Антон Павлович Чехов (1860-1904)

Его язык удивителен. Я помню, что когда я первый раз начал читать Чехова, то сначала он показался мне каким-то странным, как бы нескладным. Но как вчитался, так этот язык и захватил меня.

Писатель родился в семье купца Павла Егоровича Чехова. Его дед был крепостным, а отец служил в приказчиках, потом открыл в Таганроге бакалейную лавку. По воспоминаниям сестры писателя, Марии Павловны Чеховой, он был человеком «требовательным и взыскательным. Не обходилось иной раз и без наказания ремнём провинившихся братьев. Доставалось иногда от отца и Антоше. Впоследствии, уже взрослым, будучи исключительно деликатным и мягким по натуре. Антон Павлович порицал отца за его методы детского воспитания». Павел Егорович играл на скрипке, организовал церковный хор, рисовал красками, — словом, искусству глава семьи отдавал большую часть своего времени. Причём хор был его главным увлечением, в него он вкладывал всю свою душу. И сыновей он заставлял петь в хоре, посещать все спевки почти каждый вечер. Отец знал цену образованию, поэтому стремился учить детей. Помогая торговать в лавке, обучаясь ремёслам, исполняя разные домашние обязанности, братья Чеховы одновременно учились. Содержащий школу грек заставлял зазубривать уроки, бил учеников линейкой, ставил в угол на колени на крупную соль. С 1868 года братьев Чеховых перевели в Таганрогскую гимназию. Ф. Н. Покровский, законоучитель, вызывал симпатии гимназистов: иногда на уроках он вместо Священной истории рассказывал о литературе — о Пушкине, Гёте и Шекспире. У Покровского были свои странности: он давал ученикам смешные прозвища. Он прозвал будущего писателя Антоша Чехонте — это имя стало позднее одним из литературных псевдонимов молодого Чехова.

Уже в гимназические годы Чехов увлекался театром и литературой. В театр он ходил с братом Иваном. Часто они гримировались, чтобы не быть узнанными надзирателями гимназии: посещение театра допускалось только с разрешения гимназического начальства и в сопровождении родителей. Возвращаясь из театра, братья оживлённо обсуждали спектакль, а утром следующего дня Антон разыгрывал сцены, мастерски перевоплощаясь то в старика, то в женщину, то в юношу.

Семья Чеховых была очень талантливой: старший брат Александр стал писателем, Николай — художником, Михаил — литератором, Иван — выдающимся педагогом, сестра Мария обладала незаурядными художественными способностями. О себе, своих братьях и сестре Антон Павлович писал: «Талант в нас со стороны отца, а душа со стороны матери».

Чехов-гимназист был неистощим на выдумки, любил импровизировать, обладал даром перевоплощения. Однажды Чехов явился к дяде, нарядившись нищим, и тот подал ему милостыню. Иногда Антон изображал зубного врача. Долго и сосредоточенно он раскладывал инструменты, а старший брат в роли пациента сидел напротив и замирал от страха. Антон лез в рот Александру с щипцами для углей, тот вопил от боли, а «доктор» с серьёзным видом его успокаивал. Гомерический хохот сопровождал эту сцену. Знаменитая «Хирургия» написана явно под влиянием этого маленького домашнего спектакля. Правда, сюжетом для рассказа послужил случай, происшедший в земской больнице, где работал знакомый Чехова — врач П. А. Архангельский. Брат писателя вспоминал об этом: «Однажды в Воскресенскую больницу пришёл на приём больной с зубной болезнью. Архангельский был занят с другим, более серьёзным больным и поручил прикомандированному к нему студенту вырвать у больного зуб. Неопытный студент наложил щипцы и после некоторых истязаний вырвал у пациента вместо больного здоровый зуб. Вырвал и сам испугался. Студент стал рвать больной зуб и сломал на нём коронку. Пациент выругался и ушёл».

С августа 1875 года Чехов выпускает рукописный журнал «Заика», пробует свои силы в драматургии. Все члены семьи переезжают в Москву, поскольку отец оказался несостоятельным должником. Шестнадцатилетний Антон Чехов остаётся в Таганроге, помогает семье. В эти трудные годы он выдерживает первое испытание характера. Не удовлетворённый казённой системой преподавания в гимназии, он много читает, становится одним из самых первых читателей городской библиотеки, увлекается описаниями путешествий, читает произведения Сервантеса, Тургенева, Шекспира и др., его интересуют юмористические журналы. С сентября 1879 года Чехов учится на медицинском факультете Московского университета. В 1884 году Чехов закончил Университет, заказал для своей входной двери табличку «Доктор А. П. Чехов». Родители были счастливы, но вскоре он почти отошёл от врачебной работы, литературная деятельность захватывала его всё сильнее и сильнее. Вначале он подписывает свои рассказы псевдонимами: Антоша Чехонте, Человек без селезенки, Брат моего брата.

Уже в первых рассказах Чехов откликается на самые злободневные вопросы, заставляет читателя не только смеяться, но и негодовать. Он создаёт такие образцы юмористики, как «Жалобная книга», «Хирургия», «Налим», «Экзамен на чин», «Пересолил».

Налим

Летнее утро. В воздухе тишина; только поскрипывает на берегу кузнечик да где-то робко мурлыкает орличка. На небе неподвижно стоят перистые облака, похожие на рассыпанный снег. Около строящейся купальни, под зелёными ветвями ивняка, барахтается в воде плотник Герасим, высокий, тощий мужик с рыжей курчавой головой и с лицом, поросшим волосами. Он пыхтит, отдувается и, сильно мигая глазами, старается достать что-то из-под корней ивняка. Лицо его покрыто потом. На сажень от Герасима, по горло в воде, стоит плотник Любим, молодой горбатый мужик с треугольным лицом и с узкими, китайскими глазками. Как Герасим, так и Любим, оба в рубахах и портах. Оба посинели от холода, потому что уж больше часа сидят в воде. — Да что ты всё рукой тычешь? — кричит горбатый Любим, дрожа как в лихорадке.— Голова ты садовая! Ты держи его, держи, а то уйдёт, анафема! Держи, говорю! — Не уйдёт. Куда ему уйтить? Он под корягу забился. — говорит Герасим охрипшим, глухим басом, идущим не из гортани, а из глубины живота.— Скользкий, шут, и ухватить не за что. — Ты за зебры хватай, за зебры! — Не видать жабров-то. Постой, ухватил за что-то. За губу ухватил. Кусается, шут! — Не тащи за губу, не тащи — выпустишь! За зебры хватай его, за зебры хватай! Опять почал рукой тыкать! Да и беспонятный же мужик, прости царица небесная! Хватай! — «Хватай». — дразнит Герасим.— Командёр какой нашёлся. Шёл бы да и хватал бы сам, горбатый чёрт. Чего стоишь? — Ухватил бы я, коли б можно было. Нешто при моей низкой комплекцыи можно под берегом стоять? Там глыбоко! — Ничего, что глыбоко. Ты вплавь. Горбач взмахивает руками, подплывает к Герасиму и хватается за ветки. При первой же попытке стать на ноги, он погружается с головой и пускает пузыри. — Говорил же, что глыбоко! — говорит он, сердито вращая белками.— На шею тебе сяду, что ли? — А ты на корягу стань. Коряг много, словно лестница. Горбач нащупывает пяткой корягу и, крепко ухватившись сразу за несколько веток, становится на неё. Совладавши с равновесием и укрепившись на новой позиции, он изгибается и, стараясь не набрать в рот воды, начинает правой рукой шарить между корягами. Путаясь в водорослях, скользя по мху, покрывающему коряги, рука его наскакивает на колючие клешни рака. — Тебя ещё тут, чёрта, не видали! — говорит Любим и со злобой выбрасывает на берег рака. Наконец, рука его нащупывает руку Герасима и, спускаясь по ней, доходит до чего-то склизкого, холодного. — Во-от он. — улыбается Любим.— Зда-аровый, шут. Оттопырь-ка пальцы, я его сичас. за зебры. Постой, не толкай локтем. я его сичас. сичас, дай только взяться. Далече, шут, под корягу забился, не за что и ухватиться. Не доберёшься до головы. Пузо одно только и слыхать. Убей мне на шее комара — жжёт! Я сичас. под зебры его. Заходи сбоку, пхай его, пхай! Шпыняй его пальцем! Горбач, надув щёки, притаив дыхание, вытаращивает глаза и, по-видимому, уже залезает пальцами «под зебры», но тут ветки, за которые цепляется его левая рука, обрываются, и он, потеряв равновесие,— бултых в воду! Словно испуганные, бегут от берега волнистые круги и на месте падения вскакивают пузыри. Горбач выплывает и, фыркая, хватается за ветки. — Утонешь ещё, чёрт, отвечать за тебя придётся. — хрипит Герасим.— Вылазь, ну тя к лешему! Я сам вытащу! Начинается ругань. А солнце печёт и печёт. Тени становятся короче и уходят в самих себя, как рога улитки. Высокая трава, пригретая солнцем, начинает испускать из себя густой, приторно-медовый запах. Уж скоро полдень, а Герасим и Любим всё ещё барахтаются под ивняком. Хриплый бас и озябший, визгливый тенор неугомонно нарушают тишину летнего дня. — Тащи его за зебры, тащи! Постой, я его выпихну! Да куда суёшься-то с кулачищем? Ты пальцем, а не кулаком — рыло! Заходи сбоку! Слева заходи, слева, а то вправе колдобина! Угодишь к лешему на ужин! Тяни за губу! Слышится хлопанье бича. По отлогому берегу к водопою лениво плетётся стадо, гонимое пастухом Ефимом. Пастух, дряхлый старик с одним глазом и покривившимся ртом, идёт, понуря голову, и глядит себе под ноги. Первыми подходят к воде овцы, за ними лошади, за лошадьми коровы. — Потолкай его из-под низу! — слышит он голос Любима.— Просунь палец! Да ты глухой, чё-ёрт, что ли? Тьфу! — Кого это вы, братцы? — кричит Ефим. — Налима! Никак не вытащим! Под корягу забился! Заходи сбоку! Заходи, заходи! Ефим минуту щурит свой глаз на рыболовов, затем снимает лапти, сбрасывает с плеч мешочек и снимает рубаху. Сбросить порты не хватает у него терпения, и он, перекрестясь, балансируя худыми, тёмными руками, лезет в портах в воду. Шагов пятьдесят он проходит по илистому дну, но затем пускается вплавь. — Постой, ребятушки! — кричит он.— Постой! Не вытаскивайте его зря, упустите. Надо умеючи. Ефим присоединяется к плотникам, и все трое, толкая друг друга локтями и коленями, пыхтя и ругаясь, толкутся на одном месте. Горбатый Любим захлёбывается, и воздух оглашается резким, судорожным кашлем. — Где пастух? — слышится с берега крик.— Ефи-им! Пастух! Где ты? Стадо в сад полезло! Гони, гони из саду! Гони! Да где ж он, старый разбойник? Слышатся мужские голоса, затем женский. Из-за решётки барского сада показывается барин Андрей Андреич в халате из персидской шали и с газетой в руке. Он смотрит вопросительно по направлению криков, несущихся с реки, и потом быстро семенит к купальне. — Что здесь? Кто орёт? — спрашивает он строго, увидав сквозь ветви ивняка три мокрые головы рыболовов.— Что вы здесь копошитесь? — Ры. рыбку ловим. — лепечет Ефим, не поднимая головы. — А вот я тебе задам рыбку! Стадо в сад полезло, а он рыбку. Когда же купальня будет готова, черти? Два дня как работаете, а где ваша работа? — Бу. будет готова. — кряхтит Герасим.— Лето велико, успеешь ещё, вышескородие, помыться. Пфррр.. Никак вот тут с налимом не управимся. Забрался под корягу и словно в норе: ни туда ни сюда. — Налим? — спрашивает барин и глаза его подёргиваются лаком.— Так тащите его скорей! — Ужо дашь полтинничек. Удружим ежели. Здоровенный налим, что твоя купчиха. Стоит, вашескородие, полтинник. за труды. Не мни его, Любим, не мни, а то замучишь! Подпирай снизу! Тащи-ка корягу кверху, добрый человек. как тебя? Кверху, а не книзу, дьявол! Не болтайте ногами! Проходит пять минут, десять. Барину становится невтерпёж. — Василий! — кричит он, повернувшись к усадьбе.— Васька! Позовите ко мне Василия! Прибегает кучер Василий. Он что-то жуёт и тяжело дышит. — Полезай в воду,— приказывает ему барин,— помоги им вытащить налима. Налима не вытащат! Василий быстро раздевается и лезет в воду. — Я сичас. — бормочет он.— Где налим? Я сичас. Мы это мигом! А ты бы ушёл, Ефим! Нечего тебе тут, старому человеку, не в своё дело мешаться! Который тут налим? Я его сичас. Вот он! Пустите руки! — Да чего пустите руки? Сами знаем: пустите руки! А ты вытащи! — Да нешто его так вытащишь? Надо за голову! — А голова под корягой! Знамо дело, дурак! — Ну, не лай, а то влетит! Сволочь! — При господине барине и такие слова. — лепечет Ефим.— Не вытащите вы, братцы! Уж больно ловко он засел туда! — Погодите, я сейчас. — говорит барин и начинает торопливо раздеваться.— Четыре вас дурака, и налима вытащить не можете! Раздевшись, Андрей Андреич даёт себе остынуть и лезет в воду. Но и его вмешательство не ведёт ни к чему, — Подрубить корягу надо! — решает, наконец, Любим.— Герасим, сходи за топором! Топор подайте! — Пальцев-то себе не отрубите! — говорит барин, когда слышатся подводные удары топора о корягу.— Ефим, пошёл вон отсюда! Постойте, я налима вытащу. Вы не тово. Коряга подрублена. Её слегка надламывают, и Андрей Андреич, к великому своему удовольствию, чувствует, как его пальцы лезут налиму под жабры. — Тащу, братцы! Не толпитесь. стойте. тащу! На поверхности показывается большая налимья голова и за нею чёрное аршинное тело. Налим тяжело ворочает хвостом и старается вырваться. — Шалишь. Дудки, брат. Попался? Ага! По всем лицам разливается медовая улыбка. Минута проходит в молчаливом созерцании. — Знатный налим! — лепечет Ефим, почёсывая под ключицами.— Чай, фунтов десять будет. — Н-да. — соглашается барин.— Печёнка-то так и отдувается. Так и прёт её из нутра. А. ах! Налим вдруг неожиданно делает резкое движение хвостом вверх и рыболовы слышат сильный плеск. Все растопыривают руки, но уже поздно; налим — поминай как звали.

«Налим», анализ рассказа Чехова

Рассказ «Налим» был написан в 1885 году, когда Чехов достиг расцвета как беллетрист, автор коротких зарисовок и юмористических рассказов. С самых первых строк повествование вызывает улыбку у читателя. Вступление очень лиричное: описание летней природы, знойного утра, «на небе перистые облака, похожие на рассыпанный снег. » И резко контрастирующая с ним завязка со словами «барахтается», «мужик», «поросшим волосами», «пыхтит». Они никак не вяжутся с лирическими эпитетами, такой контраст — излюбленный приём Чехова, он сразу настраивает читателя на смешливый лад.

В завязке мы видим двух плотников, которые, позабыв о строящейся купальне, уже час сидят в воде, пытаясь достать налима. Их описание «посинели от холода», «с треугольным лицом», «горбатый» и пр. также придают ещё большую комичность действию, равно как и брань по адресу налима, и просторечные слова. Именно диалог действующих лиц является стержнем рассказа, и здесь автор также использует контраст: герои вставляют в речь явно несвойственные плотникам слова «комплекцыя», «командер», и тут же — «чёрт», «шут», «глыбоко», — сочетание беспроигрышно комическое.

Действие развивается, как в сказке про репку: горе-рыболовы привлекают к ловле налима проходящего мимо пастуха, который ради такого дела даже бросает стадо. Его помощь ни к чему не приводит, коровы забредают в сад, на шум выходят господа. О налиме говорят барину, глаза которого тут же «подёргиваются лаком». Эта маленькая деталь сразу рисует нам Андрея Андреевича — гурмана, любителя удовольствий. Об же говорят и другие штрихи — он выходит из дома в персидском халате, с газетой, хотя день уже перевалил за полдень. И когда вызванный кучер Василий тоже не справляется с налимом, наступает кульминация повествования: изнеженный, ленивый господин, барин Андрей Андреич тоже решается влезть в воду, где илистое дно и коряги. Но вытащить рыбу с ходу не получается и у него, решаются на крайние меры — подрубить корягу, под которую забился налим. Дальше автор вновь использует ювелирно выверенные фразы: «Андрей Андреич, к великому своему удовольствию, чувствует, как его пальцы лезут налиму под жабры». Навряд ли это приятное ощущение, когда ваши пальцы погружаются в чьи-то жабры, но как же хочется вытащить рыбу!

Наконец показывается сам виновник переполоха, большой, тяжёлый. У окружающих — «медовая улыбка», все чувствуют облегчение, напряжение отступило. И — ожидаемая, но при этом внезапная развязка! «Налим вдруг делает резкое движение хвостом вверх. и поминай как звали.» После последнего просторечного оборота Чехов не добавил ни слова, и в этом великое мастерство беллетриста: читатель подробно видит в воображении немую сцену, которая тем и смешней, что не описана автором.

В этом коротком юмористическом рассказе есть и толика сатиры: Чехов высмеивает людей, которые всегда знают, как и что нужно делать, и считают лишь себя способными хорошо справиться с задачей. «Четыре вас дурака», «постойте, я налима вытащу», — говорит барин, и в итоге рыба уходит у него из рук. Злорадство и сдерживаемые усмешки «мужиков» остаются за скобками повествования, но вообразить их не составляет труда. Налим и так и так не достался бы плотникам, пастуху и кучеру, и их смех над ситуацией будет искренним. Как и смех читателя, видевшего всю эту картину.

Налим. Чехов Антон Павлович

Летнее утро. В воздухе тишина; только поскрипывает на берегу кузнечик да где-то робко мурлыкает орличка. На небе неподвижно стоят перистые облака, похожие на рассыпанный снег… Около строящейся купальни, под зелеными ветвями ивняка, барахтается в воде плотник Герасим, высокий, тощий мужик с рыжей курчавой головой и с лицом, поросшим волосами. Он пыхтит, отдувается и, сильно мигая глазами, старается достать что-то из-под корней ивняка. Лицо его покрыто потом. На сажень от Герасима, по горло в воде, стоит плотник Любим, молодой горбатый мужик с треугольным лицом и с узкими, китайскими глазками. Как Герасим, так и Любим, оба в рубахах и портах. Оба посипели от холода, потому что уж больше часа сидят в воде…

— Да что ты всё рукой тычешь? — кричит горбатый Любим, дрожа как в лихорадке. — Голова ты садовая! Ты держи его, держи, а то уйдет, анафема! Держи, говорю!

— Не уйдет… Куда ему уйтить? Он под корягу забился… — говорит Герасим охрипшим, глухим басом, идущим не из гортани, а из глубины живота. Скользкий, шут, и ухватить не за что.

— Ты за зебры хватай, за зебры!

— Не видать жабров-то… Постой, ухватил за что- то… За губу ухватил… Кусается, шут!

— Не тащи за губу, не тащи — выпустишь! За зебры хватай его, за зебры хватай! Опять почал рукой тыкать! Да и беспонятный же мужик, прости царица небесная! Хватай!

— «Хватай»… — дразнит Герасим. — Командер какой нашелся… Шел бы да и хватал бы сам, горбатый чёрт… Чего стоишь?

— Ухватил бы я, коли б можно было… Нешто при моей низкой комплекцыи можно под берегом стоять? Там глыбоко!

— Ничего, что глыбоко… Ты вплавь…

Горбач взмахивает руками, подплывает к Герасиму и хватается за ветки. При первой же попытке стать на ноги, он погружается с головой и пускает пузыри.

— Говорил же, что глыбоко! — говорит он, сердито вращая белками. — На шею тебе сяду, что ли?

— А ты на корягу стань… Коряг много, словно лестница…

Горбач нащупывает пяткой корягу и, крепко ухватившись сразу за несколько веток, становится на нее… Совладавши с равновесием и укрепившись на новой позиции, он изгибается и, стараясь не набрать в рот воды, начинает правой рукой шарить между корягами. Путаясь в водорослях, скользя по мху, покрывающему коряги, рука его наскакивает па колючие клешни рака…

— Тебя еще тут, чёрта, не видали! — говорит Любим и со злобой выбрасывает на берег рака.

Наконец, рука его нащупывает руку Герасима и, спускаясь по ней, доходит до чего-то склизкого, холодного.

— Во-от он. — улыбается Любим. — Зда-аровый, шут… Оттопырь-ка пальцы, я его сичас… за зебры… Постой, не толкай локтем… я его сичас… сичас, дай только взяться… Далече, шут, под корягу забился, не за что и ухватиться… Не доберешься до головы… Пузо одно только и слыхать… Убей мне на шее комара — жжет! Я сичас… под зебры его… Заходи сбоку, пхай его, пхай! Шпыняй его пальцем!

Горбач, надув щеки, притаив дыхание, вытаращивает глаза и, по-видимому, уже залезает пальцами «под зебры», но тут ветки, за которые цепляется его левая рука, обрываются, и он, потеряв равновесие, — бултых в воду! Словно испуганные, бегут от берега волнистые круги и на месте падения вскакивают пузыри. Горбач выплывает и, фыркая, хватается за ветки.

— Утонешь еще, чёрт, отвечать за тебя придется. — хрипит Герасим. Вылазь, ну тя к лешему! Я сам вытащу!

Начинается ругань… А солнце печет и печет. Тени становятся короче и уходят в самих себя, как рога улитки… Высокая трава, пригретая солнцем, начинает испускать из себя густой, приторно-медовый запах. Уж скоро полдень, а Герасим и Любим всё еще барахтаются под ивняком. Хриплый бас и озябший, визгливый тенор неугомонно нарушают тишину летнего дня.

— Тащи его за зебры, тащи! Постой, я его выпихну! Да куда суешься-то с кулачищем? Ты пальцем, а не кулаком — рыло! Заходи сбоку! Слева заходи, слева, а то вправе колдобина! Угодишь к лешему на ужин! Тяни за губу!

Слышится хлопанье бича… По отлогому берегу к водопою лениво плетется стадо, гонимое пастухом Ефимом. Пастух, дряхлый старик с одним глазом и покривившимся ртом, идет, понуря голову, и глядит себе под ноги. Первыми подходят к воде овцы, за ними лошади, за лошадьми коровы.

— Потолкай его из-под низу! — слышит он голос Любима. — Просунь палец! Да ты глухой, чё-ёрт, что ли? Тьфу!

— Кого это вы, братцы? — кричит Ефим.

— Налима! Никак не вытащим! Под корягу забился! Заходи сбоку! Заходи, заходи!

Ефим минуту щурит свой глаз на рыболовов, затем снимает лапти, сбрасывает с плеч мешочек и снимает рубаху. Сбросить порты не хватает у него терпения, и он, перекрестясь, балансируя худыми, темными руками, лезет в портах в воду… Шагов пятьдесят он проходит по илистому дну, но затем пускается вплавь.

— Постой, ребятушки! — кричит он. — Постой! Не вытаскивайте его зря, упустите. Надо умеючи.

Ефим присоединяется к плотникам, и все трое, толкая друг друга локтями и коленями, пыхтя и ругаясь, толкутся на одном месте… Горбатый Любим захлебывается, и воздух оглашается резким, судорожным кашлем.

— Где пастух? — слышится с берега крик. — Ефи-им! Пастух! Где ты? Стадо в сад полезло! Гони, гони из саду! Гони! Да где ж он, старый разбойник?

Слышатся мужские голоса, затем женский… Из-за решетки барского сада показывается барин Андрей Андреич в халате из персидской шали и с газетой в руке… Он смотрит вопросительно по направлению криков, несущихся с реки, и потом быстро семенит к купальне…

— Что здесь? Кто орет? — спрашивает он строго, увидав сквозь ветви ивняка три мокрые головы рыболовов. — Что вы здесь копошитесь?

— Ры… рыбку ловим… — лепечет Ефим, не поднимая головы.

— А вот я тебе задам рыбку! Стадо в сад полезло, а он рыбку. Когда же купальня будет готова, черти? Два дня как работаете, а где ваша работа?

— Бу… будет готова… — кряхтит Герасим. — Лето велико, успеешь еще, вышескородие, помыться… Пфррр… Никак вот тут с налимом не управимся… Забрался под корягу и словно в норе: ни туда ни сюда…

— Налим? — спрашивает барин и глаза его подергиваются лаком. — Так тащите его скорей!

— Ужо дашь полтинничек… Удружим ежели… Здоровенный налим, что твоя купчиха… Стоит, вашескородие, полтинник… за труды… Не мни его, Любим, не мни, а то замучишь! Подпирай снизу! Тащи-ка корягу кверху, добрый человек… как тебя? Кверху, а не книзу, дьявол! Не болтайте ногами!

Проходит пять минут, десять… Барину становится невтерпеж.

— Василий! — кричит он, повернувшись к усадьбе. — Васька! Позовите ко мне Василия!

Прибегает кучер Василий. Он что-то жует и тяжело дышит.

— Полезай в воду, — приказывает ему барин, — помоги им вытащить налима… Налима не вытащат!

Василий быстро раздевается и лезет в воду.

— Я сичас… — бормочет он. — Где налим? Я сичас… Мы это мигом! А ты бы ушел, Ефим! Нечего тебе тут, старому человеку, не в свое дело мешаться! Который тут налим? Я его сичас… Вот он! Пустите руки!

— Да чего пустите руки? Сами знаем: пустите руки! А ты вытащи!

— Да нешто его так вытащишь? Надо за голову!

— А голова под корягой! Знамо дело, дурак!

— Ну, не лай, а то влетит! Сволочь!

— При господине барине и такие слова… — лепечет Ефим. — Не вытащите вы, братцы! Уж больно ловко он засел туда!

— Погодите, я сейчас… — говорит барин и начинает торопливо раздеваться. — Четыре вас дурака, и налима вытащить не можете!

Раздевшись, Андрей Андреич дает себе остынуть и лезет в воду. Но и его вмешательство не ведет ни к чему.

— Подрубить корягу надо! — решает, наконец, Любим. — Герасим, сходи за топором! Топор подайте!

— Пальцев-то себе не отрубите! — говорит барин, когда слышатся подводные удары топора о корягу. — Ефим, пошел вон отсюда! Постойте, я налима вытащу… Вы не тово…

Коряга подрублена. Ее слегка надламывают, и Андрей Андреич, к великому своему удовольствию, чувствует, как его пальцы лезут налиму под жабры.

— Тащу, братцы! Не толпитесь… стойте… тащу!

На поверхности показывается большая налимья голова и за нею черное аршинное тело. Налим тяжело ворочает хвостом и старается вырваться.

— Шалишь… Дудки, брат. Попался? Ага!

По всем лицам разливается медовая улыбка. Минута проходит в молчаливом созерцании.

— Знатный налим! — лепечет Ефим, почесывая под ключицами. — Чай, фунтов десять будет…

— Н-да… — соглашается барин. — Печенка-то так и отдувается. Так и прет ее из нутра. А… ах!

Налим вдруг неожиданно делает резкое движение хвостом вверх и рыболовы слышат сильный плеск… Все растопыривают руки, но уже поздно; налим поминай как звали.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector