Анализ стихотворений Капитаны и Канцона вторая

На поэтическом небосклоне серебряного века Николай Гумилев выделяется значительностью свершившейся в его лирике эволюции. Шаг за шагом лирика поэта последовательно углублялась, а рост формального мастерства был лишь внешним выражением внутреннего роста его лирического героя. Между стихотворениями первых трех сборников Гумилева и его последней поэтической книгой «Огненный столп» ощущается не только явная преемственность, но и серьезный контраст, который иногда интерпретируется как разрыв и даже как неожиданная метаморфоза.

Чтобы убедиться в этом, сопоставим первое стихотворение цикла «Капитаны» (опубликовано в 1909 году в журнале «Аполлон»), и «Канцону вторую», вошедшую в последний сборник Н. Гумилева «Огненный столп».

Первое стихотворение стало своеобразной визитной карточкой поэта.Воображение поэта создало в нем романтический образ капитанов, яркую живописную проекцию представлений об идеале современного человека. Его влечет линия отступающего горизонта и призывное мерцание далекой звезды. Он стремится бежать прочь от домашнего уюта и будней цивилизации. Первозданный, свежий мир обещает ему приключения, радость открытий и хмельной вкус победы.

Герой Гумилева пришел в этот мир не мечтательным созерцателем, но волевым участником творящейся на его глазах жизни. Потому действительность состоит для него из сменяющих друг друга моментов преследования, борьбы, преодоления.

Автор так захвачен поэтизацией волевого импульса, что не замечает, как грамматическое множественное число («ведут капитаны») в пределах одного сложного предложения меняется на единственное число («кто. отмечает. вспоминает. или. рвет»). Общий «морской» фон стихотворения создается размашистыми условно-романтическими контрастами («полярные — южные», «базальтовые — жемчужные», «мальстремы — мель»). Крупным планом подаются «изысканные» предметные подробности («клочья пены с высоких ботфорт», «золото. с розоватых брабантских манжет»).

«Капитаны» построены как поэтическое описание живописного полотна. В центре живописной композиции -вознесенный над стихией и толпой статистов-матросов сильный человек. Морской фон прописан с помощью стандартных приемов художественной маринистики («скалы», «ураганы», «клочья пены», «гребни волн»).

Однако во внешнем облике капитана больше аксессуаров театральности, нарочитого дендизма, чем конкретных примет рискованной профессии. В нем — никакого намека на тяготы корабельного быта, даже метонимия «соль моря», попадая в один ряд с модной «тростью», эффектными «высокими ботфортами» и декоративными «кружевами», воспринимается как живописное украшение.

На фоне символистской образности ранние стихотворения Гумилева выглядят более конкретными и сочными. Они выстроены по законам риторической ясности и композиционного равновесия (ясность и равновесие — еще два важных стилевых принципа акмеизма). Однако большая степень предметности, которая заметна в «Капитанах», сама по себе не гарантировала приближения поэта к социально-исторической реальности и тем более — содержательного углубления лирики.

Постепенно менялся тип лиризма. На смену интимно-исповедальной приходило опосредованное выражение, избегавшее открытой рефлексии, когда поэт «переводил» свое настроение на язык видимых, отчетливых, подчас отвлеченных, образов.

Ранний Гумилев отчетливо стремился к формальному совершенству стиха. Он чуждался трудноуловимого, летучего, передаваемого с большой натяжкой. Поначалу подобное самоограничение сыграло свою положительную роль. Гумилев сумел найти свою тему и постепенно выработать свой собственный стиль, что помогло ему миноватьучасти стихотворцев-эпигонов символизма.

Самое удивительное, что позднее его творчество обнаруживает «тайное родство» с наследием символистской эпохи.

«Канцона вторая» из сборника «Огненный столп» выдержана уже совсем в иной, более трагичной, тональности в отличие от романтики странствий и героических порывов «Капитанов». Если ранний Гумилев чуждался личностных признаний, то в сборнике «Огненный столп» именно жизнь души и тревоги сознания составляют содержательное ядро стихотворений.

Слово «канцона» (итал. — «песня») в заголовке использовано не в стиховедческом, а в самом общем значении — обозначено лирическое, исповедальное качество стихотворения.

Главный мотив «Канцоны» — ощущение двоемирия, интуиция о жизни иной, исполненной смысла и красоты, в отличие от «посюстороннего» мира — мира «гниющего водоема» и пыльных дорог. Организующее начало «здешнего» теневого мира -грубая власть времени. Разворачивая метафору «плена времени», поэт использует вереницу олицетворений. Так, лето механически листает «страницы дней», маятник оказывается палачом «заговорщиц-секунд», придорожные кусты одержимы жаждой смерти. На всем лежит печать повторяемости, безжизненности, томительной безысходности.

Самый экспрессивный образ «теневой» жизни создается неожиданной «материализацией» категории времени во второй строфе. В качестве составных частей единого образа использованы семантически и стилистически разнородные элементы: физиологически конкретные «головы» принадлежат абстрактным «секундам», движение маятника проливает кровь. Метафора будто стремится забыть о своей переносности и обрасти неметафорической плотью. Такие сочетания логически несочетаемых предметов и признаков — характерная черта сюрреалистического стиля. В реальном мире невозможно истинное чудо и настоящая, искренняя, неподдельная красота. Это сполна подтверждается в третьей строфе — «не приведет единорога // Под уздцы к нам белый серафим».

Прежнему стилю Н. Гумилева была свойственна крайне декоративная, высоко эстетичная предметность. В стихах же последнего сборника фигурирует материальность, а фактурность разнородных деталей служит совсем не орнаментальным целям. Земное существование утратило для лирического героя самоценность, а былая праздничностьявляет налицо ограниченность, скудность земной жизни.

Монолог лирического героя в «Канцоне» обращен к родственной ему душе. Именно интимная связь двух душ становится источником метафизической интуиции героя. Предметная конкретность в финале стихотворения уступает место «символистскому» способу выражения. Это образы-символы «огненного дурмана» и «ветра из далеких стран», лишенные «вещности» сочетания «все сверканье, все движенье», интонация недоговоренности.

В «Канцоне второй» образная живописность уступила место выразительным задачам. Стихотворение воспринимается как непосредственная лирическая исповедь поэта, обнаженный до максимума «пейзаж души» скорбящей, раненой. Поздний этап поэзии Гумилева подтвердил один из ключевых тезисов, высказанных им в статье «Читатель»: «Поэзия и религия — две стороны одной и той же монеты. И та, и другая требуют от человека духовной работы. Но не во имя практической цели, как этика и эстетика, а во имя высшей, неизвестной им самим».

Стихотворение из цикла «Капитаны»

Творчество Николая Гумилева открыло новую страницу в русской литературы. Этот поэт стал основателем символистического направления в русской поэзии.

Творчество Николая Гумилева

Ранние произведения этого поэта были посвящены теме любви. В произведениях позднего творчества Гумилев поднимал философские темы. Читая стихотворения Николая Гумилева, мы словно совершаем путешествие в фантастический мир.

Через символику, на примере фантастических героев, автор отображал реалии своего времени. Стихотворения Гумилева – необычайно интересные для читателей. Творчество Николая Гумилева стало символом восходящего Серебряного века в русской литературе.

Цикл «Капитаны»

Стихотворения из цикла «Капитаны» были написаны Николаем Гумилевым в средний период его творчества. Цикл, который состоит из четырех стихотворений, посвящен морякам – первооткрывателям, которые, не смотря на угрозу смерти, мужественно боролись со стихией и находили новые неопознанные земли.

На создание таких стихотворений автора толкнули обстоятельства его жизни. С приходом советского правительства, Гумилев неоднократно обвинялся в контрреволюционной деятельности. Действительность казалась автору темной пучиной, поэтому он решил создать произведение, в котором отвел себе роль бесстрашного капитана.

Главные герои цикла «Капитаны» отважно борются с природными катаклизмами, как в жизни автор ведет героическую борьбу с советским правительством. Цикл «капитаны» не лишен доли грусти, ведь автор словно жалеет о тех временах, которые канули в Лету.

Ведь именно тогда люди умели ценить смелых, отважных и благородных людей, в отличие от того времени, в котором пришлось жить Гумилеву. В цикле, Гумилев упоминает о таких известных мореплавателях как Васко де Гамма, Христофор Колумб, Джеймс Кук.

Стихотворение «На полярных морях и на южных»

Стихотворение «На полярных морях и на южных» открывает цикл «Капитаны». Следует отметить, что это произведение было создано в ранний период творчества поэта, когда он еще не планировал создавать цикл. В этом произведении Николай Гумилев прославляет отвагу и мужество капитанов, которые открывал новые земли.

Главнее герои произведения – люди, которые впитали в себя черты офицеров военно-морского флота и испанских пиратов. Их образы напоминают нам героев из приключенческих романов периода Великих географических открытий. Главные герои – мужественные люди, которые отказавшись од земного спокойствия и материальных благ, ищут свое счастья в далеких неизведанных землях.

Читая произведения, мы видим, что, несмотря на волнующееся море, опасность, которая исходит от пиратов, капитаны смело продолжают свой путь, чтобы выполнить до конца свою миссию. Гумилев придает капитанам дерзости – ведь она помогает достигнуть цели человеку, которому выпала роль быть первооткрывателем. Многие факты в этом стихотворении преувеличены, что говорит о романтизме поэта.

Нужна помощь в учебе?

Предыдущая тема: Воздействие художественного произведения на эмоции и воображение читателя
Следующая тема:&nbsp&nbsp&nbspПриключенческая литература: герои чести, бессмертность книги

Все неприличные комментарии будут удаляться.

Капитаны (Гумилёв)

Капитаны
автор Николай Степанович Гумилёв (1886—1921)
См. сб. Жемчуга (1910), Жемчуга (1918) . • Цикл из 4 стихотворений

Капитаны

  1. I. «На полярных морях и на южных…» [48/47]
  2. II. «Вы все, паладины Зелёного Храма…» [49/48]
  3. III. «Только глянет сквозь утёсы…» [50/49]
  4. IV. «Но в мире есть иные области…» [51/50]

Цикл на одной странице

На полярных морях и на южных,
По изгибам зелёных зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Быстрокрылых ведут капитаны,
Открыватели новых земель,
Для кого не страшны ураганы,
Кто изведал мальстрёмы и мель,

Чья не пылью затерянных хартий, —
Солью моря пропитана грудь,
Кто иглой на разорванной карте
Отмечает свой дерзостный путь

И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,

Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвёт пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.

Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса,
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернёт паруса.

Разве трусам даны эти руки,
Этот острый, уверенный взгляд
Что умеет на вражьи фелуки
Неожиданно бросить фрегат,

Меткой пулей, острогой железной
Настигать исполинских китов
И приметить в ночи многозвездной
Охранительный свет маяков?

Вы все, паладины Зелёного Храма,
Над пасмурным морем следившие румб,
Гонзальво [1] и Кук [2] , Лаперуз [3] и де-Гама [4] ,
Мечтатель и царь, генуэзец Колумб!

Ганнон Карфагенянин [5] , князь Сенегамбий [6] ,
Синдбад-Мореход и могучий Улисс [7] ,
О ваших победах гремят в дифирамбе
Седые валы, набегая на мыс!

А вы, королевские псы, флибустьеры,
Хранившие золото в тёмном порту,
Скитальцы арабы, искатели веры
И первые люди на первом плоту!

И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет,
Кому опостылели страны отцов,
Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет,
Внимая заветам седых мудрецов!

Как странно, как сладко входить в ваши грёзы,
Заветные ваши шептать имена,
И вдруг догадаться, какие наркозы
Когда-то рождала для вас глубина!

И кажется — в мире, как прежде, есть страны,
Куда не ступала людская нога,
Где в солнечных рощах живут великаны
И светят в прозрачной воде жемчуга.

С деревьев стекают душистые смолы,
Узорные листья лепечут: «Скорей,
Здесь реют червонного золота пчёлы,
Здесь розы краснее, чем пурпур царей!»

И карлики с птицами спорят за гнёзда,
И нежен у девушек профиль лица…
Как будто не все пересчитаны звёзды,
Как будто наш мир не открыт до конца!

Только глянет сквозь утёсы
Королевский старый форт,
Как весёлые матросы
Поспешат в знакомый порт.

Там, хватив в таверне сидру,
Речь ведет болтливый дед,
Что сразить морскую гидру
Может чёрный арбалет.

Темнокожие мулатки
И гадают, и поют,
И несётся запах сладкий
От готовящихся блюд.

А в заплёванных тавернах
От заката до утра
Мечут ряд колод неверных
Завитые шулера.

Хорошо по докам порта
И слоняться, и лежать,
И с солдатами из форта
Ночью драки затевать.

Иль у знатных иностранок
Дерзко выклянчить два су,
Продавать им обезьянок
С медным обручем в носу.

А потом бледнеть от злости
Амулет зажать в полу,
Всё проигрывая в кости
На затоптанном полу.

Но смолкает зов дурмана,
Пьяных слов бессвязный лёт,
Только рупор капитана
Их к отплытью призовёт.

Но в мире есть иные области,
Луной мучительной томимы.
Для высшей силы, высшей доблести
Они навек недостижимы.

Там волны с блесками и всплесками
Непрекращаемого танца,
И там летит скачками резкими
Корабль Летучего Голландца.

Ни риф, ни мель ему не встретятся,
Но, знак печали и несчастий,
Огни святого Эльма светятся,
Усеяв борт его и снасти.

Сам капитан, скользя над бездною,
За шляпу держится рукою,
Окровавленной, но железною,
В штурвал вцепляется — другою.

Как смерть, бледны его товарищи,
У всех одна и та же дума.
Так смотрят трупы на пожарище,
Невыразимо и угрюмо.

И если в час прозрачный, утренний
Пловцы в морях его встречали,
Их вечно мучил голос внутренний
Слепым предвестием печали.

Ватаге буйной и воинственной
Так много сложено историй,
Но всех страшней и всех таинственней
Для смелых пенителей моря —

О том, что где-то есть окраина —
Туда, за тропик Козерога! —
Где капитана с ликом Каина
Легла ужасная дорога.

Примечания

По воспоминаниям Е. И. Дмитриевой-Васильевой («Черубины де Габриак») «Исповедь», датированным «осень 1926 г.», «поэма» была написана летом 1909 г. в Коктебеле (у М. А. Волошина), посвящена мемуаристке; «каждая строчка» обдумывалась совместно (Неизданное и несобранное. С. 171).Это противоречит воспоминаниям А. Н. Толстого, утверждавшего (в очерке «Николай Гумилёв»), что «Капитаны» писались Гумилёвым, запершимся в своей комнате (см.: Толстой А. Нисхождение и преображение. Берлин, 1922. С. 10). Поскольку Гумилёв и Е. И. Дмитриева приехали в Коктебель 30 мая 1909 г. и Гумилёв уехал в начале июля, цикл может датироваться июнем 1909 г. (Неизданное и несобранное. С. 288—289).

Капитаны

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Быстрокрылых ведут капитаны,
Открыватели новых земель,
Для кого не страшны ураганы,
Кто отведал мальстремы и мель,

Чья не пылью затерянных хартий, &#151
Солью моря пропитана грудь,
Кто иглой на разорванной карте
Отмечает свой дерзостный путь.

И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,

Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.

Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса, &#151
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернет паруса.

Разве трусам даны эти руки,
Этот острый, уверенный взгляд,
Что умеет на вражьи фелуки
Неожиданно бросить фрегат,

Меткой пулей, острогой железной
Настигать исполинских китов
И приметить в ночи многозвездной
Охранительный свет маяков?

Вы все, паладины Зеленого Храма,
Над пасмурным морем следившие румб,
Гонзальво и Кук, Лаперуз и де Гама,
Мечтатель и царь, генуэзец Колумб!

Ганнон Карфагенянин, князь Сенегамбий,
Синдбад-Мореход и могучий Улисс,
О ваших победах гремят в дифирамбе
Седые валы, набегая на мыс!

А вы, королевские псы, флибустьеры,
Хранившие золото в темном порту,
Скитальцы арабы, искатели веры
И первые люди на первом плоту!

И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет,
Кому опостылели страны отцов,
Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет,
Внимая заветам седых мудрецов!

Как странно, как сладко входить в ваши грезы,
Заветные ваши шептать имена,
И вдруг догадаться, какие наркозы
Когда-то рождала для вас глубина!

И кажется &#151 в мире, как прежде, есть страны,
Куда не ступала людская нога,
Где в солнечных рощах живут великаны
И светят в прозрачной воде жемчуга.

С деревьев стекают душистые смолы,
Узорные листья лепечут: «Скорей,
Здесь реют червонного золота пчелы,
Здесь розы краснее, чем пурпур царей!»

И карлики с птицами спорят за гнезда,
И нежен у девушек профиль лица.
Как будто не все пересчитаны звезды,
Как будто наш мир не открыт до конца!

Только глянет сквозь утесы
Королевский старый форт,
Как веселые матросы
Поспешат в знакомый порт.

Там, хватив в таверне сидру,
Речь ведет болтливый дед,
Что сразить морскую гидру
Может черный арбалет.

Темнокожие мулатки
И гадают, и поют,
И несется запах сладкий
От готовящихся блюд.

А в заплеванных тавернах
От заката до утра
Мечут ряд колод неверных
Завитые шулера.

Хорошо по докам порта
И слоняться, и лежать,
И с солдатами из форта
Ночью драки затевать.

Иль у знатных иностранок
Дерзко выклянчить два су,
Продавать им обезьянок
С медным обручем в носу.

А потом бледнеть от злости,
Амулет зажать в полу,
Всё проигрывая в кости
На затоптанном полу.

Но смолкает зов дурмана,
Пьяных слов бессвязный лет,
Только рупор капитана
Их к отплытью призовет.

Но в мире есть иные области,
Луной мучительной томимы.
Для высшей силы, высшей доблести
Они навек недостижимы.

Там волны с блесками и всплесками
Непрекращаемого танца,
И там летит скачками резкими
Корабль Летучего Голландца.

Ни риф, ни мель ему не встретятся,
Но, знак печали и несчастий,
Огни святого Эльма светятся,
Усеяв борт его и снасти.

Сам капитан, скользя над бездною,
За шляпу держится рукою,
Окровавленной, но железною.
В штурвал вцепляется &#151 другою.

Как смерть, бледны его товарищи,
У всех одна и та же дума.
Так смотрят трупы на пожарище,
Невыразимо и угрюмо.

И если в час прозрачный, утренний
Пловцы в морях его встречали,
Их вечно мучил голос внутренний
Слепым предвестием печали.

Ватаге буйной и воинственной
Так много сложено историй,
Но всех страшней и всех таинственней
Для смелых пенителей моря &#151

О том, что где-то есть окраина &#151
Туда, за тропик Козерога!&#151
Где капитана с ликом Каина
Легла ужасная дорога.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: