Биография Николая Гумилева

(1886 — 1921)

Николай Гумилев — один из ведущих русских поэтов-акмеистов. Родился будущий писатель 3 апреля в 1886 году в городе Кронштадте на острове Котлине. Семья была вынуждена жить там, пока отец занимал должность военного врача, но после его отставки все переехали жить в Царское село, где маленький Гумилев в 1903 году поступил учиться в гимназию.

Творческая биография Николая Гумилева начинается достаточно в раннем возрасте. Уже в 1900 году он написал свои первые стихи и рассказы. Окончив гимназию, Гумилев уезжает в Париж, но до отъезда он успевает выпустить свою первую книгу юношеских стихов «Путь конквистадоров».

В Париже жизнь Николая Гумилева была насыщенной, он знакомился на лекциях в Сорбонне с французской литературой, а также изучал живопись и успел издать не только свои произведения, но и будущей знаменитой писательницы Анны Ахматовой, которая в скором времени стала его спутницей жизни.

В 1908 году свет увидел второй сборник поэта «Романтические цветы», который высоко оценил в своей рецензии В. Брюсов.

Побывав в европейских и африканских странах, Гумилев возвращается в Россию, уже сформировавшись литературно. Сразу же после приезда Гумилев становится участником организации «Академия стиха». В 1923 году поэт начинает печатать в журнале «Аполлон» свои заметки о русской поэзии.

Третья книга Гумилева под названием «Жемчуга» приносит ему большую популярность. Она посвящалась его учителю Брюсову, который позже отметил, что стихи Гумилева полны романтизма и мастерства в области формы.

Настоящее искусство нашло воплощение в знаменитой балладе «Капитаны», где Гумилев связывает свою Музу Дальних Странствий с романтической традицией М. Стивенсона и Р. Киплинга.

В 1910 году биография Николая Степановича Гумилева знаменуется новым творческим этапом. Полемические разговоры вокруг символизма приводят к кризису этого направления. Поэтому созданное Гумилевым новое течение – акмеизм, было реакцией на символизм.

В Эфиопии до сегодняшних дней сохранилась добрая память о Гумилеве. Его поэзия – это любовь к людям и их культуре. Данью его любви к Африке является поэзия, которая вошла в сборник «Шатер».

Грустные факты из биографии Николая Гумилева.

Николай Гумилев никогда не отличался политической грамотностью, но все, же имел свою теорию о том, что человек при любых убеждениях должен быть верным своей родине. Поэт признавал Советскую власть и придерживался мнения, что нужно быть лояльным к ней во всех отношениях, несмотря на личные тяжелые условия существования. Долгие годы считалось, что Гумилева расстреляли за контрреволюционные действия, но на самом деле его вина была в том, что он вовремя не донес правительственным органам о предложении ему вступить в заговорщическую компанию.

В 1921 году Николая Гумилева арестовали, официально обвинив поэта в антиправительственном Таганцевском заговоре. Спустя три дня, Гумилева приговорили к расстрелу, который исполнили на следующий день.

Такой поступок со стороны властей вызвал негативную волну мировой общественности, которая не соглашалась с вынесенным приговором. Позже Алексей Толстой написал, что во время расстрела Гумилев не подарил палачам даже капли сомнения и страха.

Сегодня литературные критики признают, что отточенное искусство Николая Гумилева отличается простотой высокой мудрости, романтическими красками, которые удачно переплетаются с фантастическими деталями, создавая многомерный, глубокий символический образ.

Кровавый август Серебряного века. К 80-летию гибели Н. С. Гумилева

КРОВАВЫЙ АВГУСТ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА

К 80-летию гибели Н. С. Гумилева

Около четырех часов утра секретарь А. Луначарского был разбужен звонком. Сонный, он пошел открывать и услышал за дверью женский голос, умолявший впустить к Анатолию Васильевичу.

Известная всем членам партии большевиков, бывшая жена Горького, Мария Федоровна Андреева, просила Луначарского позвонить Ленину. «Медлить нельзя. Надо немедленно спасать Гумилева. Это большой и талантливый поэт. Дзержинский подписал приказ о расстреле целой группы, в которую входил и Гумилев. Только Ленин может отменить его расстрел».

Андреева была так взволнована и так настойчива, что Луначарский согласился позвонить Ленину даже в такое неурочное время.

Гумилев был арестован в разгар красного террора, по «делу Таганцева», сфабрикованному Петроградской ЧК. На документах того времени нет ни подписи, ни фамилии оперуполномоченного ВЧК — только должность. В деле Гумилева, на листе № 104 стоит «верно». И приписка, неотвратимая как сама смерть: «Приговорить к высшей мере наказания — расстрелу».

Той ночью или, если угодно, ранним утром, когда Ленин, наконец, снял трубку, Луначарский рассказал ему все, о чем поведала взволнованная Андреева. Пролетарский вождь немного помолчал, потом произнес: «Мы не можем целовать руку, поднятую против нас», — и бросил трубку. Таким образом, Ленин не захотел вмешиваться в дело, организованное красным диктатором Петрограда Григорием Зиновьевым.

В мае 1921 года под руководством питерского чекиста Агранова было сфабриковано «дело Таганцева» или, как его называли, Петроградской боевой организации (ПБО).

Зиновьеву необходимо было запугать оставшуюся в городе интеллигенцию, так как становилось ясно, что основная часть ее за новой властью не пошла. И, как по заказу, появляется «белогвардейский заговор».

В поле зрения питерских чекистов попадает сын известного в России криминалиста, почетного академика Н. С. Таганцева — профессор географии В. Н. Таганцев, который на свои личные средства помогал интеллигентам бежать за границу.

В начале мая в Петрограде чекисты смертельно ранили подполковника В. Г. Шведова, а 30 мая при переходе финской границы красной погранохраной был убит морской офицер Ю. П. Герман. Эти и другие факты свели воедино, представив как звенья одной цепи.

Владимира Николаевича Таганцева взяли за «хранение крупной суммы денег», но чекисты, нуждавшиеся в шумном показательном процессе, превратили заключенного Таганцева и двух убитых офицеров в «руководителей заговора». А «парижским шефом ПБО» был назван генерал Владимиров, чье письмо было весьма удачно перехвачено. В официальном сообщении целью заговора называлось свержение советской власти.

…Таганцев молчал полтора месяца. Опытный в делах такого рода Агранов подсунул упрямому профессору расписку: «Я, уполномоченный ВЧК, при помощи гражданина Таганцева, обязуюсь быстро закончить следственное дело, и после окончания передать в гласный суд. Обязуюсь, что ни к кому из обвиняемых не будет применена высшая мера наказания».

И еще доверчивый Владимир Николаевич подписал соглашение о сознательных показаниях, «не утаивая ничего, ни одного лица, причастного к нашей группе». Все это, как он наивно полагал, делается «для облегчения участи участников процесса». Запутанный ловким и велеречивым Яковом Сауловичем, уполномоченным ВЧК, Таганцев впоследствии подписывает все бумаги, которые ему подсовывают на допросах.

Обвиняемый Таганцев давал письменные показания и о Гумилеве: «Гумилев утверждает, что с ним связана группа интеллигентов, которой он сможет распоряжаться и, в случае выступления, согласна выйти на улицу. Мы решили тогда предварительно проверить надежность Гумилева…

Шведов разыскал на Преображенской улице поэта Гумилева, и предложил ему помочь нам, если представится надобность в составлении прокламаций. Гумилев согласился, что оставляет за собой право отказаться от тем, не отвечающих его далеко не правым взглядам… Через несколько дней пал Кронштадт. Стороной я услышал, что Гумилев весьма далеко отходит от контрреволюционных взглядов. Я к нему больше не обращался»

Говорили, что Гумилев сам себе подписал смертный приговор, вернувшись в 1918 году из Лондона. Только самоубийца возвратился бы тогда в «красную» Россию, не обладая соответствующими поручителями в среде новой власти. Но русский поэт-офицер мыслил другими категориями. Он ехал, прежде всего, к себе домой, будучи готов к любым испытаниям. Тяга к старому укладу, порядку, верность законам дворянской чести и служения Отечеству — всегда отличала Николая Степановича. Поэтому он вернулся.

Хотя Гумилев не принял большевизма, но во многом понимал причины восстания и надеялся, что Россия выйдет на свой новый и, в то же время, исконный и ясный путь. А потому, полагал поэт, нужно служить своей стране в любой ситуации — эмиграцию он считал позором. «И ведь будет же, будет Россия свободная, могучая, счастливая — только мы не увидим», добавлял он с горечью.

Поэта арестовали в ночь с 3 на 4 августа. По роковому стечению обстоятельств, тогда же был арестован и Н. Пунин, писавший когда-то донос на поэта в «красной газете». Приходили ли доносчику в голову мысли о неотвратимости возмездия, хотя бы в конце жизни, оборвавшейся в лагере?

Николай Пунин, тот самый доносчик, в 1918 году занимал должность заместителя народного комиссара просвещения РСФСР. 7 декабря того же года он написал в первом номере газеты «Искусство коммуны» статью под названием «Попытка реставрации»: «…Мы вышли из-под многолетнего гнета… развратной буржуазной эстетики… Я чувствовал себя бодрым потому, что перестали… читаться некоторые поэты (Гумилев, например).

И вдруг я встречаюсь с ним снова в «советских кругах»… этому воскрешению я в конечном итоге не удивлен. Для меня это одно из бесчисленных проявлений неусыпной реакции, которая то там, то здесь, нет, нет, да и подымет свою битую голову…»

В те страшные времена товарищ Лацис давал наставления о том, что весь смысл «красного террора» — это борьба против класса: «Не ищите данных в следственном материале, а спрашивайте, к какому классу и воспитанию принадлежит обвиняемый».

На первом же допросе Гумилев назвал себя дворянином, хотя по законам Российской империи таковым не считался, так как дворянство передавалось по отцу. Тогда как его отец, Степан Яковлевич, заслужился только до личного, а не потомственного дворянства.

Человек исключительной честности и прямоты, Николай Гумилев не утаил на допросах своих монархических взглядов. Он открыто признавался в своем монархизме, считая, что для большевиков главное — определенность. Якобы они узнают о его взглядах и оставят поэта в покое.

Он всегда был «рыцарем по духу и образу жизни» и, считая себя представителем свергнутого класса, не скрывал, что обещал участникам заговора Таганцева поддержку в случае их выступления. Но не больше.

Дело поэта Гумилева поручили вести следователю Якобсону. По сути ничего Якобсон на Гумилева так и не смог собрать. В заключении по делу следователь, постоянно ошибочно указывавший отчество Гумилева, пишет: «…В своем первом показании гр. Гумилев совершенно отрицал его причастность к контрреволюционной организации и на все заданные вопросы отвечал отрицательно.

Виновность в контрреволюционной организации гр. Гумилева Н. Ст. на основании протокола Таганцева и его подтверждения вполне доказана. На основании изложенного считаю необходимым применить по отношению к гр. Гумилеву Н. Ст. как явному врагу народу и рабоче-крестьянской революции высшую меру наказания — расстрел».

Серьезно воспринимать чудовищный протокол или, например, слова учеников поэта — Ирины Одоевцевой и Георгия Иванова о том, что Гумилев ходил куда-то в пролетарской одежде на агитацию и якобы прятал дома прокламации, нельзя. Он не стал бы этого делать, хорошо понимая, что группа заговорщиков не сможет победить государственную «машину насилия».

Хорошо знавшему его Немировичу-Данченко Николай Степанович говорил, что «…на переворот в России — никакой надежды. Все усилия тех, кто любит ее и болеет по ней, разобьются о сплошную стену небывалого в мире шпионажа. Ведь он просочил нас, как вода губку. Нельзя верить никому. Из-за границы спасение тоже не придет. Большевики, когда им грозит что-нибудь оттуда, бросают кость. Ведь награбленного не жалко. Нет, здесь восстание невозможно. Даже мысль о нем предупреждена. И готовиться к нему глупо. Все это вода на их мельницу».

За него хлопотали литераторы Петербурга, интеллигенты «старой закваски», писали письма деятели культуры — в защиту поэта, перечисляя в прошениях звания Гумилева и степень его высокого значения для русской литературы. Но что для Зиновьева или следователя Якобсона старая русская культура? Она должна быть уничтожена вместе с ее лучшими представителями.

Сохранился документ, в котором говорится: «Председатель Петроградского отделения Всероссийского союза поэтов, член редакционной коллегии государственного издательства «Всемирная литература»… преподаватель Пролеткульта, профессор Российского института истории искусств Николай Степанович Гумилев арестован по ордеру ГубЧК. Ввиду деятельного участия Гумилева во всех указанных учреждениях и высокого его значения для русской литературы, нижепоименованные учреждения ходатайствуют об освобождении Н. С. Гумилева под их поручительство».

Одно из таких писем подписано Максимом Горьким. Но позже, в 1928 году, тот же Горький напишет Ромену Роллану: «…Гумилева расстреляли как участника политического заговора, организованного неким Таганцевым…»

Несчастный Таганцев, за него тоже хлопотали, и тоже, — увы, тщетно. 16 июня 1921 года Таганцев-отец, выдающийся юрист Российской империи, профессор Петербургского университета и политический деятель (он был даже членом Государственного Совета), обращается с письмом на имя Ленина. Старик просит смягчить участь сына. Но обращается не по адресу — судьбу «террористов и заговорщиков» решают питерские власти, и только они.

И все же глава правительства пишет письмо председателю ВЧК Ф. Э. Дзержинскому, председателю ВЦИК М. И. Калинину и наркому юстиции РСФСР Д. И. Курскому: «Очень просил бы рассмотреть возможно скорее настоящее заявление в обеих его частях (смягчение участи и увоз из квартиры Таганцева вещей, принадлежащих ему лично) и не отказать в сообщении мне хотя бы самого краткого отзыва».

Однако механизм запущен, остановить его не может даже Ленин. В заключении по делу Таганцева, отправленному Ленину 5 июля 1921 года наркомом юстиции Курским подчеркивалось, что Таганцев подвергнут суровым репрессиям в связи с его активной ролью в контрреволюционной организации «Союз Возрождения России».

Они были расстреляны вместе, в один день, 24 августа 1921 года. Молодой профессор географии и знаменитый поэт Серебряного века. Два человека, сведенные вместе судьбой и злой революционной волей.

О том, почему все-таки убили Гумилева, существуют разные версии. Одна из них, приверженцы которой малочисленны и романтичны, повествует о мести мужа бывшей любовницы Гумилева, — Ларисы Рейснер. Муж Ларисы, Федор Раскольников, был в то время комиссаром Балтфлота.

Другая версия, более правдоподобная, говорит о том, что поэта арестовали по прямому указанию Григория Зиновьева, бывшего тогда председателем Петросовета и секретарем губкома РКП (б). Может быть, и правда болезненно воспринял Зиновьев (Радомысльский) одно из стихотворений Гумилева на свой счет, кто знает.

Но глобальная задача Зиновьева — человека, кстати, весьма трусливого — состояла в другом. Необходимо было запугать оставшуюся интеллигенцию, раз и навсегда отбив волю к сопротивлению режиму. И Гумилев, как ярчайший представитель питерской интеллигенции, монархист и офицер, идеально подходил на роль культовой жертвы.

1 сентября 1921 года по городу были расклеены сообщения о расстреле участников мифической Петроградской боевой организации. Город, запуганный «красным террором», содрогнулся. В документе, опубликованном в «Петроградской правде» приводился список расстрелянных — шестьдесят один человек.

О Гумилеве — лишь несколько слов: «Активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, кадровых офицеров». И дались Якобсону эти прокламации!

Понадобилось семьдесят лет, чтобы справедливость восторжествовала. 30 сентября 1991 года Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда РСФСР постановила: «…Решение президиума Петроградской губернской чрезвычайной комиссии от 24 августа 1921 года в отношении Гумилева Николая Степановича отменить и дело производством прекратить за отсутствием состава преступления».

Он погиб в 35 лет, в самом расцвете творческих сил, накануне своих главных свершений. Анна Ахматова не зря называла мужа «пророком». Он предсказал и собственную казнь.

В красной рубашке, с лицом как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими,
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

Это одно из любимейших стихотворений самого Гумилева. Впервые здесь его герой не победитель, не философ, а просто человек, «измученный обилием смертей и потерявший всякую опору».

О чем думал в последние часы жизни Николай Степанович, никто так и не узнает. Но слова поэта накануне казни известны: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь. Н. Гумилев».

Гумилев — поэт, доброволец Первой мировой войны, офицер с двумя Георгиевскими крестами, — принял свою смерть достойно. И погиб, как герой собственных баллад. Даже палачи были поражены его хладнокровием.

Работник ЧК Дзержибашев (его самого расстреляли в 1924 году) «открыто восхищался мужеством поэта на допросах». А тайный осведомитель ЧК, поэт Сергей Бобров однажды рассказал Георгию Иванову о последних минутах жизни Гумилева: «Знаете, шикарно умер. Я слышал из первых уст. Улыбался, докурил папиросу… Даже на ребят из особого отдела произвел впечатление… Мало кто так умирает…»

Он жил как поэт и умер как герой.

А когда придет их последний час,
Ровный красный туман застелет взоры,
Я научу их сразу припомнить
Всю жестокую, милую жизнь,
Всю родную, странную землю,
И, представ перед ликом Бога
С простыми и мудрыми словами,
Ждать спокойно Его суда.

За что арестовали и расстреляли Николая Гумилева

Смерть Николая Степановича Гумилева

О смерти Николай Степанович Гумилев думал всегда. Известно, например, что в возрасте 11 лет он пытался покончить жизнь самоубийством. Поэтесса Ирина Одоевцева вспоминает большой монолог о смерти, который произнес перед ней Гумилев в рождественский вечер 1920 года.

«- Я в последнее время постоянно думаю о смерти. Нет, не постоянно, но часто. Особенно по ночам. Всякая человеческая жизнь, даже самая удачная, самая счастливая, трагична. Ведь она неизбежно кончается смертью. Ведь как ни ловчись, как ни хитри, а умереть придется. Все мы приговорены от рождения к смертной казни. Смертники. Ждем — вот постучат на заре в дверь и поведут вешать. Вешать, гильотинировать или сажать на электрический стул. Как кого. Я, конечно, самонадеянно мечтаю, что

Или что меня убьют на войне. Но ведь это, в сущности, все та же смертная казнь. Ее не избежать. Единственное равенство людей — равенство перед смертью. Очень банальная мысль, а меня все-таки беспокоит. И не только то, что я когда-нибудь, через много-много лет, умру, а и то, что будет потом, после смерти. И будет ли вообще что-нибудь? Или все кончается здесь, на земле: «Верю, Господи, верю, помоги моему неверию. «

Через полгода с небольшим после этого разговора Гумилев был арестован органами ГПУ за участие в «контрреволюционном заговоре» (так называемое Таганцевское дело). Накануне ареста 2 августа 1921 года, встретившись днем с Одоевцевой, Гумилев был весел и доволен.

«Я чувствую, что вступил в самую удачную полосу моей жизни,- говорил он.- Обыкновенно я, когда влюблен, схожу с ума, мучаюсь, терзаюсь, не сплю по ночам, а сейчас я весел и спокоен». Последним, кто видел Гумилева перед арестом, был Владислав Ходасевич. Они оба жили тогда в «Доме Искусств»-своего рода гостинице, коммуне для поэтов и ученых.

«В среду, 3-го августа, мне предстояло уехать,- вспоминает В. Ходасевич.-Вечером накануне отъезда пошел я проститься кое с кем из соседей по «Дому Искусств». Уже часов в десять постучался к Гумилеву, Он был дома, отдыхал после лекции. Мы были в хороших отношениях, но короткости между нами не было. Я не знал, чему приписать необычайную живость, с которой он обрадовался моему приходу. Он выказал какую-то особую даже теплоту, ему как будто бы и вообще несвойственную. Мне нужно било еще зайти к баронессе В. И. Икскуль, жившей этажом ниже. Но каждый раз, когда я подымался уйти, Гумилев начинал упрашивать: «Посидите еще». Так я и не попал к Варваре Ивановне, просидев у Гумилева часов до двух ночи. Он был на редкость весел. Говорил много, на разные темы. Мне почему-то запомнился только его рассказ о пребывании в царскосельском лазарете, о государыне Александре Федоровне и великих княжнах. Потом Гумилев стал меня уверять, что ему суждено прожить очень долго — «по крайней мере, до девяноста лет». Он все повторял:
— Непременно до девяноста лет, уж никак не меньше.
До тех пор собирался написать кипу книг. Упрекал меня:
— Вот мы однолетки с вами, а поглядите: я, право, на десять лет моложе. Это все потому, что я люблю молодежь. Я со своими студистками в жмурки играю — и сегодня играл. И потому непременно проживу до девяноста лет, а вы через пять лет скиснете.
И он, хохоча, показывал, как через пять лет я буду, сгорбившись, волочить ноги и как он будет выступать «молодцом».
Прощаясь, я попросил разрешения принести ему на следующий день кое-какие вещи на сохранение. Когда наутро, в условленный час, я с вещами подошел к дверям Гумилева, мне на стук никто не ответил. В столовой служитель Ефим сообщил мне, что ночью Гумилева арестовали и увезли». Обстоятельства смерти Гумилева до сих пор вызывают споры.

«О том, как Гумилев вел себя в тюрьме и как погиб, мне доподлинно ничего не известно,- пишет Одоевцева.- Письмо, присланное им из тюрьмы жене с просьбой прислать табаку и Платона, с уверениями, что беспокоиться нечего, «я играю в шахматы», приводилось много раз. Остальное — все только слухи. По этим слухам, Гумилева допрашивал Якобсон — очень тонкий, умный следователь. Он якобы сумел очаровать Гумилева или, во всяком случае, внушить ему уважение к своим знаниям и доверие к себе. К тому же, что не могло не льстить Гумилеву, Якобсон прикинулся — а может быть, и действительно был- пламенным поклонником Гумилева и читал ему его стихи наизусть».

1 сентября 1921 года в газете «Петроградская правда» было помещено сообщение ВЧК «О раскрытом в Петрограде заговоре против Советской власти» и список расстрелянных участников заговора в количестве 61 человека.

Среди них тринадцатым в списке значился «Гумилев, Николай Степанович, 33 лет, бывший дворянин, филолог, поэт, член коллегии «Издательства Всемирной литературы», беспартийный, бывший офицер. Участник Петроградской боевой организации, активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, которая активно примет участие в восстании, получал от организации деньги на технические надобности».

В марте 1922 года петроградский орган «Революционное дело» сообщил такие подробности о казни участников дела профессора Таганцева:
«Расстрел был произведен на одной из станций Ириновской ж[елезной] д[ороги]*. Арестованных привезли на рассвете и заставили рыть яму. Когда яма была наполовину готова, приказано было всем раздеться. Начались крики, вопли о помощи. Часть обреченных была насильно столкнута в яму, и по яме была открыта стрельба. На кучу тел была загнана и остальная часть и убита тем же манером. После чего яма, где стонали живые и раненые, была засыпана землей».

Георгий Иванов приводит слова Сергея Боброва (в пересказе М. Л. Лозинского) о подробностях расстрела Гумилева: » — Да. Этот ваш Гумилев. Нам, большевикам, это смешно. Но, знаете, шикарно умер. Я слышал из первых рук (т. е. от чекистов, членов расстрельной команды). Улыбался, докурил папиросу. Фанфаронство, конечно. Но даже на ребят из особого отдела произвел впечатление. Пустое молодечество, но все- таки крепкий тип. Мало кто так умирает. «

В конце 1980-х годов в СССР вспыхнула дискуссия о гибели Гумилева. Юрист в отставке Г. А. Терехов сумел посмотреть дело Гумилева (все дела такого рода обычно засекречены) и заявил, что с юридической точки зрения вина поэта заключалась только в том, что он не донес органам советской власти о предложении вступить в заговорщицкую офицерскую организацию, от чего он категорически отказался. Никаких других обвинительных материалов в том уголовном деле, по материалам которого осужден Гумилев, нет.

А это значит, что с Гумилевым поступили вне закона, так как по уголовному кодексу РСФСР того времени (статья 88-1 он подлежал лишь небольшому тюремному заключению (сроком от 1 до 3 лет) либо исправительным работам (до 2 лет).

Мнение Г. А. Терехова оспорил Д. Фельдман, указав, что, наряду с уголовным кодексом, могло быть применено постановление о красном терроре, принятое Советом Народных Комиссаров 5 сентября 1918 г., где говорилось, что «подлежат расстрелу все лица, причастные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам».

Если принять во внимание этот декрет о терроре, то становится ясным, почему могли расстрелять Гумилева всего лишь за недонесение. Судя по постановлению о расстреле, многие «участники» заговора (в том числе 16 женщин!) были казнены за куда меньшие «преступления». Их вина характеризовалась такими, например, выражениями: «присутствовал», «переписывал», «знала», «разносила письма», «обещал, но отказался исключительно из-за малой оплаты», «доставлял организации для передачи за границу сведения о. музейном деле», «снабдил закупщика организации веревками и солью для обмена на продукты».

Остается добавить, что Гумилев, как и многие поэты, оказался пророком. В стихотворении «Рабочий» (из книги «Костер», вышедшей в июле 1918 года) есть такие строки:

Единственно, что не угадал Гумилев,- это название реки: в Петрограде течет не Двина, а Нева.

* Это подтверждает и рассказ А. А. Ахматовой: «Я про Колю знаю. их расстреляли близ Бернгардовки, по Ирининской дороге. я узнала через десять лет и туда поехала. Поляна; кривая маленькая сосна; рядом другая, мощная, но с вывороченными корнями. Это здесь была стенка. Земля запала, понизилась, потому что там не насыпали могил. Ямы. Две братские ямы на шестьдесят человек. «

НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ

Николай Степанович Гумилев (1886-1921) русский поэт Серебряного века, создатель школы акмеизма, переводчик, литературный критик, путешественник, офицер. Родился (3) 15 апреля 1886 года в Кронштадте в семье Степана Яковлевича Гумилёва, корабельного врача, участвовавшего в нескольких кругосветных плаваниях и много рассказывавшего сыну о море и путешествиях.
В литературе Гумилев дебютировал как символист. Первый сборник стихов «Путь конквистадоров» он издал в 1905 году, впоследствии считая его «ученическим опытом». Этот труд удостоил отдельной рецензией Валерий Брюсов – один из авторитетнейших поэтов того времени. Долгое время Гумилёв считал Брюсова своим учителем, и мэтр покровительствовал молодому поэту, относясь к нему по-отечески.
Николай Гумилёв много путешествовал – побывал в Италии, во Франции, совершил несколько экспедиций по восточной и северо-восточной Африке, откуда привез в Музей антропологии и этнографии (Санкт-Петербург) богатейшую коллекцию фотографий и предметов. Опыт скитаний отразился в стихотворениях, сборниках, поэмах.
Одним из важных событий в творческой биографии Гумилева стало провозглашение нового литературного направления – акмеизм, ставший для поэта выражением его внутренней художнической и личностной сути, и привлекшим крупнейшие таланты эпохи, такие как А. Ахматова, ставшая его женой (они развелись в 1918 г.), О. Мандельштам и др. Первой по-настоящему акмеистической книгой Гумилева стало «Чужое небо».
Во время Первой мировой войны (1914) Гумилев пошел на фронт добровольцем, участвовал в боевых действиях, был дважды награжден за храбрость Георгиевскими крестами и получил офицерское звание. В годы войны он не прекращал литературной деятельности: был издан сборник «Колчан», написан цикл очерков «Записки кавалериста», несколько пьес.
Приверженец монархии, Гумилев не принял большевистской революции 1917 года, однако эмигрировать отказался. Он был одной из наиболее заметных фигур в литературной жизни Петрограда этого времени – много печатался, руководил в Петрограде Союзом поэтов, читал лекции, вместе с А.Блоком, М.Горьким, К.Чуковским и другими крупными писателями работал в издательстве «Всемирная литература».
В августе 1921 года Гумилёв был арестован по обвинению в участии в контрреволюционном заговоре. И по постановлению Петроградской ГУБЧК от 24 августа 1921 года один из лучших поэтов «серебряного века» Николай Степанович Гумилев был расстрелян. Точная дата и место расстрела Гумилева неизвестны.
Гумилев предсказал свою смерть в стихотворении «Рабочий». Говорят, что перед расстрелом он запел «Боже, царя храни», хотя никогда не был монархистом. (По свидетельству отца Александра Туринцева, однажды Гумилев остался сидеть и выплеснул шампанское через плечо, когда все вокруг верноподданно вскочили при тосте за Государя Императора.) Гумилев вел себя со своими палачами как истинный заговорщик, — гордо, презрительно. Впоследствии оказалось, что ни в каком заговоре он на самом деле не участвовал. Как можно судить по воспоминаниям Одоевцевой, его, видимо, подвела склонность к разговорчивой таинственности, которой он по-мальчишески щеголял.
После антологии Ежова и Шамурива (1925) книги Гумилева долго не переиздавали, однако их можно было найти в букинистических магазинах и в самиздате. Лишь при Горбачеве состоялся пересмотр «дела Гумилева» и с него было полностью снято обвинение в контрреволюционном заговоре, что воскресило его поэзию для широкого читателя.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: