Несуществующая страница

Страница, которую вы читаете, не существует!

Чтобы вернуться на главную страницу сайта нажми на ссылку

Copyright © 2010 People.SU All rights reserved

Проект реализуется при технической и финансовой поддержке креативного агентства LimoLimo.ru .

Использование материалов без письменного согласия авторов сайта — запрещено!

Барков Евгений Онегин

Пушкин. Евгений Онегин.

У разочаровавшегося в декабризме Пушкина ЕО — энциклопедия русской жизни, но без декабризма, как русский язык после 1918 года без церковнославянизмов.

Акт 25-й. (Еще о «Евгении Онегине» Пушкина.)

Разрешите обнародовать еще одну мою частную переписку о творении Пушкина.

Начав читать «Прогулки с Евгением Онегиным» (http://pushkin-onegin.narod.ru/onegin-1998.htm) Альфреда Баркова, я не смог их дочитать от досады и написал автору свои возражения.

Только я прошу сперва прочесть «Акт 24-й» http://art-otkrytie.narod.ru/pushkin20.htm — для вхождения в курс художественного смысла «Евгения Онегина» (вы уж простите, что априори считаю своего читателя так еще и не открывшим для себя этот художественный смысл; таких — миллионы.)

Ну и перед своими возражениями Баркову я процитирую то, против чего я возражал (курсивом я наберу абсолютно – пока бездоказательно – неприемлемые мною слова):

можно утверждать, что действие фабулы романа должно датироваться периодом до начала Отечественной войны 1812 года.

Положенный в основу исследования постулат [что Пушкин непогрешим ] исключает саму возможность наличия в романе каких-либо «анахронизмов» как ошибок Пушкина. К тому же, такое легкое [ Пушкину – все можно ] признание ведущими пушкинистами наличия анахронизмов тем самым опровергает их утверждения, что роман является «энциклопедией русской жизни» И, если мы действительно верим Пушкину и считаем его роман «энциклопедией», то есть, книгой точно выверенной информации, то безусловно должны пересмотреть принятую в пушкинистике систему дат, тем более что в основу ее заложен весьма сомнительный факт, к тому же упомянутый в такой содержащей мистификацию «внетекстовой» структуре, как Предисловие, от публикации которого Пушкин впоследствии отказался (наличие в Предисловии элементов мистификации отмечал и Ю.М. Лотман). Согласно воле поэта, в корпус канонического текста оно не входит; ни в одном современном издании романа, за исключением академических, это предисловие не приводится, но упоминание в нем о 1819 годе почему-то упорно берется за основу. Нелогично.

Однако если даже не принять во внимание все эти «анахронизмы», то все равно придется признать, что датировка времени действия фабулы 1819-1825 годами противоречит образу среды действия, который складывается из совокупности всех образов романа. И дело даже не в том, что ни в эпической фабуле, ни в образованном на ее основе сюжете нет ни прямого, ни косвенного намека на обстановку в стране в преддверии Декабря (не считая уничтоженной т.н. «X главы», но мы рассматриваем канонический текст ). Объяснить этот феномен цензурными соображениями не удастся, поскольку образ обстановки, как ее отображает подлинный художник, возникает помимо его воли в совокупном образе произведения; это связано с подсознательными элементами творчества, с «вживанием» автора в описываемую им реальность, и характерные черты описываемого им времени ощущаться будут, хочет того сам автор или нет. Здесь же в фабуле сказа нет ни малейшего признака, воспроизводящего атмосферу 1819-1825 годов. Если Пушкин действительно стремился описать обстановку этой эпохи, а в произведении нет признаков приближения 14 декабря, значит, роман — никакая не «энциклопедия», а Пушкин — не художник-реалист. Но его «бездарность» мы отбросили с порога, еще при формулировании единственного для данного исследования постулата; отсюда неизбежный вывод: Пушкин создавал роман, «вжившись» в совершенно иную временную эпоху и сумев своим талантом подавить «информационные помехи» в виде характерных элементов той обстановки, в которой создавался сам роман…>>

В первом письме Баркову я возражал (а возражать я принялся почти против каждого предложения и делал это в процессе чтения его работы, т. е. не дочитав до конца):

Всего я там понаписал 79 возражений по ходу чтения. И стало скучно читать дальше: все могу оспорить. А где касался «Евгения Онегина», пыл поддерживала лотмановская формула художественного смысла как >, впрочем, без отчаяния, хоть роман и осознается как вхождение. в подлинный, то есть простой и трагический мир действительной жизни >>. Слова Лотмана я от Баркова не скрыл.

На это Барков ответил:

Ведь не кто иной как Лотман писал, что после создания «Онегина» прошло настолько много времени, что уже нет надежды когда-либо постичь его смысл; что Пушкин сделал все возможное, чтобы рассыпать образы романа на несводимые вместе куски >>.

Пришлось и на это возразить:

Впрочем, не стоит вдаваться в мелочи переписки. Главное в ней – верное наблюдение Баркова, что нет в романе ( не считая уничтоженной т.н. «X главы», но мы рассматриваем канонический текст>> ), нет в романе признаков приближения 14 декабря >> . И другое главное в нашей переписке, что меня озарило объяснение барковского наблюдения.

Я надеюсь, что моему читателю ясно, что концепт это нечто вроде суммы ассоциаций, например, у тех, чей родной язык русский и кто долго прожил в СССР или в России, — суммы ассоциаций с русским словом, фразой, романом.

Барков Евгений Онегин

«АХ, ВСЕ ЗНАКОМЫЕ МОТИВЫ»
(о «Современном Онегине» М. Я. Пустынина) 1

В шестом номере петербургского журнала «Весна» за 1908 г. 2 было опубликовано четырехстрофное юмористическое стихотворение «Современный Онегин», подписанное псевдонимом «Недотыкомка». Под этим псевдонимом укрылся журналист и пародист Михаил Яковлевич Пустынин (настоящая фамилия Розенблат, 1884–1966) 3 .

Приведем полный текст пустынинской пародии:

Бывало, он еще в постеле,
К нему записочки несут;
«Жениться мне бы в самом деле,
А то года идут, идут!
Какие б я давал обеды! —
Моя жена в костюме Леды, —
Причина споров и страстей, —
Всех принимала бы гостей
И угощала б их вареньем,
И занимала бы подруг,
И беллетристов модный круг
Ее встречал бы одобреньем
Ах, мысль Каменского мила:
Ходить, в чем мать нас родила!

Чудак мой, пасмурный Евгений
Увы, по старому хандрил;
Засиживался часто в «Вене»,
Зато к «Давыдке» не ходил;
Он всякий спорт любил сугубо, 251 | 252
И гимнастического клуба
(Тот губит жизнь, кто не спортсмэн!)
Он обязательный был член.
На Невском покупал Баркова
И, уж в постели, при свече,
О женском он мечтал плече
Он не читал ни «Речь», ни «Слово»,
Но «Время новое» читал, —
И Меньшикова одобрял.

Когда однажды, в час рассвета,
Домой Онегин мой спешил, —
Просить какого-то совета
Он у Аврахова решил;
Встал — за газету; и во взоре
Спермин, электросуспензорий,
Пестрея, замелькали вдруг
Меж «свах», «натурщиц» и «подруг».
Ах, все знакомые мотивы:
Здесь доктор Мензинг, доктор Флит,
Лаин, каптол и абсорбит,
Экзематин, презервативы
(Обычный лексикон газет) —
Всех этих слов на русском нет!

Но, глупой, может быть из лени,
Своим он планам изменил:
Разочарованный Евгений
Аврахова не посетил.
Пиленко с Ксюниным любили
Кататься с ним в автомобиле
Перед Таврическим дворцом
И вместе думали о том,
Что из Онегина бы вышел
Весьма примерный октябрист,
Но, тонкий автомобилист,
Онегин этих дум не слышал!
Его пленял другой удел;
Он правил, фыркал и гудел. 252 | 253

На эти четыре немудреные строфы в полной мере распространяется закон, обязательный почти для всех стихотворных текстов ХХ столетия, использовавших пушкинский роман в качестве пародической формы 4 . В вольное или невольное подражание великому образцу, пародии на «Евгения Онегина», как правило, стремились преобразиться если не полномасштабную картину современной им эпохи, то хотя бы острую выразительную карикатуру на современную им эпоху.

Более того, вероятно, не будет преувеличением увидеть в так и не выросшем из сора стихотворении Пустынина своего рода метатекст. Ведь тематический реестр мотивов, репрезентировавших в различных переложениях «Евгения Онегина» современность 5 , представлен здесь едва ли не с исчерпывающей полнотой. Подобно паззлу, карикатура на петербургские 1900-е гг. складывается у Пустынина из нескольких фрагментов, главные из которых: политика, эротика, спорт, технические новшества, а также изящная словесность 6 .

Мотивы, обыгрывающие политические реалии 1908 г., возникают в финале второй строфы «Современного Онегина» и в четвертой его строфе. Все они сосредоточены вокруг газеты «Новое время» и деятельности Третьей Государственной думы, заседавшей в Таврическом дворце. Отсюда: «Пиленко с Ксюниным любили / Кататься с ним в автомобиле / Перед Таврическим дворцом». Александр Александрович Пиленко (1873–1948) 7 и Алексей Иванович Ксюнин (1880–1937) были думскими обозревателями «Нового времени», представителями левого, «октябристского» крыла этой консервативной газеты 8 , меж тем как популярнейший «нововременский» фельетонист Михаил Осипович Меньшиков (1859–1918) придерживался крайне правых взглядов 9 . Современный Онегин «Меньшикова одобрял», а октябристом становиться не желал.

На специфичность рекламных объявлений, помещавшихся тем же «Новым временем», намекает третья, «медицинская», строфа «Современного Онегина», где перечисляются популярные тогда средства от импотенции, «нервной и половой слабости», а также «упадка сил». Целитель Дионисий Аврахов, у которого хотел «просить какого-то совета» современный 253 | 254 Онегин, прославился изобретением бальзама для лечения сифилиса «из нескольких кореньев и трав», имевшего якобы индийское происхождение. Ссылаясь на свою двадцатилетнюю практику, в рекламных объявлениях 1906 года Аврахов утверждал, что «порченая кровь вся вытягивается лекарством в прямую кишку и выходит вон, и поэтому болезнь излечивается навсегда и без возврата». Как и следовало ожидать, бурная деятельность Аврахова увенчалась позором и затяжными судебными процессами: столичное врачебное управление, заинтересовавшись «целителем», установило, что некоей А. В. Завгородней разрешение на «Индийский бальзам» было добыто как на косметическое средство для полоскания зубов. Однако торговля снадобьем продолжалась, причем в провинции расплодились аферисты, выдававшие себя за полномочных представителей фирмы Аврахова.

Наряду с рекламой сомнительных врачебных услуг «Новое время» охотно помещало на своих страницах чуть замаскированные рекламные объявления проституток и содержанок. В пародии Пустынина это обстоятельство отражено в строке «Меж “свах”, “натурщиц” и “подруг”» 10 .

В целом третью строфу «Современного Онегина» интересно сопоставить с соответствующим фрагментом топорного многостраничного памфлета Владимира Пуришкевича «Павел Дупенский 11 . Дневник непременного члена министерской передней» (1913): «Встаю в 12, Иван подает кофе и газеты “Новое время”, “Петербургскую газету”, “Петербургский листок”. Усаживаюсь. Просматриваю покойников 12 , а потом, шмыг, на страницы объявлений и тут читаю с толком, расстановкой, запасшись блокнотом и карандашом. Прочтешь, и порой, в день от Думы свободный, и день определится. Не угодно ли, напр , сегодня, прямо глаза разбегаются» (— далее следуют четыре (!) страницы газетных объявлений от «“свах”, “натурщиц” и “подруг”») 13 . Заметим, что герой памфлета Пуришкевича, член Государственной думы и политический единомышленник современного Онегина, мнит себя поэтом и сочиняет пародические тексты на основе строк пушкинского романа. При этом он соотносит себя с героем «Евгения Онегина»: 254 | 255

    Мой дядя самых честных правил,
    Но я на дядю не похож,
    Меня зовут то Поль, то Павел,
    Я покупаюсь не за грош 14 .

Интересную и характерную параллель к финалу стихотворения Пустынина (освоение современным Онегиным автомобиля) находим в позднейшей пародии «Перевод Пушкина на язык эгофутуристов», напечатанной в 1913 г. в «Сатириконе» и подписанной «Г. Е.»:

    Зима! Пейзанин, экстазуя,
    Ренувелирует шоссе,
    И лошадь, снежность ренифлуя,
    Ягуарный делает эссе.
    Пропеллером лансуя в’али, Снегомобиль рекордит дали,
    Шофер рулит; он весь в бандо,
    В люнетках, маске и манто 15 .

Наиболее частотны в «Современном Онегине» мотивы, отображающие некоторые особенности литературного процесса и литературной ситуации конца 1900-х гг.

Так, «Вена» и «Давыдка» — это два петербургских ресторана, завсегдатаями которых всегда были писатели и поэты 16 . «На Невском» современный Онегин, скорее всего, покупал не только и не столько стихи самого Ивана Семеновича Баркова, сколько многочисленные подражания его порнографическим произведениям — образцы так называемой «барковианы». Сравним с записью из дневника Михаила Кузмина за 1906 г., сделанной, правда, не в Петербурге, а в Нижнем Новгороде: « к нам ежеминутно приставали, то с камнями, то с фотографиями, то с похабными стишками. Я купил 3 книжечки Баркова» 17 .

В первой же строфе пародии Пустынина подразумевается скандально знаменитый рассказ Анатолия Каменского «Леда» (1906). Но, возможно, имеется в виду и одноименная пьеса 1907 г., представлявшая собой переработку рассказа самим Каменским. Пьеса эта была поставлена на сцене и пользовалась широкой популярностью, главным образом, потому, что 255 | 256 в кульминационном ее эпизоде героиня представала перед зрителями обнаженной.

Следует отметить, что легко распознаваемые отсылки к современной массовой культуре — это общая черта большинства пародий на «Евгения Онегина», создававшихся в ХХ в. Приведем здесь фрагмент из поэмы Тимура Кибирова «История села Перхурова», насыщенный цитатами из российских блатных и кабацких песен 1990-х гг.:

    И сверкнул в руке у Женьки ствол — черный ствол —
    и навел наган он в сердце друга.
    Выстрел прогремел, а Таня с Олей — эх, сестрой! —
    зарыдали в горе и испуге!

«Что же ты, братуха? Не стреляй — эх, не стреляй! —
не стреляй в меня, братан-братишка!» —
прошептал Володя и упал — эх, упал, —
весь в крови молоденький мальчишка 18 .

А также микрофрагмент куда менее изощренной пародии на «Евгения Онегина», составленной нашим безвестным современником:

    Вовану Женьке б дать по роже,
    Да западло — понты дороже.
    И молвил он: «Сошли с базара!
    Наш спор решат лишь два “макара”!» 19

К сказанному остается прибавить, что «Современный Онегин» может быть включен в число пародий на пушкинский роман, фоновых для «Петербургских строф» (1913) Осипа Мандельштама. Упоминание в четвертой строфе мандельштамовского стихотворения о «старинн тоск » Онегина разрешается в финале «Петербургских строф» появлением «чудака Евгения» из «Медного всадника» 20 в обрамлении мотивов, открыто вводящих в «Петербургские строфы» тему современности и перекликающихся с заключительной строфой пустынинской пародии:

    Летит в туман моторов вереница;
    Самолюбивый, скромный пешеход —
    Чудак Евгений — бедности стыдится,
    Бензин вдыхает и судьбу клянет! 256 | 257

1 Приношу глубокую благодарность участникам «Живого Журнала» (“LiveJournal”) aakobra, gloomov, n_bogomolov, _niece, romov и seminarist за содействие и помощь в работе.

2 Об этом журнале, издававшемся Н. Г. Шебуевым, см., напр., в беллетризованных воспоминаниях футуриста Василия Каменского «Путь энтузиаста» (Каменский В. Степан Разин. Пушкин и Дантес. Художественная проза и мемуары. М., 1991. С. 511–519) и в злобном фельетоне будущего акмеиста Владимира Нарбута: Нарбут В. Версификатор // Gaudeamus. 1911. № 11. С. 12.

3 Ср. кн. его стихотворных эпиграмм и пародий (куда «Современный Онегин», разумеется, не вошел): Пустынин М. Сучки и задоринки. М., 1955 (Б-ка «Крокодила». № 62).

4 Как, впрочем, и XIX столетия. См., напр., знаменитую пародию Дмитрия Минаева «Евгений Онегин нашего времени» (1865). Приведем здесь начальные строки одной из ее строф, пародирующие ту строфу «Евгения Онегина», которую, в числе прочих, перепевает и Пустынин: «Бывало он еще в постеле, / Чтоб дать себя кухарке знать, / Начнет пред нею не без цели / Авторитеты разрушать, / Бранить Вольтера и Бэкона, / Корнеля, Гете и Мильтона / И, булкой набивая рот, / Цикорный кофе жадно пьет» (Минаев Д. Избранное. Л., 1986. С. 237).

5 Богатый материал для сопоставления дает сборник: Судьба Онегина / Сост., вступ. ст. и коммент. В. и А. Невских. М., 2001 (пародия М. Пустынина в этот сборник не вошла).

6 Из этих же элементов, но куда менее отчетливо проявленных, составлено остроумное «Возвращение Онегина» А. Хазина (см.: Ленинград. 1946. № 10).

7 Ср.: Пиленко А. А. Русские парламентские прецеденты. Порядок производства в Государственной Думе. СПб., 1907. Вып. 1.

8 Органом октябристов была упоминаемая в пародии Пустынина газ. «Слово». Газ. «Речь» издавали кадеты.

9 См. яркую характеристику его журналистской деятельности в мемуарах: Энгельгардт Н. Эпизоды моей жизни / Публ. С. В. Шумихина // Минувшее: Истор. альм. СПб., 1998. Вып. 24. С. 33–35. Ср. здесь же описание досуга редакции «Нового времени», возглавлявшейся Ксюниным: «Это была сплоченная компания, которая ночью, после того, как номер спускали в машину, собиралась в Артистическом клубе возле ресторана Лейнера на Невском 257 | 258 и там ужинала, пила и дулась в карты и на заре уезжала в автомобиле домой спать» (Там же. С. 55).

10 Не гнушалась газета печатать и куда более рискованную рекламу. «Мне всегда хотелось мальчиков, но в гимназии ничего не было, — вспоминал Георгий Адамович в парижской беседе с Юрием Иваском. — Я был студентом-первокурсником. Отозвался на объявление в “Новом времени”» (цит. по: Проект «Акмеизм» / Вступ. ст., подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова // Новое литературное обозрение. 2002. № 58. С. 161).

11 Очевидный намек на А. Н. Крупенского.

13 Павел Дупенский . Дневник непременного члена министерской передней. СПб., 1913. С. 285–286.

14 Там же. С. 109–110. Ср. с дневниковыми рассуждениями антигероя памфлета Пуришкевича: «Ох, молодость, молодость, что я буду делать, когда постарею, когда Дианы грудь, ланиты Флоры и ножка, ножка Терпсихоры не в состоянии будут взволновать мой дух, мой пыл, мой жар, мои чувства?» (Там же. С. 60–61).

15 Перепечатано О. Б. Кушлиной в сб.: Русская литература ХХ века в зеркале пародии: Антология. М., 1993. С. 123.

16 О «Вене» подробнее см., напр.: Десятилетие ресторана «Вена»: Лит.-худож. сб. СПб., 1913. «Давыдку», как известно, часто посещал еще Ф. М. Достоевский.

17 Кузмин М. Дневник. 1905–1907/ Предисл., подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб., 2000. С. 206–207.

18 Кибиров Т. Парафразис: Кн. стихов. СПб., 1997. С. 92.

20 Ср. в пародии Пустынина об Онегине: «Чудак мой, пасмурный Евгений» с опорой на пушкинскую аттестацию героя романа.

Барков Евгений Онегин

Акт 24-й (О “Евгении Онегине” А. С. Пушкина.)

В “Евгении Онегине” четыре раза впрямую упоминается Баратынский, и это дает мне формальное право больше здесь говорить о Баратынском, чем о Пушкине, хоть Баратынский и не поставлен в данный сайт, обсуждать художественные произведения которого я взялся.

Художественный смысл “Евгения Онегина” я считаю выявленным. (Пусть уточнение его будет происходить в принципе бесконечно, и пусть презрением или игнорированием прореагируют гм-гм на краткий, в нескольких словах выраженный этот художественный смысл.) Его, стесняясь и пряча, так обозначил великий Ю. М. Лотман, говоря о пушкинском художественном выводе неустроенности жизни и сомнения в возможности ее устроить >> (раз) [стр. 442]. И другой раз он пишет, что художественный результат Пушкиным осознается как вхождение. в подлинный, то есть простой и трагический мир действительной жизни >> [стр. 444]. (Страницы указаны по книге “Пушкин” С.-Пб., 1995. В Интернете ее нет.)

Я б только добавил (и это каждый читавший роман подтвердит), что при всем при том не чувствуется пессимизма от такого художественного смысла. (Который все интуитивно воспринимают. Потому и правы те, кто считает, что искусство – для народа, а не только для элиты.)

Так вот обращение к Баратынскому лишний раз подтверждает правоту того, что Пушкин своим романом хотел,- после разочарования в идее улучшить жизнь дворянской революцией,- что Пушкин хотел выразить то обстоятельство, что жизнь хоть и не поддается волюнтаризму, но все ж хороша. И чтоб легче это его читатели-современники поняли, ему удобно было, чтоб они незадолго до публикации всего романа читали бы нечто постдекабристски-романтическое, где б выражалось противоположное мнение. А именно, что жизнь плоха, ибо своенравна, непредсказуема и не поддается обустройству. И “Бал” Баратынского ( http://www.litera.ru/stixiya/authors/baratynskij/gluxaya-polnoch-stroem.html ) сгодился для такой альтернативы. И Пушкин, сочиняя роман свой, на Баратынского ориентировался. Даже о чем-то договаривался с ним.

Я об этом вычитал у Альфреда Баркова в книге “Прогулки с Евгением Онегиным” ( http://pushkin.kiev.ua/index.html ).

Но Барков некоторые мысли не стал детализировать и объяснять. Так я это восполню. Поскольку работаю для не слишком сведущих людей. И, думаю, что и они бы Баркова не поняли. Демонстрирую эти мысли:

Вот что писал о своей поэме сам Баратынский (в письме к Дельвигу, примерно за месяц до публикации): «Ты мне хорошо растолковал комический эффект моей поэмы и убедил меня. Мне бы очень было досадно, ежели б в «Бале» видели одну шутку, но таково должно быть непременно первое впечатление. Сочинения такого рода имеют свойства каламбуров: разница только в том, что в них играют чувствами, а не словами. Кто отгадал настоящее намерение автора , тому и книгу в руки». >> ( http://pushkin.kiev.ua/p03.htm )

Мое первое впечатление было совсем не такое, как у Дельвига. Я не увидел никакого комического эффекта. Женщина кончает с собой от несчастной любви. Какой тут комический эффект? И даже думал Баркову пожаловаться, что он, в свою очередь, тоже не объяснил, в чем тут комизм.

А потом вдруг дошло и до меня (если ТО дошло).

Глаза стоят и в пене рот.

Судьбина Нины совершилась,

Нет Нины! ну так что же? нет!

Как видно, ядом отравилась,

Сдержала страшный свой обет!

Уже билеты роковые,

Билеты с черною каймой,

На коих бренности людской

Трофеи, модой принятые,

Печально поражают взгляд;

Где сухощавые Сатурны

С косами грозными сидят,

Склонясь на траурные урны;

Где кости мертвые крестом

Лежат разительным гербом

Под гробовыми головами,—

О смерти Нины должну весть

Спешат по городу разнесть.

Этим и исчерпалось сочувствие ей – неплохим рисунком на билете-известии. Так и то. Там же трафаретные элементы, “ модой принятые ”. У рассказчика лишь строчка ушла на собственный комментарий: “ Нет Нины! ну так что же? нет! ” Формально отнеслись и многочисленные знакомые. А муж – тот вообще повел себя позорно:

В урочный день, на вынос тела,

Со всех концов Москвы большой

Одна карета за другой

К хоромам князя полетела.

Обсев гостиную кругом,

Сначала важное молчанье

Толпа хранила; но потом

Возникло томное жужжанье;

Оно росло, росло, росло

И в шумный говор перешло.

Объятый счастливым забвеньем,

Сам князь за дело принялся

И жарким богословским преньем

С ханжой каким-то занялся.

Так для нормальных людей комично этакое бездушие. Нормальные это Дельвиг, “ член преддекабристской организации “Священная артель” ” ( http://freemasonry.ru/Publications/bio.htm ). Нормальные это Баратынский. “ Он не был декабристом, но и его захватили идеи, которые получили воплощение в деятельности тайных обществ ” ( http://www.prazdniki.ru/person/1/919/ ). Нормальные, по-ихнему, это несгибаемые николаевщиной гражданские романтики, а не реалистические приспособленцы, живущие сегодняшним мигом. (На моей Синусоиде идеалов – см. “Акт 4-й” — эти нормальные на вылете вверх.) И один такой нормальный видит комизм в описании другим совершеннейшего по уродству бездушия: у знакомых, няни, мужа – к смерти ближнего своего. И этот другой не прочь, чтоб в его произведении люди, ему подобные, отгадали “ настоящее намерение автора ”: вывести идеал – общественно высоконравственных граждан, чутких к горю ближних своих.

Для того Баратынский и в героини взял светскую шлюху:

Моей княгине чересчур

Слыть Пенелопой трудно было.

Презренья к мнению полна,

Над добродетелию женской

Не насмехается ль она,

Как над ужимкой деревенской?

Кого в свой дом она манит,

Не записных ли волокит,

Не новичков ли миловидных?

Не утомлен ли слух людей

Молвой побед ее бесстыдных

И соблазнительных связей?

Меньше всего, казалось бы, такая способна превратиться в идеал Баратынского, в воплощенный идеал верности и постоянства.

Да. Правда. Но крайности сходятся.

Что такое Нина? – Волюнтаристка-демоница.

По ницшеанской философии счастье мужчины — “я хочу”, счастье женщины — “он хочет”. (Ницше это сформулировал. Но было так всегда. В том числе и во времена Пушкина и Баратынского в годы написания ими рассматриваемых произведений. Разве что поменьше было таких удальцов именно тогда, в эпоху николаевской реакции.)

Мужчина-демонист есть волюнтарист. Он хочет мир упорядочить так, чтоб быть на вершине мира и попирать остальных. В том числе и сонмы женщин. А женщине-демонице хочется чувствовать себя главной рабыней такого демона. Если она такого найдет.

А если не найдет?

Так, не сочувствия прямого

На грудь роскошную она

Звала счастливца молодого;

Он пересоздан был на миг

Ее живым воображеньем;

Ей своенравный зрелся лик,

Она ласкала с упоеньем

Одно видение свое.

И гасла вдруг мечта ее:

Она вдалась в обман досадный,

Ее прельститель ей смешон,

И средь толпы Лаисе хладной

Уж неприметен будет он.

В своем волюнтаризме она в николаевщину потерпела тоже крах, как и декабристы – в волюнтаризме своем. Жизнь оказалась непослушной мечтам. И тут уже таилась парадоксальная возможность схождения крайностей. (На Синусоиде идеалов это перескок с нижнего вылета вон на верхний вылет вон.)

И жизнь, богатая на случайности, предоставила, наконец, ей исключительную личность.

Речь об Арсении. Он уже много лет страдает от ветрености Ольги, его первой и единственной любви. Ольга увлеклась его другом, как только Арсений их познакомил. Из-за этого друзья стрелялись. Арсений был ранен. Выжил. Уехал в Италию, чтоб забыться. Ничего не вышло. Вернулся. И. Познакомился с Ниной. И нашла душа душу.

Это внешне комично, чтоб в лице Нины Клеопатра стала Дездемоной. Да и комично, что верный любви к Ольге Арсений полюбил Нину. Но ТАК хочется Баратынскому, чтоб хоть под его пером нашли друг друга родственные души.

“ Кто отгадал настоящее намерение автора, тому и книгу в руки ”. И на этот раз эти “кто” за комизмом призваны увидеть прекрасное:

Посланник рока ей предстал;

Смущенный взор очаровал,

Слиял все мысли в мысль одну

И пролил страстное мученье

В глухую сердца глубину.

Сердца глубину уважает Баратынский в Нине. То же – в Арсении. Как ни блестящ он был в жизни внешней,

Казался чувствами богатым

Он в глубине души своей.

Глубину же и персонажи нашли друг в друге.

Но не может быть счастья в николаевское время у людей с таким идеалом. Потому не может обретшая счастье пара миновать “ рока ”.

Комично, что рок выступает как постоянство же. Рок водит рукою Арсения, и тот в присутствии Нины невольно набрасывает портрет… Ольги. Рок случайно заставляет Арсения встретить Ольгу, и — комедия – оказывается, что та все это время страдала по раненному, а потом выздоровевшему, но уехавшему Арсению. А их разлучника Ольга тут же выкинула из головы, как минутное наваждение. И анекдотически верные любовники соединились. И анекдотически быстро одним этим убили верную Нину. Комизм с этой верностью. На поверхности. А в глубине – не дано верности царствовать (что происходит с Арсением и Ольгой, Баратынский тишком замалчивает).

Ему трагедия важна. “ Для веселия планета наша мало оборудована ”,- написал Маяковский уже совсем в другое время… (Тоже поэт с верхнего вылета вон с Синусоиды идеалов.)

А протрезвевшему от декабризма Пушкину трагедия не нужна. Поэтому у него главные герои от несчастной (да, несчастной, жизнь не спланируешь) – от несчастной любви у него не умирают. С ними внешне вообще ничего плохого не происходит. И это ведь не так уж мало – внешнее!

Что нужно было жизни подстроить демонистам, чтоб так их облагодетельствовать в столь неподходящее для волюнтаристов время?

Для Онегина – Пушкину достаточно оказалось сузить до женской, до жизни чувств, сферу его проявлений. Жизнь все в той сфере ему разрушила простым доведением до логического конца его демонического волюнтаризма: пресыщением, удачной дуэлью. Ну и хоть раз — неудовлетворенной любовью. Впрочем, при ней он уже не демонист. Так и то хорошо. Покончил бы с собой иначе. Все – не так, как у Арсения. У того ни пресыщения, ни удачной дуэли, ни несчастной любви в итоге. И в конце он исчез из поля зрения, счастливый. – Тоже в пику Онегину.

Для внешнего благополучия Татьяны – Пушкину оказалось достаточным сделать ее не активной, как Нина, а пассивной демонисткой.

Зимою в темноте ночей

Пленяли больше сердце ей.

Давно ее воображенье,

Сгорая негой и тоской,

Алкало пищи роковой…

…Мораль на нас наводит сон,

Порок любезен — и в романе,

И там уж торжествует он.

Британской музы небылицы

Тревожат сон отроковицы,

И стал теперь ее кумир

Или задумчивый Вампир,

Или Мельмот, бродяга мрачный,

Иль Вечный Жид, или Корсар,

Или таинственный Сбогар

Татьяна, милая Татьяна!

Везде воображаешь ты

Приюты счастливых свиданий…

…от небес одарена

Умом и волею живой,

И своенравной головой…

…Тайну прелесть находила

И в самом ужасе она…

А эта ее безумная смелость во сне…

И кульминация этого сна, как она отдается начальнику шайки домовых, Онегину…

В жизни самого Онегина Татьяна сочла не достойным демонизма, за то что он ею не овладел. И его книги ей это подтвердили:

Что ж он? Ужели подражанье

Ничтожный призрак, иль еще

Москвич в Гарольдовом плаще,

Чужих причуд истолкованье,

Слов модных лексикон.

Уж не пародия ли он?

И, наконец, даже оказавшись в центре светского общества, Татьяна не отрекается от своего пассивного демонизма:

…за смиренное кладбище,

Где нынче крест и тень ветвей

Над бедной нянею моей. —

той единственной, с кем она хоть что-то делила от своего крошечного мятежа против общепринятого.

Так вот, в пику Нине сделана Татьяна, хоть у той и у другой все – для себя. Масса фактических прелюбодеяний и – ни одного. Все у всех на виду и – все в себе. Предельная раскованность и – предельная сдержанность. И потому всего лишь драматична, но не трагична Татьянина судьба. Смертью — не кончается. И никакого не ханжества это ценой.

Потому и светлая печаль овевает вас при конце романа.

Каким бы упрямым ни был неустрой Жизни, она еще и хороша. Не зря Пушкин в конце последней главы романа написал “Жизнь” с большой буквы, уравняв ее с – тоже с большой буквы – Роком.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: