрон прибудет поезд с телом Чехова. ‘Начальник переспросил: ‘Чехов?’ И ответил уже со знанием дела: ‘Да, кажется есть такой покойник. Впрочем, точно не знаю, ибо их у меня в поезде два’.

Антон Павлович очень стойко переносил болезнь, не желая беспокоить даже своих родных и лишь только он один знал, насколько ему было тяжело. ‘Коль принадлежишь к племени людей, то все равно рано или поздно будешь страдать и умрешь, а раз так, значит, надо прожить до конца своего тихо, не рвать занавес в клочья, не вынуждать близких к страданию’.

После похорон писатель Александр Куприн писал в своем дневнике, что во время церемонии прощания увидел среди разных пожеланий и памятных надписей одну, которая наиболее врезалась ему в память. Эта надпись не потеряла своего значения за те годы, что нет с нами Чехова. Она гласила: ‘На могилу такого писателя, как Ты, венок должен возложить каждый читатель’.

Болезнь и смерть Чехова

Есть в «Степи» и воплощение подлинной мощи, стихийной и буйной, — подводчик Дымов, рослый, красивый и сильный человек. В нем много злобы и бессмысленной жестокости; наше знакомство с ним начинается с того, что мы видим, как он хлещет что-то кнутом. «Судя по движениям его плеч и кнута, по жадности, которую выражала его поза, он бил что-то живое». Дымов бьет живое существо с жадностью — эта страшная подробность введена не случайно. На этот раз он убил ужа, но про него недаром говорят: «Дымов, известно, озорник, все убьет, что под руку попадется». И рассказчику тоже кажется, что взгляд Дымова «искал, кого бы убить от нечего делать и над чем бы посмеяться». Егорушка ненавидит Дымова всей душой, а это для автора и читателя много значит. И вместе с тем Дымов не просто злой озорник, а еще и тоскующий человек. «Скушно мне!» говорит он, и в это время лицо его не выражает злобы.
«Жизнь наша пропащая, лютая!» — восклицает Дымов, и здесь уже видна мысль, еще стихийная, едва нарождающаяся, но все-таки просыпающаяся мысль. Куда приведет Дымова жизнь — мы не знаем. В одном из писем Чехов говорил, что Дымов создан для революции, но так как се в России не будет, то он угодит в острог. В рассказе Чехов не дает такого ответа и доверяет жизни досказать будущее этого человека. Не говорит он и о судьбе Егорушки, для которого начинается новая, неведомая жизнь. «Какова-то будет эта жизнь?» — спрашивает автор о своем маленьком герое, но в сознании читателей вопрос расширяется. Что будет с другими людьми? Они тоскуют вместе со степью, они не хотят, чтобы жизнь их была «пропащая, лютая», достойная презрения, и в их неясных мыслях и смутных стремлениях таится возможность важных жизненных перемен.
Об этом Чехов писал не только в «Счастье» и «Степи», но и во многих других рассказах начиная с середины 80-х годов. В это время в русской жизни все явственнее стали намечаться симптомы оживления, предвещавшие общественный подъем 90-х годов. Чехов стремился выяснить, как зарождается в людях мысль о правде и неправде, как возникает первый толчок к переоценке жизни, личной и общей, как человек, совсем, казалось бы, к тому неподготовленный, выходит из состояния умственной и душевной пассивности.
Начинался новый период творческого развития Чехова.

Творчество Чехова в 90-ые годы
В рассказе 1886 года «Тяжелые люди» (первая редакция) Чехов писал: «Бывают в жизни отдельных людей несчастья, например, смерть близкого, суд, тяжелая болезнь, которая резко, почти органически изменяет в человеке характер, привычки и даже мировоззрение».
В этих словах заключена целая художественная программа, которую Чехов осуществлял последовательно на протяжении многих лет. Об этом писал он в «Горе», «Беде», «Лешем», «Дуэли», «Скрипке Ротшильда», «Убийстве» и других, менее значительных произведениях.
Смерть близкого как толчок к пересмотру всей жизни, к переоценке ее — это тема рассказа «Горе». У токаря Григория Петрова, великолепного мастера и в то же время непутевого мужика, внезапно умирает жена, по пути в больницу, куда он ее везет. «Горе застало токаря врасплох, нежданно-негаданно, и теперь он никак не может очнуться, прийти в себя, сообразить». Потребность «сообразить» приводит его к мысли о неправильно прожитой жизни, к стремлению изменить ее. Изменить жизнь ему не удастся, «токарю аминь», но мысль о переломе уже зародилась, и это само по себе имеет бесспорную нравственную ценность и свидетельствует о духовной одаренности человека, недаром он мастер, натура артистическая. В процессе возрождения души правда и красота часто идут у Чехова рядом.
К основным темам и мотивам «Горя» Чехов вернулся несколько лет спустя в «Скрипке Ротшильда» (1894). Под влиянием внезапно обрушившегося горя, смерти жены, и собственной тяжелой болезни другой мастеровой человек, столяр Бронза, опять-таки незаурядный и артистически одаренный, подводит итоги своей жизни. В результате мучительных раздумий он приходит в недоумение перед сложившимся порядком «пропащей, убыточной жизни» и задает вопросы необыкновенно наивные и в то же время поразительно глубокие: «Зачем люди делают всегда именно не то, что нужно?»; «Зачем вообще люди мешают жить друг другу?», «. зачем на свете такой странный порядок, что жизнь, которая дается человеку только один раз, проходит без пользы?». Ответов на эти вопросы пока нет, но задавать их людям необходимо. Такие вопросы задает сама жизнь, это делает и искусство.
Герой «Скрипки Ротшильда», наделенный музыкальным даром, сочинил перед смертью мелодию, в которую вложил свои недоуменные и печальные вопросы; в исполнении другого музыканта она звучит так уныло и скорбно, что слушатели плачут. Растревоженная душа пробудившегося человека продолжает жить в искусстве и будит беспокойство в людях. И в «Горе», и в «Скрипке Ротшильда» совершается чудо: оба героя воскресают на смертном ложе; но воскресение никогда не бывает запоздалым и они прожили свою жизнь не напрасно.
В других произведениях Чехова речь идет о людях просвещенных, живущих, казалось бы, широкими умственными интересами, но оказывается, что их мысль так же дремлет, как у простых людей, и они так же нуждаются в суровом толчке. Для героя «Скучной истории» (1889) таким толчком была самая обычная и совершенно неизлечимая болезнь, имя которой — старость. Старый профессор страдает бессонницей, и уже одно это имеет важное влияние на его мысль, потому что «не спать ночью — значит, каждую минуту сознавать себя ненормальным».
Он вышел из привычной нормы, и суть жизни и человеческих отношений начала приоткрываться перед ним. Временами им овладевают «странные, ненужные мысли», и привычным состоянием его становится недоумение. Тогда покровы обычных представлений спадают перед его взором, он видит свой главный недостаток — равнодушие -и осуждает себя. «Я холоден, как мороженое, и мне стыдно»,- признается он в своих записках. Он начинает трезво понимать бездушие своих близких, распадение связей между людьми. В этом прозрении есть свои нравственные издержки: пропадает его прежнее великодушие, его сдержанная объективность, у него появляются злые мысли, каких раньше не было, «мысли и чувства, достойные раба и варвара». И все-таки прозрение не прошло для него даром: он «вдруг» понял, что в его жизни не хватало внутреннего стержня, что в ней не было «общей идеи», а без этой идеи жизнь мыслящего человека ущербна и ведет к горестному краху и полному одиночеству. До «общей идеи» профессор не доходит, он даже не знает, в чем должна быть ее суть, но он близок к пониманию того, что «осмысленная жизнь без определенного мировоззрения — не жизнь, а тягота, ужас», как сказал в 1888 году Чехов в одном из своих писем.
Самым твердым фундаментом современного мировоззрения Чехов считал естественнонаучный материализм. «Все, что живет на земле, материалистично по необходимости. -говорил Чехов. — Существа высшего порядка, мыслящие люди — материалисты тоже по необходимости. Они ищут истину в материи, ибо искать ее больше им негде, так как видят, слышат и ощущают они одну только материю.
По необходимости они могут искать истину только там, где пригодны им микроскопы, зонды, ножи. Я думаю, что, когда вскрываешь труп, даже у самого заядлого спиритуалиста необходимо явится вопрос: где тут душа? А если знаешь, как велико сходство между телесными и душевными болезнями, и когда знаешь, что и те и другие болезни лечатся одними и теми же лекарствами, поневоле захочешь не отделять душу от тела» (из письма А. С. Суворину 7 мая 1889 года).
Таким образом, материалистическое понимание природы и человека как части природы было для Чехова обязательной основой той «общей идеи», в которой нуждается современное человечество. Но тут же сразу возникал вопрос о человеке как существе общественном, о человеческом общежитии, которое должно быть построено на началах доброго согласия и взаимного расположения, о тесных связях между людьми, связях разумных и сердечных. Как добиться установления этих связей? Ответа на этот вопрос Чехов не знал и видел в этом не личный свой недостаток, а характерную черту поколения.
Об этом говорят известные слова Чехова в письме от 25 ноября 1892 года: «Политики у нас нет, в революцию мы не верим, бога нет, привидений не боимся, а я лично даже смерти и слепоты не боюсь. Да, я умен по крайней мере настолько, чтобы не скрывать от себя своей болезни и не лгать себе и не прикрывать своей пустоты чужими лоскутьями вроде идей 60-х годов и т. п.». Чехов считал, что эта болезнь не случайна, что она исторически обусловлена как некое переходное состояние и в этом смысле «болезнь сия, надо полагать, имеет свои скрытые от нас хорошие цели и послана недаром. «. Он отвергал поэтому советы «уверовать» в жизнь, какова она есть, и отказаться от поисков высших целей.
«Кто искренне думает, что высшие и отдаленные цели человеку нужны так же мало, как корове, что в этих целях «вся наша беда», тому остается кушать, пить, спать или, когда это надоест, разбежаться и хватить лбом об угол сундука». О себе же самом Чехов заявил совершенно решительно: «. эти цели я считаю необходимыми и охотно бы пошел искать их». Отправляясь на эти поиски, Чехов уносил с собой твердое убеждение в том, что «высшие цели» безусловно необходимы и что все прежние догматические ответы и решения должны быть подвергнуты сомнению. В повести «Дуэль» (1891) болезнь мысли современных образованных людей предстает в двух разновидностях: дурном гамлетизме (Лаевский) и в бездушной самоуверенности (фон Корен). То и другое есть ложь, оба героя нуждаются в нравственном очищении, и оно наступает для каждого из них. Лаевский переживает глубокий оздоровляющий кризис под влиянием обрушившегося на него несчастья и позора, фон Корен, пораженный возрождением Лаевского, которого считал неисправимым, убеждается в неправильности своего безапелляционного приговора. Жизнь, бесконечно более сложная, чем все ее объяснения, показывает ему, что «никто не знает настоящей правды, что людям надо ее искать. И кто знает? Быть может, доплывут до настоящей правды. » — на этом сходятся оба героя, еще недавно бывшие врагами.
Осуждение догматиков, жестоких и тупых, не понимающих сложности жизни, приводит Чехова к апологии людей бессознательной гуманности, скромных и простых, в простоте своей глубже понимающих жизнь, чем все догматики на свете.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: