Бальмонту (Марина Цветаева)

Пышно и бесстрастно вянут
Розы нашего румянца.
Лишь камзол теснее стянут:
Голодаем как испанцы.

Ничего не можем даром
Взять — скорее гору сдвинем!
И ко всем гордыням старым —
Голод: новая гордыня.

В вывернутой наизнанку
Мантии Врагов Народа
Утверждаем всей осанкой:
Луковица — и свобода.

Жизни ломовое дышло
Спеси не перешибило
Скакуну. Как бы не вышло:
— Луковица — и могила.

Будет наш ответ у входа
В Рай, под деревцем миндальным:
— Царь! На пиршестве народа
Голодали — как гидальго!

Тезисы научно-исследовательской работы по теме: «Литературное окружение Марины Цветаевой»

В 2012 году исполнилось 120 лет со дня рождения Марины Ивановны Цветаевой. Она была подлинным поэтом, а значит, согласно собственной формуле, «утысячеренным человеком», которому свойственно «равенство дара души и глагола». Свидетельством этому являются ее произведения: более 800 лирических стихотворений, 17 поэм, 8 пьес, около 500 произведений в прозе, свыше 1000 писем.

Тема работы: «Литературное окружение Марины Цветаевой».

Цель: проанализировать и понять причины неоднозначного восприятия личности и творчества поэта.

• «Душа, не знающая меры»;

• «Мне абсолютно все равно –

Где совершенно одинокой…»

II. Истоки неординарности личности Марины Цветаевой

Начало XX столетия… На небосклоне русской поэзии целая плеяда ярких, неповторимых имен: Блок, Бунин, Ахматова, Волошин, Бальмонт и многие другие.

Что же позволило Марине Цветаевой не потеряться, не раствориться в этой россыпи звезд? Что ей позволило сохранить свою самобытность, неординарность?

Есть замечательные строки Иоганна Гёте: «Если хочешь знать поэта, ты в страну его последуй…». Страна Цветаевой – это отчий дом в московском Трехпрудном переулке. С уверенностью можно сказать, что внутренняя культура, интеллигентность, исходили от родителей: отца – Ивана Владимировича Цветаева и матери – Марии Александровны Мейн. Родители оказали на душевный строй Марины огромное влияние. От матери ей достались любовь к музыке, природе, стихам. От отца Цветаева унаследовала «страсть к труду, отсутствие карьеризма, простоту, отрешенность».

Цветаева предстает человеком сложным и противоречивым: гордая, своенравная, эгоцентричная, четко осознающая собственное избранничество.

Бог меня – одну поставил

Посреди большого света.

— Ты не женщина, а птица,

Посему – летай и пой.

А с другой стороны, ни гордыни, ни жажды славы, ни зависти, ни самолюбования, а четкое осознание, что любой талант дан человеку волею Небес, и этот крест нужно терпеливо нести до конца.

Поэтому и восприятие Марины Цветаевой ее современниками, ее литературным окружением было неоднозначным.

III. Разнообразные отношения Марины Цветаевой и ее литературное окружение

Теплые отношения связывали Марину Цветаеву с Мальденштамом и Бальмонтом, с Павлом Антокольским. Она охотно принимала восхищения Андрея Белого. Боготворила Блока, которому посвятила прекрасный цикл стихотворений. Но при этом оставалась одиноким странником в мире поэзии…

Марина Цветаева признавалась: «Из равных себе по силе я встретила только Рильке и Пастернака». Переписка с Рильке завязалась весной 1926 года, после того как он, по просьбе Пастернака, выслал Марине в подарок два своих сборника.

В какой-то момент тяжелобольного Рильке начала тяготить цветаевская манера общения – безудержная, требовательная, категоричная, — и он перестал отвечать на ее письма.

Не чужд ей был Бунин с его виртуозной, отточенной прозой, прозой по-настоящему поэтической. «Я только не согласна, — писала Марина Цветаева в дни нобелевских торжеств, — ибо несравненно больше Бунина: и больше, и человечнее, и своеобразнее, и нужнее – Горький. Горький – эпоха, а Бунин – конец эпохи». Правду сказать, и Бунин категорически отвергал поэзию Цветаевой…

Из эмигрантских литературных кругов особенно не приняли ее независимость и талант Гиппиус, Мережковский, Адамович.

Прямота и независимость Марины Ивановны раздражали коллег не меньше, чем ее своеобразная поэтическая манера и романтизм. Ариадна Эфрон так писала о матери: «Общение с Мариной Цветаевой мог выдержать далеко не каждый. Эти Эвересты чувств (всегда Эвересты по выси, Этны и Везувии по накалу)… Воздух ее чувств был раскален и разряжен, она не понимала, что дышать им нельзя – только раз хлебнуть! …у людей от нее делалась горная болезнь».

Рамки работы позволяют подробнее остановиться на взаимопониманиях Цветаевой с людьми, сумевшими понять и принять, поддержать, равновеликими по таланту и духу: М.Волошиным и Б.Пастернаком.

IV. Марина Цветаева и Максимилиан Волошин

Дружба с Волошиным сыграла большую роль в жизни Марины Цветаевой.

«М.Волошину я обязана первым самосознанием себя как поэта», — отмечала она в 1932 году. 1 декабря Цветаева дарит Волошину свой первый стихотворный сборник «Вечерний альбом». 2 декабря датировано обращенное к Цветаевой стихотворение Волошина «К Вам душа так радостно влекома», где поражают строки:

Кто Вам дал такую ясность красок?

Кто Вам дал такую точность слов?

Смелость все сказать: от детских ласок

До весенних, новолунных снов?

Ваша книга – это весть «оттуда»,

Утренняя благостная весть.

Я давно уж не приемлю чуда,

Но как сладко слышать: «Чудо – есть!»

Поняв человека до конца, Волошин принимал его целиком, и ни разочароваться в нем, ни «отречься» от него уже не мог. «Он меня любил и за мои недостатки», — отмечала сама Марина.

Неизбалованная человеческой теплотой, благодарная за каждое ее проявление Цветаева пронесла глубокое уважение и дружеское чувство к Волошину через всю жизнь, воздав должное его памяти в очерке «История одного посвящения» и в блестящих по глубине проникновения воспоминаниях «Живое о живом», несомненно, лучших из всего написанного о Волошине.

Сам Коктебель, обетованная земля для многих поэтов.

30 августа Цветаева пишет его матери: «Коктебель 1911 года – счастливейший год моей жизни, никаким российским заревам не затмить того сияния». «Одно из лучших мест на земле»…».

V. Марина Цветаева и Борис Пастернак

Они встречались изредка и были мало знакомы. По словам Цветаевой: «Три – четыре беглых встречи – и почти безмолвных, ибо никогда, ничего нового не хочу».

Вскоре Пастернак прочел изданные в 1921 году «Версты» и написал

Цветаевой письмо. Спустя тридцать пять лет Пастернак рассказывал об этом в своей биографии: «В нее надо было вчитаться. Когда я это сделал, я ахнул от открывшейся мне бездны чистоты и силы. Ничего подобного нигде кругом не существовало». Между Цветаевой и Пастернаком завязалась переписка.

Как в поэзии, так и в жизни Марина Цветаева ставила своих героев в такие ситуации, когда любящие разъединены и не могут сойтись. Идеальный образ любимого человека для нее дороже, чем близкий, осязаемый. В то же время, не отрицая общепринятых проявлений любви, она сдирает телесную оболочку, как бы освобождая от земных уз – от оков косной материи и низкой чувственности.

«Люблю тебя». Цветаева в эти слова заключает все переживания любви. Как бы создавая новую реальность – реальность души. По сути своей это высокий романтизм с характерным для него пониманием любви – к недоступному, к неосуществимому.

Рас-стояние: вёрсты, мили…

Нас рас-ставили, рас-садили,

Чтобы тихо себя вели,

По двум разным концам земли.

Рас-стояние: вёрсты, дали…

Нас расклеили, распаяли,

В две руки развели, распяв,

И не знали, что это сплав…

В нем она обрела ту слуховую прорву, которая единственно вмещала её с той же ненасытимостью, с какой она творила, жила, чувствовала.

Пастернак любил её, понимал, никогда не судил, хвалил – и возведённая циклопической кладкой стена его хвалы ограждала её от несовместимости с окружающим, от неуместности в окружающем…

Не волнуйся, не плачь, не труди

Сил иссякших и сердца не мучай.

Ты жива, ты во мне, ты в груди,

Как опора, как друг и как случай.

Отношения, завязавшиеся между обоими поэтами, не имели и не имеют себе подобных – они уникальны. Два человека – он и она! Равновозрастных, равномощных во врожденном и избранном (наперекор внушавшейся им музыке, наперекор изобразительности окружавших их искусств!) поэтическом призвании, равноязыких, живущих бок о бок в одно и то же время, в одном и том же городе и в нем эпизодически встречающихся, обретают друг друга лишь в письмах и стихах, как в самом крепком из земных объятий!

Это была настоящая дружба, подлинное содружество и истинная любовь.

Проанализировав неординарность личности Марины Цветаевой, разнообразные отношения с ее литературным окружением, я пришла к выводу, что причиной неоднозначного восприятия поэта является то, что с первых стихов она гордо несла поэтическую неприкаянность, обрекая себя на недопонятость, но ни на секунду не сомневаясь в том, что последнее слово – в веках – останется за ней.

Сегодня пишутся многочисленные монографии, статьи в надежде постигнуть творческие бездны этой обнаженной души (один из современников охарактеризовал Цветаеву как «человека с содранной кожей»). Поэтому надеюсь, что работа сможет внести хотя бы частицу в понимание цветаевского макрокосма, его неисчерпаемости.

Да, Марина Цветаева была великим поэтом, опережающим время. «И когда она поняла, что в эмиграции «она не нужна», а в России 40-х годов «невозможна», то рванулась вперед – в Будущее! В неувядаемую Память Человечества!»

VII. Список литературы

Copyright © 2010—2020
ООО «Современные медиа технологии в образовании и культуре»

Поддержка
(495) 589-87-71

Сервис «Комментарии» — это возможность для всех наших читателей дополнить опубликованный на сайте материал фактами или выразить свое мнение по затрагиваемой материалом теме.

Редакция Информио.ру оставляет за собой право удалить комментарий пользователя без предупреждения и объяснения причин. Однако этого, скорее всего, не произойдет, если Вы будете придерживаться следующих правил:

  1. Не стоит размещать бессодержательные сообщения, не несущие смысловой нагрузки.
  2. Не разрешается публикация комментариев, написанных полностью или частично в режиме Caps Lock (Заглавными буквами). Запрещается использование нецензурных выражений и ругательств, способных оскорбить честь и достоинство, а также национальные и религиозные чувства людей (на любом языке, в любой кодировке, в любой части сообщения — заголовке, тексте, подписи и пр.)
  3. Запрещается пропаганда употребления наркотиков и спиртных напитков. Например, обсуждать преимущества употребления того или иного вида наркотиков; утверждать, что они якобы безвредны для здоровья.
  4. Запрещается обсуждать способы изготовления, а также места и способы распространения наркотиков, оружия и взрывчатых веществ.
  5. Запрещается размещение сообщений, направленных на разжигание социальной, национальной, половой и религиозной ненависти и нетерпимости в любых формах.
  6. Запрещается размещение сообщений, прямо либо косвенно призывающих к нарушению законодательства РФ. Например: не платить налоги, не служить в армии, саботировать работу городских служб и т.д.
  7. Запрещается использование в качестве аватара фотографии эротического характера, изображения с зарегистрированным товарным знаком и фотоснимки с узнаваемым изображением известных людей. Редакция оставляет за собой право удалять аватары без предупреждения и объяснения причин.
  8. Запрещается публикация комментариев, содержащих личные оскорбления собеседника по форуму, комментатора, чье мнение приводится в статье, а также журналиста.

Претензии к качеству материалов, заголовкам, работе журналистов и СМИ в целом присылайте на адрес

Информация доступна только для зарегистрированных пользователей.

Уважаемые коллеги. Убедительная просьба быть внимательнее при оформлении заявки. На основании заполненной формы оформляется электронное свидетельство. В случае неверно указанных данных организация ответственности не несёт.

Поэзия и поэты серебряного века, биографии и стихи поэтов

Серебряный век

На стыке XIX и XX веков русская поэзия пережила второе рождение, которое впоследствии было названо ее серебряным веком. Бальмонт и Сологуб, Брюсов и Блок, Гумилев и Ахматова, Мандельштам, Волошин, Цветаева, Северянин, Есенин, Маяковский и другие знаменитые русские поэты в этот период написали свои лучшие творения.

Свежее слово в русскую поэзию стремились внести символисты — романтики серебряного века, видевшие преображение человечества в слиянии прекрасного и божественного — искусства и религии. Ветвь, отошедшая от ствола символизма — акмеисты — напротив, стали воспевать земное существование во всей красоте его многообразия. Футуристы же с их тяготением к словотворчеству шли в ногу с европейскими авангардистами от искусства. Футуристический экспрессионизм, стремление к эпатажу, дух бунтарства привнесли свежую струю энергии в поэзию этого периода, сделав серебряный век русской поэзии еще богаче.

Сайт о поэзии и поэтах серебряного века будет полезен не только преподавателям словесности, школьникам и студентам-филологам, но и всем любителям русской поэзии. Вы сможете узнать чем отличаются младосимволисты от символистов первой волны, какие идеи несли в жизнь объединения «Центрифуга» и «Мезонин поэзии», кто такие крестьянские поэты, почему Бунин, Цветаева, Ходасевич, Эренбург не входили в сложившиеся группы поэтов, какие вехи биографии каждого из поэтов стали определяющими на пути выбора того или иного поэтического течения и о многом другом, а самое главное — насладиться прекрасной поэзией.

Марина цветаева бальмонту

Почему я приветствую тебя на страницах журнала «Своими путями»? Плененность словом, следовательно — смыслом. Что такое — своими путями? Тропинкой, вырастающей под ногами и зарастающей по следам: место не хожено — не езжено, не автомобильное шоссе роскоши, не ломовая громыхалка труда, — свой путь, без пути. Беспутный! Вот я и дорвалась до своего любимого слова! Беспутный — ты, Бальмонт, и беспутная — я, все поэты беспутные, — своими путями ходят. Есть такая детская книжка, Бальмонт, какого-то англичанина, я ее никогда не читала, но написать бы ее взялась: — «Кошка, которая гуляла сама по себе». Такая кошка — ты, Бальмонт, и такая кошка — я. Все поэты такие кошки. Но, оставляя кошек и возвращаясь к «Своим путям»:
Пленяют меня в этом названии равно-сильно оба слова, возникающая из них формула. Что’ поэт назовет здесь своим, кроме пути? Что’ сможет, что’ захочет назвать своим, — кроме пути? Все остальное — чужое: «ваше», «ихнее», но путь — мой. Путь — единственная собственность «беспутных»! Единственный возможный для них случай собственности и единственный, вообще, случай, когда собственность — священна: одинокие пути творчества. Таков ты был, Бальмонт, в Советской России, — таким собственником! — один против всех — собственников, тех или этих. (Видишь, как дорого тебе это название!)
И пленяет меня еще, что не «своим», а — «своими», что их мно-ого путей! — как людей, — как страстей. И в этом мы с тобой — братья.
Двое, Бальмонт, побывали в Аиде живыми: бытовой Одиссей и небесный Орфей. Одиссей, помнится, не раз спрашивал дорогу, об Орфее не сказано, доскажу я. Орфея в Аид, на свидание с любимой, привела его тоска: та, что всегда ходит — своими путями! И будь Орфей слеп, как Гомер, он все равно нашел бы Эвридику.

Юбилярам (пошлое слово! заменим его триумфатором) — триумфаторам должно приносить дары, дарю тебе один вечер твоей жизни — пять лет назад — 14-го мая 1920 г. — твой голодный юбилей в московском «Дворце искусств».

Юбилей Бальмонта во «Дворце искусств». Речи Вячеслава и Сологуба. Гортанный, взволнованный, отрывистый, значительный — ибо плохо говорит по-русски и выбирает только самое необходимое — привет японочки Инамэ. Бальмонт — как царь на голубом троне — кресле. Цветы, адреса. Сидит, спокойный и не смущенный, на виду у всей залы. Рядом, в меньшем кресле — старый Вячеслав — немножко Magister Tinte 1 . Перед Бальмонтом, примостившись у ног, его «невесточка» — Аля, с маком в руке, как маленький паж, сзади — Мирра, дитя Солнца, сияющая и напружённая, как молодой кентавр, рядом с Миррой — в пышном белом платьице, с розовой атласной сумочкой в черной руке, почти неподвижно пляшет Алина однолетка — дворцовая цыганочка Катя. А рядом с говорящим Вячеславом, почти прильнув к нему — какой-то грязный 15-летний оболтус, у которого непрестанно течет из носу. Чувствую, что вся зала принимает его за сына Вячеслава. («Бедный поэт!» — «Да, дети великих отцов. » — «Хоть бы ему носовой платок завел. » — «Впрочем — поэт, — не замечает. ») — А еще больше чувствую, что этого именно и боится Вячеслав — и не могу — давлюсь от смеха — вгрызаюсь в платок.
Вячеслав говорит о солнце соблазняющем, о солнце слепом, об огне неизменном (огонь не растет — феникс сгорает и вновь возрождается — солнце каждый день восходит и каждый день заходит — отсутствие развития — неподвижность). Надо быть солнцем, а не как солнце. Бальмонт — не только влюбленный соловей, но костер самосжигающий.
Потом приветствие английских гостей — толстая мужеподобная англичанка — шляпа вроде кепи с ушами. Мелькают слова: пролетариат — Интернационал. И Бальмонт: «Прекрасная английская гостья», — и чистосердечно, ибо: раз женщина — то уже прекрасна, и вдвойне прекрасна — раз гостья (славянское гостеприимство!).
Говорит о союзе всех поэтов мира, о нелюбви к слову Интернационал и о замене его «всенародным». «Я никогда не был поэтом рабочих, — не пришлось, — всегда уводили какие-то другие 2 пути. Но может быть, это еще будет, ибо поэт — больше всего: завтрашний день». О несправедливости накрытого стола жизни для одних и объедков для других. Просто, человечески. Обеими руками подписываюсь.
Кто-то с трудом протискивается с другого конца залы. В руке моего соседа слева (сижу на одном табурете с Еленой), очищая место, высоко и ловко, широким уверенным нерусским движением — века вежливости! — взлетает тяжеленное пустое кресло и, описав в воздухе полукруг, легко, как игрушка, опускается тут же рядом. Я, восхищенно: «Кто это?» Оказывается — английский гость. (Кстати, за словом гость совершенно забываю: коммунист. Коммунисты в гости не ходят, — с мандатом приходят!) Топорное лицо, мало лба, много подбородка — лицо боксера, сплошной квадрат.
Потом — карикатуры. Представители каких-то филиальных отделений «Дворца Искусств» по другим городам. От Кооперативных товариществ какой-то рабочий, без остановки — на аго и ого — читающий, — нет, списывающий голосом! — с листа бумаги приветствие, где самое простое слово: многогранный и многострунный.
Потом я с адресом «Дворца Искусств», — «От всей лучшей Москвы». И — за неимением лучшего — поцелуй. (Второй в моей жизни при полном зале!)
И японочка Инамэ — бледная, безумно-волнующаяся: «Я не знаю, что мне Вам сказать. Мне грустно. Вы уезжаете. Константин Дмитриевич! Приезжайте к нам в Японию, у нас хризантемы и ирисы. И. » Как раскатившиеся жемчужины, японский щебет. («До свидания», должно быть.) Со скрещенными ручками — низкий поклон. Голос глуховатый, ясно слышится биение сердца, сдерживаемое задыхание. Большие перерывы. — Ищет слов. — Говор гортанный, немножко цыганский. Личико желто-бледное. И эти ручки крохотные!
«Русские хитрее японцев. У меня был заранее подготовлен ответ», — и стихи ей — прелестные.
Потом, под самый конец, Ф. Сологуб — старый, бритый, седой, — лица не вижу, но, думается — похож на Тютчева.
«Равенства нет, и слава Богу, что нет. Бальмонт сам бы был в ужасе, если бы оно было. — Чем дальше от толпы, тем лучше. — Поэт, не дорожи любовию народной. — Поэт такой редкий гость на земле, что каждый день его должен был бы быть праздником. — Равенства нет, ибо среди всех, кто любит стихи Бальмонта, много ли таких, которые слышат в них еще нечто, кроме красивых слов, приятных звуков. Демократические идеи для поэта — игра, как монархические идеи 3 , поэт играет всем. Единственное, чем он не играет — слово».
Никогда не рукоплещущая, яростно рукоплещу. Ф. Сологуб говорит последним. Забыла сказать, что на утверждение: «Равенства нет» — из зала угрожающие выкрики: «Неправда!» — «Как кому!»
Бальмонт. Сологуб. Сологуб Бальмонта не понял: Бальмонт, восстающий против неравенства вещественного и требующий насыщения низов — и Сологуб, восстающий против уравнения духовного и требующий раскрепощения высот. Перед хлебом мы все равны (Бальмонт), но перед Богом мы не равны (Сологуб). Сологуб, в своем негодовании, только довершает Бальмонта. — «Накормите всех!» (Бальмонт) — «И посмотрите, станут ли все Бальмонтами» (Сологуб). Не может же Сологуб восставать против хлеба для голодного, а Бальмонт — против хлеба для отдельного. Так согласив, рукоплещу обоим. Но — какие разные! Бальмонт — движение, вызов, выпад. Весь — здесь. Сологуб — покой, отстранение, чуждость. Весь — там. Сологуб каждым словом себя изымает из зала, Бальмонт — каждым себя залу дарит. Бальмонт — вне себя, весь в зале, Сологуб вне зала, весь в себе. Восславляй Бальмонт Сиракузских тиранов и Иоанна Грозного — ему бы простили. Восславляй Сологуб Спартака и Парижскую Коммуну — ему бы — не простили: тона, каким бы он восславлял! За Бальмонта — вся стихия человеческого сочувствия, за Сологуба — скрежет всех уединенных душ, затравленных толпой и обществом. С кем я? С обоими, как всегда.
Кроме всего прочего, Сологуб нескрываемо-неискоренимо барственен. А барство в Советской России еще пущий грех, нежели духовное избранничество.
Кусевицкий не играл: «хотел прийти и сыграть для тебя, но палец болит» (зашиб топором), говорит о своем восторге, не находящем слов. Мейчик играет Скрябина, Эйгес «Сказку» (маленькие жемчуга) на слова Бальмонта. Были еще женщины: Полина Доберт в пенсне, Варя Бутягина (поэтесса), Агнеса Рубинчик (кажется, тоже), но все это неважно.
Главное: Бальмонт, Вячеслав и Сологуб. И Инамэ. (Описала плохо, торопилась.)

Множество адресов и цветов. Наконец, все кончено. Мы на Поварской. Аля, в моей коричневой юбке на плечах, en guise de mantille 4 , с Еленой и Миррой впереди, я иду с Бальмонтом, по другую сторону Варя.
Бальмонт, с внезапным приливом кошачьей ласковости: — Марина! Возьмите меня под руку.
Я, шутливо: — Ты уже с Варей под руку. Не хочу втроем.
Бальмонт, молниеносно:
— Втроем нету, есть два вдвоем: мое с Варей и мое с Вами.
— По половинке на брата? Вроде как советский паек. (И, великодушно:) Впрочем, когда целое — Бальмонт.
У Бальмонта в руке маленький букет жасмина, — все раздарил. И вдруг, в отчаянии:
— Я позабыл все мои документы!» (Об адресах.) И: — Мне не хочется домой! Почему все так скоро кончается?! Только что вошел во вкус, и уже просят о выходе! Сейчас бы хорошо куда-нибудь ужинать, сидеть всем вместе, перекидываться шутками.
И А. Н., идущая позади нас:
— Марина! Знаете, как говорила Ниночка Бальмонт, когда была маленькая? «То, что я хочу — я хочу сейчас!» и еще: «Я люблю, чтобы меня долго хвалили!»
— Весь Бальмонт!

У дома Бальмонтов нас нагоняет Вячеслав. Стоим под луной. Лицо у Вячеслава доброе и растроганное.
— Ты когтил меня, как ястреб, — говорит Бальмонт. — Огонь — солнце — костер — феникс.
— На тебя не угодишь. С кем же тебя было сравнить? Лев? Но это «только крупный пес», — видишь, как я все твои стихи помню.
— Нет, все-таки — человек! У человека есть — тоска. И у него, единственного из всех существ, есть эта способность: закрыть глаза и сразу очутиться на том конце земли, — и так поглощать.
— Но ты непоглощаем, нерастворим.
Не помню что. О Венеции и Флоренции, кажется. Мечта Бальмонта о том, «как там по ночам стучат каблучки» — и Вячеслав, укрываясь в Царьград своей мысли:
— Человек — существо весьма проблематическое. Сфинкс, состоящий из: Льва — Тельца — Орла. И — Ангела. Так ведь?

Москва, 14-го мая 1920 г.

Р. S. Милый Бальмонт! Не заподозри меня в перемене фронта: пишу по-старому, только печатаюсь по-новому.

Прага, 2-го апреля 1925 г.


1. Дословно: магистр чернил (нем.).
2. Свои! (примеч. М. Цветаевой).
3. «Доигрались» — Блок и Гумилев (примеч. М. Цветаевой).
4. Вместо мантилии (фр.).

(источник — М. Цветаева «Сочинения» в 2тт., т.2,
М., «Худ. лит.» 1984 г.)

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: