Анализ стихотворения Б

Борис Пастернак известен не только как прекрасный прозаик, но и как великий поэт. Проблемы, которые он затрагивает в своей лирике, весьма разнообразны.

Как и многих других художников, Пастернака волнует тема любви, которая проходит через все творчество поэта. Стихотворение «Любить иных – тяжелый крест…» было написано в 1931 году. На мой взгляд, оно стало своеобразным откровением поэта.

Это произведение представляет собой обращение к возлюбленной. Лирический герой говорит о том, что любить порою очень непросто:

Любить иных – тяжелый крест,

А ты прекрасна без извилин,

И прелести твоей секрет

Разгадке жизни равносилен.

Уже в первых строчках стихотворения изложена основная идея произведения. Лирический герой выделяет свою возлюбленную, считая, что красота этой женщины в простоте. Но при этом героиня идеализируется. Невозможно понять ее и разгадать, поэтому «прелести ее секрет Разгадке жизни равносилен». Стихотворение представляет собой исповедь лирического героя, который уже не может представить свою жизнь без возлюбленной.

В этом произведении автор затрагивает только тему любви. К другим проблемам он не обращается. Но, несмотря на это, следует отметить глубокий философский смысл данного стихотворения. Любовь, по мнению лирического героя, заключается в простоте и легкости:

Весною слышен шорох снов

И шелест новостей и истин.

Ты из семьи таких основ.

Твой смысл, как воздух, бескорыстен.

Возлюбленная лирического героя является частью той силы, которую именуют истиной. Герой прекрасно осознает, что можно очень легко уйти от этого всепоглощающего чувства. Можно проснуться однажды, как после долгого сна, и больше не погружаться в подобное состояние:

Легко проснуться и прозреть,

Словесный сор из сердца вытрясть.

И жить, не засоряясь впредь,

Все это – небольшая хитрость.

Но, как видим, герой не принимает подобного отступления от своих чувств.

Стихотворение написано двустопным ямбом, который придает произведению большую мелодичность, помогает подчинить его основной идее. Любовь в этом стихотворении так же легка, как и его размер.

Пастернак обращается к метафорам, которые весьма часто употребляет в своем тексте: «прелести секрет», «шорох снов», «шелест новостей и истин», «словесный сор из сердца вытрясть». По моему мнению, данные тропы придают этому удивительному чувству большую загадочность, противоречивость и, в то же время, какую-то неуловимую прелесть.

В стихотворении поэт прибегает и к инверсии, которая, в некоторой степени, осложняет движение мысли лирического героя. Однако данный прием не лишает произведение легкости и некоторой воздушности.

Чувства, переживания лирического героя поэт передает и с помощью звукописи. Так, в стихотворении преобладают шипящие и свистящие – «с» и «ш». Данные звуки, по моему мнению, придают этому удивительному чувству большую интимность. Я думаю, что данные звуки создают ощущение шепота.

Пастернак считает любовное состояние самым ценным, что есть у человека, ибо только в любви люди проявляют самые лучшие свои качества. «Любить иных – тяжелый крест…» — гимн любви, ее чистоте и красоте, ее незаменимости и необъяснимости. Нужно сказать, что до последних дней именно это чувство делало Б.Л. Пастернака сильным и неуязвимым, несмотря на все сложности жизни.

Для поэта понятие «женщина» и «природа» слиты воедино. Любовь к женщине настолько сильна, что лирический герой начинает чувствовать подсознательную зависимость от этой эмоции. Он не мыслит себя вне любви.

Несмотря на то, что стихотворение по объему очень маленькое, но, тем не менее, оно весьма вместительное в идейном и философском плане. Данное произведение привлекает своей легкостью и простотой скрытых в ней истин. Думаю, в этом и проявляется талант Пастернака, который умел в подчас сложных ситуациях находить истину, воспринимающуюся очень легко и естественно.

Стихотворение «Любить иных – тяжелый крест…» стало, на мой взгляд, ключевым произведением о любви в творчестве Пастернака. В большой степени именно оно стало символом творчества поэта.

0 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

Небольшие, маленькие стихотворения Бориса Пастернака для взрослых и детей.

От тебя моя жажда пособья,
Без тебя я не знаю пути,
Я с восторгом отдам тебе обе,
Лишь одну из двоих приюти.

О, не смейся, ты знаешь какую
О, не смейся, ты знаешь к чему
Я и старой лишиться рискую,
Если новой я рта не зажму.

В час, когда писатель только вероятье,
Бледная догадка бледного огня,
В уши душной ночи как не прокричать ей:
«Это час убийства! Где-то ждут меня!»

В час, когда из сада остро тянет тенью
Пьяной, как пространства, мировой, как скок
Степи под седлом, я весь на иждивенье
У огня в колонной воспаленных строк.

Вокруг иных влюбленных верный хаос,
Чья над уснувшей бездыханна стража,
Твоих покровов мнущийся канаус
Не перервут созвездные миражи.

Земля успенья твоего не вычет
Из возносящихся над снегом пилястр,
И коченеющий близнец граничит
С твоею мукой, стерегущий кастор.

Я оглянусь. За сном оконных фуксий
Близнец родной свой лунный стан просыпал.
Не та же ль ночь на брате, на поллуксе,
Не та же ль ночь сторожевых манипул?

Под ним лучи. Чеканом блещет поножь,
А он плывет, не тронув снов пятою.
Но где тот стан, что ты гнетешь и гонишь,
Гнетешь и гнешь, и стонешь высотою?

Так — шабаш! Нешаткие титаны
Захлебнутся в черных сводах дня.
Тени стянет трепетом tetanus,
И медянок запылит столбняк.

Вот и ливень. Блеск водобоязни,
Вихрь, обрывки бешеной слюны.
Но откуда? С тучи, с поля, с Клязьмы
Или с сардонической сосны?

Чьи стихи настолько нашумели,
Что и гром их болью изумлен?
Надо быть в бреду по меньшей мере,
Чтобы дать согласье быть землей.

Засребрятся малины листы,
Запрокинувшись кверху изнанкой,
Солнце грустно сегодня, как ты,-
Солнце нынче, как ты, северянка.

Все наденут сегодня пальто,
Но и мы проживем без убытка.
Нынче нам не заменит ничто
Затуманившегося напитка.

На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси.
Если только можно, Aвва Oтче,
Чашу эту мимо пронеси.

Я люблю твой замысел упрямый
И играть согласен эту роль.
Но сейчас идет другая драма,
И на этот раз меня уволь.

Но продуман распорядок действий,
И неотвратим конец пути.
Я один, все тонет в фарисействе.
Жизнь прожить — не поле перейти.

Сухая, тихая погода.
На улице, шагах в пяти,
Стоит, стыдясь, зима у входа
И не решается войти.

Зима, и всё опять впервые.
В седые дали ноября
Уходят ветлы, как слепые
Без палки и поводыря.

Во льду река и мерзлый тальник,
А поперек, на голый лед,
Как зеркало на подзеркальник,
Поставлен черный небосвод.

Пред ним стоит на перекрестке,
Который полузанесло,
Береза со звездой в прическе
И смотрится в его стекло.

Она подозревает втайне,
Что чудесами в решете
Полна зима на даче крайней,
Как у нее на высоте.

Ты молчала. Ни за кем
Не рвался с такой тугой.
Если губы на замке,
Вешай с улицы другой.

Нет, не на дверь, не в пробой,
Если на сердце запрет,
Но на весь одной тобой
Немутимо белый свет.

Чтобы знал, как балки брус
По-над лбом проволоку,
Что в глаза твои упрусь,
В непрорубную тоску.

Чтоб бежал с землей знакомств,
Видев издали, с пути
Гарь на солнце под замком,
Гниль на веснах взаперти.

Не вводи души в обман,
Оглуши, завесь, забей.
Пропитала, как туман,
Груду белых отрубей.

Если душным полднем желт
Мышью пахнущий овин,
Обличи, скажи, что лжет
Лжесвидетельство любви.

И целая их череда
Составилась мало-помалу —
Тех дней единственных, когда
Нам кажется, что время стало.

Я помню их наперечет:
Зима подходит к середине,
Дороги мокнут, с крыш течет
И солнце греется на льдине.

И любящие, как во сне,
Друг к другу тянутся поспешней,
И на деревьях в вышине
Потеют от тепла скворешни.

И полусонным стрелкам лень
Ворочаться на циферблате,
И дольше века длится день,
И не кончается объятье.

И было темно. И это был пруд
И волны.- И птиц из породы люблю вас,
Казалось, скорей умертвят, чем умрут
Крикливые, черные, крепкие клювы.

И это был пруд. И было темно.
Пылали кубышки с полуночным дегтем.
И было волною обглодано дно
У лодки. И грызлися птицы у локтя.

И ночь полоскалась в гортанях запруд,
Казалось, покамест птенец не накормлен,
И самки скорей умертвят, чем умрут
Рулады в крикливом, искривленном горле.

И, как в неслыханную веру,
Я в эту ночь перехожу,
Где тополь обветшало-серый
Завесил лунную межу.

Где пруд — как явленная тайна,
Где шепчет яблони прибой,
Где сад висит постройкой свайной
И держит небо пред собой.

Очам в снопах, как кровлям, тяжело.
Как угли, блещут оба очага.
Лицо лазури пышет над челом
Недышащей подруги в бочагах,
Недышащей питомицы осок.

То ветер смех люцерны вдоль высот,
Как поцелуй воздушный, пронесет,
То, княженикой с топи угощен,
Ползет и губы пачкает хвощом
И треплет ручку веткой по щеке,
То киснет и хмелеет в тростнике.

У окуня ли екнут плавники,—
Бездонный день — огромен и пунцов.
Поднос Шелони — черен и свинцов.
Не свесть концов и не поднять руки.

Лицо лазури пышет над лицом
Недышащей любимицы реки.

По мере смены освещенья
И лес меняет колорит.
То весь горит, то черной тенью
Насевшей копоти покрыт.

Когда в исходе дней дождливых
Меж туч проглянет синева,
Как небо празднично в прорывах,
Как торжества полна трава!

Стихает ветер, даль расчистив,
Разлито солнце по земле.
Просвечивает зелень листьев,
Как живопись в цветном стекле.

B церковной росписи оконниц
Так в вечность смотрят изнутри
В мерцающих венцах бессонниц
Святые, схимники, цари.

Как будто внутренность собора —
Простор земли, и чрез окно
Далекий отголосок хора
Мне слышать иногда дано.

Природа, мир, тайник вселенной,
Я службу долгую твою,
Объятый дрожью сокровенной,
B слезах от счастья отстою.

Все жили в сушь и впроголодь,
В борьбе ожесточась,
И никого не трогало,
Что чудо жизни — с час.

С тех рук впивавши ландыши,
На те глаза дышав,
Из ночи в ночь валандавшись,
Гормя горит душа.

Одна из южных мазанок
Была других южней.
И ползала, как пасынок,
Трава в ногах у ней.

Сушился холст. Бросается
Еще сейчас к груди
Плетень в ночной красавице,
Хоть год и позади.

Он незабвенен тем еще,
Что пылью припухал,
Что ветер лускал семечки,
Сорил по лопухам.

Что незнакомой мальвою
Вел, как слепца, меня,
Чтоб я тебя вымаливал
У каждого плетня.

Сошел и стал окидывать
Тех новых луж масла,
Разбег тех рощ ракитовых,
Куда я письма слал.

Мой поезд только тронулся,
Еще вокзал, москва,
Плясали в кольцах, в конусах
По насыпи, по рвам,

А уж гудели кобзами
Колодцы, и пылясь,
Скрипели, бились об землю
Скирды и тополя.

Пусть жизнью связи портятся,
Пусть гордость ум вредит,
Но мы умрем со спертостью
Тех розысков в груди.

А в рифмах умирает рок,
И правдой входит в наш мирок
Миров разноголосица.

И рифма не вторенье строк,
А гардеробный номерок,
Талон на место у колонн
В загробный гул корней и лон.

И в рифмах дышит та любовь,
Что тут с трудом выносится,
Перед которой хмурят брось
И морщат переносицу.

И рифма не вторенье строк,
Но вход и пропуск за порог,
Чтоб сдать, как плащ за бляшкою
Болезни тягость тяжкую,
Боязнь огласки и греха
За громкой бляшкою стиха.

Красавица моя, вся суть,
Вся стать твоя, красавица,
Спирает грудь и тянет в путь,
И тянет петь и — нравится.

Тебе молился Поликлет.
Твои законы изданы.
Твои законы в далях лет,
Ты мне знакома издавна.

Одна, в пальто осеннем,
Без шляпы, без калош,
Ты борешься с волненьем
И мокрый снег жуешь.

Деревья и ограды
Уходят вдаль, во мглу.
Одна средь снегопада
Стоишь ты на углу.

Течет вода с косынки
По рукаву в обшлаг,
И каплями росинки
Сверкают в волосах.

И прядью белокурой
Озарены: лицо,
Косынка, и фигура,
И это пальтецо.

Снег на ресницах влажен,
В твоих глазах тоска,
И весь твой облик слажен
Из одного куска.

Как будто бы железом,
Обмокнутым в сурьму,
Тебя вели нарезом
По сердцу моему.

И в нем навек засело
Смиренье этих черт,
И оттого нет дела,
Что свет жестокосерд.

И оттого двоится
Вся эта ночь в снегу,
И провести границы
Меж нас я не могу.

Но кто мы и откуда,
Когда от всех тех лет
Остались пересуды,
А нас на свете нет?

«Стихи Пастернака» — Стихи поэта Пастернака.

«Стихи Пастернака» — это избранные стихотворения.

«Стихи»

«СТИХИ ПАСТЕРНАКА»

«Пастернак»

Стихи Пастернака

Пастернак

ЗИМНЯЯ НОЧЬ

Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.

Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка
Со стуком на пол.
И воск слезами с ночника
На платье капал.

И все терялось в снежной мгле
Седой и белой.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На свечку дуло из угла,
И жар соблазна
Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

СНЕГ ИДЕТ

Снег идет, снег идет.
К белым звездочкам в буране
Тянутся цветы герани
За оконный переплет.

Снег идет, и всё в смятеньи,
Всё пускается в полет, —
Черной лестницы ступени,
Перекрестка поворот.

Снег идет, снег идет,
Словно падают не хлопья,
А в заплатанном салопе
Сходит наземь небосвод.

Словно с видом чудака,
С верхней лестничной площадки,
Крадучись, играя в прятки,
Сходит небо с чердака.

Потому что жизнь не ждет.
Не оглянешься — и святки.
Только промежуток краткий,
Смотришь, там и новый год.

Снег идет, густой-густой.
В ногу с ним, стопами теми,
В том же темпе, с ленью той
Или с той же быстротой,
Может быть, проходит время?

Может быть, за годом год
Следуют, как снег идет,
Или как слова в поэме?

Снег идет, снег идет,
Снег идет, и всё в смятеньи:
Убеленный пешеход,
Удивленные растенья,
Перекрестка поворот.

Быть знаменитым некрасиво.

Быть знаменитым некрасиво.
Не это подымает ввысь.
Не надо заводить архива,
Над рукописями трястись.

Цель творчества — самоотдача,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.

Но надо жить без самозванства,
Так жить, чтобы в конце концов
Привлечь к себе любовь пространства,
Услышать будущего зов.

И надо оставлять пробелы
В судьбе, а не среди бумаг,
Места и главы жизни целой
Отчеркивая на полях.

И окунаться в неизвестность,
И прятать в ней свои шаги,
Как прячется в тумане местность,
Когда в ней не видать ни зги.

Другие по живому следу
Пройдут твой путь за пядью пядь,
Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать.

И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть живым, живым и только,
Живым и только до конца.

КАК У НИХ

Лицо лазури пышет над лицом
Недышащей любимицы реки.
Подымется, шелохнется ли сом, —
Оглушены. Не слышат. Далеки.

Очам в снопах, как кровлям, тяжело.
Как угли, блещут оба очага.
Лицо лазури пышет над челом
Недышащей подруги в бочагах,
Недышащей питомицы осок.

То ветер смех люцерны вдоль высот,
Как поцелуй воздушный, пронесет,
То, княженикой с топи угощен,
Ползет и губы пачкает хвощом
И треплет ручку веткой по щеке,
То киснет и хмелеет в тростнике.

У окуня ли екнут плавники, —
Бездонный день — огромен и пунцов.
Поднос Шелони — черен и свинцов.
Не свесть концов и не поднять руки.

Лицо лазури пышет над лицом
Недышащей любимицы реки.

ЛАНДЫШИ

С утра жара. Но отведи
Кусты, и грузный полдень разом
Всей массой хряснет позади,
Обламываясь под алмазом.

Он рухнет в ребрах и лучах,
В разгранке зайчиков дрожащих,
Как наземь с потного плеча
Опущенный стекольный ящик.

Укрывшись ночью навесной,
Здесь белизна сурьмится углем.
Непревзойденной новизной
Весна здесь сказочна, как Углич.

Жары нещадная резня
Сюда не сунется с опушки.
И вот ты входишь в березняк,
Вы всматриваетесь друг в дружку.

Но ты уже предупрежден.
Вас кто-то наблюдает снизу:
Сырой овраг сухим дождем
Росистых ландышей унизан.

Он отделился и привстал,
Кистями капелек повисши,
На палец, на два от листа,
На полтора — от корневища.

Шурша неслышно, как парча,
Льнут лайкою его початки,
Весь сумрак рощи сообща
Их разбирает на перчатки.

АННЕ АХМАТОВОЙ

Мне кажется, я подберу слова,
Похожие на вашу первозданность.
А ошибусь, — мне это трын-трава,
Я все равно с ошибкой не расстанусь.

Я слышу мокрых кровель говорок,
Торцовых плит заглохшие эклоги.
Какой-то город, явный с первых строк,
Растет и отдается в каждом слоге.

Кругом весна, но за город нельзя.
Еще строга заказчица скупая.
Глаза шитьем за лампою слезя,
Горит заря, спины не разгибая.

Вдыхая дали ладожскую гладь,
Спешит к воде, смиряя сил упадок.
С таких гулянок ничего не взять.
Каналы пахнут затхлостью укладок.

По ним ныряет, как пустой орех,
Горячий ветер и колышет веки
Ветвей, и звезд, и фонарей, и вех,
И с моста вдаль глядящей белошвейки.

Бывает глаз по-разному остер,
По-разному бывает образ точен.
Но самой страшной крепости раствор —
Ночная даль под взглядом белой ночи.

Таким я вижу облик ваш и взгляд.
Он мне внушен не тем столбом из соли,
Которым вы пять лет тому назад
Испуг оглядки к рифме прикололи,

Но, исходив от ваших первых книг,
Где крепли прозы пристальной крупицы,
Он и во всех, как искры проводник,
Событья былью заставляет биться.

Пастернак лучшие стихотворения

Загадка одного стихотворения

«Во всём мне хочется дойти до самой сути…»

«Я влюблён почти всегда и почти никогда — люблю», — написал в дневнике Давид Самойлов. «Нелюбовь», «притворство несуществующей любви», разбросанные по текстам многих его стихотворений, — вот что занимало моё воображение…

И вдруг это стихотворение, опубликованное в журнале «Знамя» (2003, № 10). «Года-любовь» — словосочетание, заключённое в кавычки — это ведь не цитата, это ведь наверняка название! Женщина, которая тоже пишет стихи, женщина, чьи инициалы поддаются расшифровке. Это ведь не рассеянная женственность, как определял присутствие женщин в лирике отца его сын Александр. «Я зарастаю памятью, как лесом зарастает пустошь…». И тоже инициалы… Да где же это столь любимое многими стихотворение? Нет, там — Е. Л.

Ищу в Интернете, ищу в списках поэтов. Елена Скульская? Поэтесса, была знакома с Самойловым в те годы, когда он жил в Пярну. Нет, другое поколение, иной стиль общения, судя по интервью, и… перевёрнутые инициалы — Е. С.

Этот фрагмент из стихотворения Пастернака мог бы стать моим девизом в гербе, будь он у меня. И я ищу дальше, ищу в воспоминаниях друзей, в комментариях к дневниковым записям Давида Самойлова. Что ж, на этот раз мои поиски увенчались успехом очень быстро. Разгадка инициалов или всё же версия.

Заметки Георгия Ефремова о Давиде Самойлове («Жёлтая пыль») можно прочитать здесь и в журнале «Дружба Народов», 2003, № 10–11.

Примечание. Георгий Ефремов родился в 1952 году (годом раньше старшего сына Давида Самойлова от первого брака, Александра). Поэт, переводчик, прозаик, драматург, публицист.

Начало 1986 года, а по включению в ситуацию Георгия Ефремова — конец марта, когда тот навестил Давида Самойлова в Пярну.

Это был очень сложный период в жизни поэта, отравленный ревностью, связанной с женой Галиной. В это время он пишет цикл стихотворений, названный по одному из них — «Беатриче». Сюда же относится и «Не для меня вдевают серьги в ушки…».

Обратимся к Заметкам:

«Самойловы очень просят, чтобы ты приехал». Я позвонил и понял: надо спешить…

… С утра Д. С. показал и попросил напечатать баллады. Я машинально стучал по клавишам. Вышли на воздух.

— Как тебе «Беатриче»?

Я сказал приблизительно то, что думал: это шифровка, ключ к которой сознательно искажён.

— Не исповедь, не проповедь? А ты считаешь, что об этом можно сказать прямее? Пробовал — не выходит. Вообще-то сейчас мне кажется, это стихи о том, как я её люблю. Я ведь многие годы думал: вот повезло — встретил бабу, с которой могу говорить! Дни и ночи! Знаешь — так и не надоело. Жизнь ушла на то, чтобы её привязать, приковать, чтобы была — моя. И тоже — не получилось. Дело не в том — изменила она, целовала кого-то, дошла до всего или нет. Ну не было этого, ладно. Но ведь она уже отвернулась, она отвлеклась! Я давно для неё не цель, не главное в её сердце. Кто-то, что-то стало важнее. Пусть не тот человек. Но — её страсть по нём. Её свобода и право любить — и не любить. А я остался один — в старости, в безобразии, в страхе. Страх! Я так никогда не боялся, и так одиноко мне никогда ещё не было…

— Я бывал мерзок с женщинами. Но я нормален. Я просто хотел — и порой добивался, чего хотел. И ничего мне другого не было нужно. А она… Она нарочно бунтует, она любовь превратила в мятеж. Она хочет чего-то добиться, а я не знаю — чего. Растоптать меня.

— А у меня: даже помысел не обо мне — уже отречение.

— Всё время думаю: мог ли я быть так долго с другой? Или с таким тяготеньем к другой? Кто она — та другая? Анна? Светлана. Нет. Ничего бы не вышло. Правда, и тут ничего не вышло…

Возле обоих женских имен стояли ссылки на примечания к тексту. И вот!

Светлана Георгиевна Евсеева (р. 1932) — поэт. Живёт в Минске. Ей посвящено стихотворение «Алёнушке» (1960).

Судя по всему, речь идёт именно об этом стихотворении. И прощание, о чем дальше, и образ «братца» («Что, не умев любить, поверил поцелуям братства…»). Что ж, пусть тогда стихотворение «братца» будет проиллюстрировано портретом сказочной «сестрицы». А вдруг я права в своём предположении об инициалах?

Всё сошлось — С. Е., которая пишет стихи! Загадка инициалов разрешилась. Осталось одно — найти «Года-Любовь». Ведь что говорит Давид Самойлов?

Увы, это оказалось невозможно. А вот почему — читайте дальше.

«Inter arma tacent musae»

Контекстный поиск по имени Светлана Евсеева и названию (?) стихотворения «Года-Любовь» дал мне очень мало. А информация заставила ещё раз задуматься о последствиях разрушения нашей общей страны, формально освящённого в Беловежской Пуще подписями Ельцина-Кравчука-Шушкевича, не только для культуры в целом, но и для судеб отдельных её творцов. Я уже писала раньше о состоянии русскоязычной поэзии в моём родном городе, на Украине, в очерке «Я живу с ними в одном городе». А теперь волею случая, любовью к стихам Давида Самойлова, мы с вами окажемся в постсоветском Минске — именно там живёт «Аленушка».

Уместно будет вспомнить ещё об одной замечательной молодой поэтессе, Илине Ланте (в миру — Елене Казанцевой). Я о ней тоже писала раньше. А ведь она и в самом деле Алёнушка! Просияв на поэтическом небосклоне, точнее, на всех сайтах любителей поэзии в Интернете, несколько лет, она исчезла из всемирной паутины, и пишет ли стихи, неизвестно.

Но вернёмся к нашей героине.

Светлана Георгиевна Евсеева родилась в Ташкенте, закончила Литературный институт им. Горького в Москве, переехала в Минск, пишет на русском языке, переводит с белорусского. Кто-то назвал её «не столько русским, сколько белорусским поэтом, пишущим на русском языке», и это вызвало очень знаковые для нашего времени последствия.

Некто Елена Спасюк (по иронии судьбы, с перевёрнутыми относительно нашей героини инициалами) на сайте «Белорусские новости» за 21 марта 2007 года опубликовала статью «Теперь и с русской литературы одеяло тянут на идеологию?»:

… Пока общественность обсуждала возможные изменения в школьной программе по белорусской литературе, стало известно, что некоторые белорусские авторы нашли себе место даже в программе русской (!) литературы…

События развиваются по сценарию, который уже становится привычным. Тихо, без информирования общественности, в программу включены те, кто, по мнению чиновников, достоин просвещать умы наших детей вкупе с Евгением Евтушенко и Робертом Рождественским, Василием Шукшиным и Владимиром Высоцким. Gazetaby.com называет в их числе Николая Чергинца, Анатолия Аврутина, Валентину Поликанину и Светлану Евсееву (это про неё В. Некляев сказал «переехавшая из Москвы в Минск, довольно скоро стала не столько русским, сколько белорусским поэтом, пишущим на русском языке»).

… Память услужливо подсказывает имена многих «прижизненных классиков», которые были напрочь забыты и исчезли из школьных программ, как только изменилась «политика партии». Хорошо ещё, если иной «классик», как булгаковский поэт Иван Бездомный, вовремя поймёт, что стихи его — чудовищны, и озаботится спасением собственной души…

И опять такие знакомые мне мотивы — до боли знакомые по собственной стране. И это, увы, не «чудотворные напевы» Беловежской пущи в исполнении до сих пор очень любимых «Песняров», а цитата из сайта Таварыства беларускай мовы iмя Францiшка Скарыны:

… Собственно, талантливого художественного слова на презентации [альманаха «Немига литературная» — Палома ] звучало мало. Имён достойных тоже не обнаружилось. Разве что поэтесса (опять-таки в прошлом) Светлана Евсеева читала свои экзерсисы о любви к Москве и, соответственно, нелюбви к не-Москве — в качестве «экспоната» советских литературных кругов…

Много говорилось о неприятии белорусскими деятелями искусства всего, что создаётся сегодня в Минске на русском языке. Однако очевидна обратная сторона явления: именно махровая неприязнь русскоязычных творцов к своим белорусским собратьям по цеху и желание кричать о якобы «опускании» теми всего русскоязычного, помноженные на государственную политику принижения белорусского языка, вынуждают писателей и издателей-белорусов (белорусов по духу) открещиваться от русскоязычного культурного пространства, попросту таким образом защищаясь от его имперской претенциозности… Міра Феербах, газета «День» 31.01.02 г.

Вот так и не иначе. «Так не доставайся же ты никому!»

В одном из интервью Тамара Жирмунская говорила о начале своей творческой жизни:

… Успех был весьма относительный. Рядом со мной работали и стяжали славу среброгорлые Римма Казакова, Новелла Матвеева, Инна Лиснянская, Светлана Евсеева, Белла Ахмадулина, Юнна Мориц, совсем юные Инна Кашежева и Татьяна Кузовлева…

Тамара Жирмунская — автор десяти книг стихов и прозы, член Союза писателей Москвы и Русского ПЕН-центра, лауреат премии СПМ «Венец» (в номинации поэзия). С 1999 года живёт в Мюнхене.

Быть причисленной к сонму самых талантливых женщин-поэтов, быть упомянутой в одном литературном кругу с самыми звучными именами начала оттепели (тем же Булатом Окуджавой), публиковаться в «толстых» советских журналах (например, в журнале «Знамя» за 1964 год печатались её «Декады. Пречистый город и другие стихи») и… оказаться выброшенной на обочину литературного процесса в стране Беловежских соглашений, в стране, позиционирующей себя в качестве наиболее близкого России соседа!

Эдуард Шнейдерман, пишущий о русском поэте Николае Рубцове, рассказывал:

… Восхищала его (Николая Рубцова) и впрямь колдовская — и ритмически, и звуково — строчка Светланы Евсеевой «тишина на наволочке» — лучшая строка её первого сборника…

На сайте «Библус» зарегистрировано три книги Евсеевой, изданные в Минске, соответственно, в 1988, 1982, 1983 гг., — «Ищу человека», «Женщина под яблоней», «Последнее прощание».

По свидетельству поэта, члена белорусского и российского писательских Союзов Анатолия Аврутина, главного редактора «Немиги литературной» — единственного «толстого» журнала в Беларуси, целиком посвящённого творчеству литераторов, пишущих на русском языке, «и сегодня в Минске в полнейшей бедности прозябает блистательная Светлана Евсеева». Так утверждал А. Аврутин в мае 2003 года.

Несколько лет назад в Минске вышла составленная Анатолием Аврутиным «Антология современной русской поэзии Белоруссии» (222 имени поэтов).

Выражая озабоченность положением русскоязычных писателей и поэтов, Аврутин опять упоминал Светлану Евсееву. По его словам, Антология вызвала сенсацию — но не в Белоруссии, а в Российской Федерации.

Вот такая печальная ситуация… В Интернете стихотворений Светланы Евсеевой нет, книги, изданные в Беларуси, мне недоступны, так что вопрос Давида Самойлова — «Года-Любовь». Я там себя узнал, в твоём наброске. Или же ошибся?» — остаётся пока без ответа.

В заключение хочу предложить читателям два её стихотворения из трёх, опубликованных в журнале «Новый мир», № 12, 1988 год. В Интернете есть только содержание номера, а вот сам «бумажный» журнал стоит на моей книжной полке, и я с удовольствием им воспользуюсь. О ком и о чём в этих строчках. А вдруг именно о том, о чём мой очерк!

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector