Реферат на тему: Противостояние Александру Блоку в творчестве Николая Гумилева

Реферат на тему: Противостояние Александру Блоку в творчестве Николая Гумилева

Раздел: Литература, Лингвистика ВСЕ РАЗДЕЛЫ

Мне ясно было, — Здесь не откажут пришлецу, Так может мертвый лечь в могилу, Так может сын войти к отцу.» Приходит тогда, когда Блок от церковных дверей, по сути, уходит, утверждая в «Крушении гуманизма», что «музыка», явственно им различимая, «противопо-ложна привычным для нас мелодиям об истине, добре и красоте». То есть как раз тем мелодиям, которым с волнением Гумилев внимает в «евангелической церкви»: «А снизу шум взносился многий, То пела за скамьей скамья, И был пред ними некто строгий, Читавший книгу Бытия. И в тот же самый миг безмерность Мне в грудь плеснула, как волна, И понял я, что достоверность Теперь навек обретена». Но, собственно, этим «мелодиям» Гумилев внимал и раньше. Ими определялось неустанное движение его поэтического характера, та «смена душ», о которой говорится в стихотворении «Память». Ими же исподволь внушено и представление о человеческой и поэтической миссии: «Я — угрюмый и упрямый зодчий Храма, восстающего во мгле, Я возревновал о Славе Отчей, Как на небесах, и на земле@». И это образ, образ «храма, восстающего во мгле», видится прямой альтернативой той разрушительной стихии, которую восславил Блок. Внимательное чтение гумилевских сборников убеждает, что поэт имел сложившуюся концепцию русской и европейской жизни, в отсутствии которой упрекал его А. Блок в своей антиакмеистской и антигумилевской статье «Без божества, без вдохновенья» (1921). Концепция Гумилева, однако, расходилась с общесимволистской. Чтобы это понять, достаточно сопоставить «Итальянские стихи» Блока с «итальянскими» стихотворениями Гумилева, вошедшими в состав его сборника «Колчан» (1916). Даже удивительно, как одна и та же реальность — Италия начала века (Блок посетил ее в 1909, а Гумилев — в 1912 году) — по- разному отозвалась в стихах двух поэтов. Так, если Блоку в лице современной Италии видится страшный, отвратительный распад: О, Bella, смейся над собою, Уж не прекрасна больше ты ! Гнилой морщиной гробовою Искажены твои черты ! то Гумилеву, напротив, Италия ударяет в глаза своей яркостью, блеском — словом, избытком жизненных сил: Как эмаль, сверкает море, И багряные закаты На готическом соборе Словно гарпии, крылаты, ослепляет красотою закатов, конечно не метафорических, а реальных, но все равно полемичных по отношению к еще не сформулированной, но уже носящейся в воздухе метафоре «заката Европы». И если Блок, бродя по улицам Флоренции, все время наталкивается на зловещие признаки вырождения культуры в «цивилизацию»: Хрипят твои автомобили, Твои уродливы дома, Всеевропейской желтой пыли Ты предала себя сама ! то Гумилев как раз весело сетует на «нецивилизованность»: Но какой античной грязью Полон город, и не вдруг К золотому безобразью Нас приучит буйный юг. Но главная разница — в интонации. У Блока здесь — раздраженная, у Гумилева и здесь, и в остальных стихотворениях итальянского цикла — неизменно веселая. Типичного для символистов контраста между былым расцветом Европы, запечатленным в твореньях старых мастеров, и ее нынешним суетным днем поэзия Гумилева не знает. Зато она знает другой контраст, не менее глубокий и не менее болезненный, — контраст между Европой и Россией. «Русские» стихотворения, которыми переслоены в «Колчане» «итальянские», выделяются на их фоне своей неизбывной грустью.

Как в этом мире дышится легко!Скажите мне, кто жизнью не доволен,Скажите, кто вздыхает глубоко, Я каждого счастливым сделать волен. Пусть он придет, я расскажу емуПро девушку с зелеными глазами,Про голубую утреннюю тьму,Пронзенную лучами и стихами. Пусть он придет! Я должен рассказать, Я должен рассказать опять и снова,Как сладко жить, как сладко побеждатьМоря и девушек, врагов и слово. А если все-таки он не поймет,Мою прекрасную не примет веру И будет жаловаться в свой чередНа мировую скорбь, на боль — к барьеру! Н. Гумилев Николай Степанович Гумилев родился в 1886 году в Кронштадте в семье корабельного врача. В 1906 году он окончил Николаевскую Царскосельскую гимназию. Первое стихотворение Гумилева «Я в лес бежал из городов.» было опубликовано в 1902 году в «Тифлисском листке», а первая книга стихов «Путь конквистадоров» — в 1905 году. С тех пор поэтические сборники следовали один за другим: 1908 год — «Романтические цветы», 1910 год — «Жемчуга», 1912 год — «Чужое небо», 1916 год — «Колчан», 1918 год — «Костер», «Фарфоровый павильон» и поэма «Мик», 1921 год — «Шатер», «Огненный столп». «Темно-зеленая, чуть тронутая позолотой книжка, скорей даже тетрадка Н. Гумилева прочитывается быстро. Вы выпиваете её, как глоток зеленого шартреза», — писал Ин. Анненский в своей рецензии на «Романтические цветы». Однако каждая публикация Гумилева резко критиковалась современниками. Так, Вяч. Вс. Иванов рекомендовал читателям не обставлять знакомство с ним «академически, в хронологическом порядке первых сборников, которые могут только от него оттолкнуть.». Он предлагает сразу открыть «Огненный столп», начиная разговор непосредственно с «Заблудившегося трамвая» — самого знаменитого стихотворения книги, и в дальнейшем останавливаясь исключительно на позднем Гумилеве, его связях как с русской, так и с мировой культурой. Интересно, что стихотворение «Заблудившийся трамвай» содержит не только пророчество о собственной смерти («Голову срезал палач и мне»), но, возможно, и предвидение обстоятельств своего «дела». Тема Машеньки, Гринева и Императрицы («Как ты стонала в своей светлице, я же с напудренною косой шел представляться Императрице и не увиделся вновь с тобой») вводит в стихотворение мотив л о ж н о г о обвинения в участии в замыслах бунтовщиков. Обвинения, которое уже никто не в силах отвести. Вяч. Иванов, с легкостью перемещаясь вслед за своим героем во времени и пространстве, естественно, касается и отношений Гумилева с русским символизмом, с Блоком в частности. Однако тщательно фиксируя и подробно разбирая совпадения между этими двумя поэтами, Иванов почему-то оставляет в стороне полемику между ними, в последние годы особенно напряженную. И интересную читателям прежде всего потому, что именно в этой полемике Гумилев обретает отчетливый гражданский темперамент, в чем ему принято — с легкой руки того же Блока — решительно отказывать. Считая Блока величайшим современным поэтом, без сомненья учась у него, Гумилев в то же время был резко не согласен с целым комплексом важнейших блоковских идей, получивших завершение после революции. И это несогласие выплескивалось не только в прямые, спонтанно вспыхивающие споры, о которых в один голос вспоминают современники, но и в стихи, потом составившие «Огненный столп».

ПУШКИНА Стихотворения золотой зрелости В отечественном самосознании живут — то противореча друг другу, то сливаясь воедино — два представления о пушкинском творчестве. Его поэзия воспринимается и как предельно близкое всем и каждому, заведомо «общедоступное» наследие, и как явление, исполненное великой тайны, требующее глубочайшего — и никогда не достигающего последней глубины — духовного проникновения. Когда-то Виссарион Белинский провозгласил: «Ни один из русских поэтов не может быть столько, как Пушкин, воспитателем юношества, образователем юного чувства». А ведь для того чтобы «образовывать» юное чувство, поэзия должна быть внятна еще не развившемуся и отнюдь не изощренному восприятию отрока. И пушкинская поэзия действительно в той или иной мере и степени открыта для неопытных душ. Но в то же время о поэзии Пушкина размышляли как о предельно трудно постигаемом феномене Иван Киреевский и Николай Гоголь, Федор Достоевский и Аполлон Григорьев, Владимир Соловьев и Василий Розанов, Вячеслав Иванов и Семен Франк, Александр Блок и Сергей Булгаков, Владислав Ходасевич и Георгий Федотов, Анна Ахматова и Сергей Бонди

Сочинение: Противостояние Александру Блоку в творчестве Николая Гумилева

Противостояние Александру Блоку в творчестве Николая Гумилева

Как в этом мире дышится легко!

Скажите мне, кто жизнью не доволен,

Скажите, кто вздыхает глубоко,

Я каждого счастливым сделать волен.

Пусть он придет, я расскажу ему

Про девушку с зелеными глазами,

Про голубую утреннюю тьму,

Пронзенную лучами и стихами.

Пусть он придет! Я должен рассказать,

Я должен рассказать опять и снова,

Как сладко жить, как сладко побеждать

Моря и девушек, врагов и слово.

А если все-таки он не поймет,

Мою прекрасную не примет веру

И будет жаловаться в свой черед

На мировую скорбь, на боль — к барьеру!

Николай Степанович Гумилев родился в 1886 году в Кронштадте в семье корабельного врача. В 1906 году он окончил Николаевскую Царскосельскую гимназию.

Первое стихотворение Гумилева “Я в лес бежал из городов. ” было опубликовано в 1902 году в “Тифлисском листке”, а первая книга стихов “Путь конквистадоров” — в 1905 году. С тех пор поэтические сборники следовали один за другим: 1908 год — “Романтические цветы”, 1910 год — “Жемчуга”, 1912 год — “Чужое небо”, 1916 год — “Колчан”, 1918 год — “Костер”, “Фарфоровый павильон” и поэма “Мик”, 1921 год — “Шатер”, “Огненный столп”.

“Темно-зеленая, чуть тронутая позолотой книжка, скорей даже тетрадка Н. Гумилева прочитывается быстро. Вы выпиваете её, как глоток зеленого шартреза”, — писал Ин. Анненский в своей рецензии на “Романтические цветы”.

Однако каждая публикация Гумилева резко критиковалась современниками. Так, Вяч. Вс. Иванов рекомендовал читателям не обставлять знакомство с ним “академически, в хронологическом порядке первых сборников, которые могут только от него оттолкнуть. ”. Он предлагает сразу открыть “Огненный столп”, начиная разговор непосредственно с “Заблудившегося трамвая” — самого знаменитого стихотворения книги, и в дальнейшем останавливаясь исключительно на позднем Гумилеве, его связях как с русской, так и с мировой культурой.

Интересно, что стихотворение “Заблудившийся трамвай” содержит не только пророчество о собственной смерти (“Голову срезал палач и мне”), но, возможно, и предвидение обстоятельств своего “дела”. Тема Машеньки, Гринева и Императрицы (“Как ты стонала в своей светлице, я же с напудренною косой шел представляться Императрице и не увиделся вновь с тобой”) вводит в стихотворение мотив л о ж н о г о обвинения в участии в замыслах бунтовщиков. Обвинения, которое уже никто не в силах отвести.

Вяч. Иванов, с легкостью перемещаясь вслед за своим героем во времени и пространстве, естественно, касается и отношений Гумилева с русским символизмом, с Блоком в частности. Однако тщательно фиксируя и подробно разбирая совпадения между этими двумя поэтами, Иванов почему-то оставляет в стороне полемику между ними, в последние годы особенно напряженную. И интересную читателям прежде всего потому, что именно в этой полемике Гумилев обретает отчетливый гражданский темперамент, в чем ему принято — с легкой руки того же Блока — решительно отказывать.

Считая Блока величайшим современным поэтом, без сомненья учась у него, Гумилев в то же время был резко не согласен с целым комплексом важнейших блоковских идей, получивших завершение после революции. И это несогласие выплескивалось не только в прямые, спонтанно вспыхивающие споры, о которых в один голос вспоминают современники, но и в стихи, потом составившие “Огненный столп”. Например, гумилевское “Шестое чувство” непосредственно сталкивается с блоковской статьей “Крушение гуманизма”: и у Блока, и у Гумилева речь идет о возникновении “новой человеческой породы”, и у того, и у другого — о рождении “человека — артиста”. Однако сама операция мыслится абсолютно по-разному. Если у Блока это кровавый, революционный акт, то у Гумилева — длительный эволюционный процесс: “Так век за веком — скоро ли, Господь. ”. И если у Блока все творится острым “ножичком” двенадцати, то у Гумилева — соответственно — деликатным “скальпелем природы и искусства”.

Этот политический, в сущности, спор возникает не сам по себе, а вырастает из спора эстетического, давнего спора акмеизма и символизма.

Гумилев был приверженцем идей акмеизма (от греч. a k m e — высшая степень чего-либо, цветущая сила) — течения в русской поэзии 1910-х гг. Акмеизм провозгласил освобождение поэзии от символистских порывов к “идеальному”, от многозначности и текучести образов, усложненной метафоричности, возврат к материальному миру, предмету, стихии “естества”, точному значению слова. Этому течению присущи модернистские мотивы, склонность к эстетизму, камерности, поэтизации чувств первозданного человека. Приверженцами акмеизма были также С. Городецкий, М. Кузмин, ранние А. Ахматова, О. Мандельштам.

Символизм, сторонником которого был А. Блок, представляет собой направление в европейском и русском искусстве 1870-1910-х гг., сосредоточенное преимущественно на художественном выражении посредством символа (как многозначно-иносказательного и логически непроницаемого образа) и идей, находящихся за пределами чувственного восприятия. Главные представители символизма в литературе — А. Белый, Вяч. Иванов, Ф. Сологуб.

Если у Блока недостаток духовности связан с тлетворным влиянием “старого” мира, “обескрылевшего и отзвучавшего”, а потому и подлежащего уничтожению, то у Гумилева все объясняется (и извиняется) как раз “молодостью” мира, не реализовавшего еще своего потенциала и требующего в силу этого терпенья и труда.

В “Чужом небе”, самой своей акмеистской книжке, воодушевленно утверждая собственный поэтический характер, тщательно выстраивая систему координат, четко определяясь в симпатиях и антипатиях, Гумилев находит силы на мгновение остановиться. Остановиться в разгаре этих хлопот, чтобы задуматься о правомерности только что рожденного лирического героя — “сильного, злого, веселого”. Правомерности с точки зрения традиции, не литературной, конечно, а христианской. Стихотворение “Отрывок” (“Христос сказал: убогие блаженны, завиден рок слепцов, калек и нищих. ”) отражает эти раздумья. Резко выделяясь медлительной, тяжелой интонацией на фоне брызжущих весельем стихов “Чужого неба”, стихотворение как бы дает толчок той незаметной поначалу, но неуклонной переориентации, что происходит в поэзии Гумилева.

Цветение не только плоти, но в первую очередь духа (“Расцветает дух, как роза мая, как огонь, он разрывает тьму, тело, ничего не понимая, слепо повинуется ему”) будет все более занимать поэта, становясь темой многих поздних стихов, в одном из которых Гумилев непосредственно приходит к церковным дверям:

“Я дверь толкнул. Мне ясно было, —

Здесь не откажут пришлецу,

Так может мертвый лечь в могилу,

Так может сын войти к отцу. ”

Приходит тогда, когда Блок от церковных дверей, по сути, уходит, утверждая в “Крушении гуманизма”, что “музыка”, явственно им различимая, “противопо-ложна привычным для нас мелодиям об истине, добре и красоте”. То есть как раз тем мелодиям, которым с волнением Гумилев внимает в “евангелической церкви”:

А снизу шум взносился многий,

То пела за скамьей скамья,

И был пред ними некто строгий,

Читавший книгу Бытия.

И в тот же самый миг безмерность

Мне в грудь плеснула, как волна,

И понял я, что достоверность

Теперь навек обретена”.

Но, собственно, этим “мелодиям” Гумилев внимал и раньше. Ими определялось неустанное движение его поэтического характера, та “смена душ”, о которой говорится в стихотворении “Память”. Ими же исподволь внушено и представление о человеческой и поэтической миссии:

“Я — угрюмый и упрямый зодчий

Храма, восстающего во мгле,

Я возревновал о Славе Отчей,

Как на небесах, и на земле”.

И это образ, образ “храма, восстающего во мгле”, видится прямой альтернативой той разрушительной стихии, которую восславил Блок.

Внимательное чтение гумилевских сборников убеждает, что поэт имел сложившуюся концепцию русской и европейской жизни, в отсутствии которой упрекал его А. Блок в своей антиакмеистской и антигумилевской статье “Без божества, без вдохновенья” (1921). Концепция Гумилева, однако, расходилась с общесимволистской. Чтобы это понять, достаточно сопоставить “Итальянские стихи” Блока с “итальянскими” стихотворениями Гумилева, вошедшими в состав его сборника “Колчан” (1916). Даже удивительно, как одна и та же реальность — Италия начала века (Блок посетил ее в 1909, а Гумилев — в 1912 году) — по-разному отозвалась в стихах двух поэтов. Так, если Блоку в лице современной Италии видится страшный, отвратительный распад:

O, Bella, смейся над собою,

Уж не прекрасна больше ты!

Гнилой морщиной гробовою

Искажены твои черты!

то Гумилеву, напротив, Италия ударяет в глаза своей яркостью, блеском — словом, избытком жизненных сил:

Как эмаль, сверкает море,

И багряные закаты

На готическом соборе

Словно гарпии, крылаты,

ослепляет красотою закатов, конечно не метафорических, а реальных, но все равно полемичных по отношению к еще не сформулированной, но уже носящейся в воздухе метафоре “заката Европы”.

И если Блок, бродя по улицам Флоренции, все время наталкивается на зловещие признаки вырождения культуры в “цивилизацию”:

Хрипят твои автомобили,

Твои уродливы дома,

Всеевропейской желтой пыли

Ты предала себя сама !

то Гумилев как раз весело сетует на “нецивилизованность”:

Но какой античной грязью

Полон город, и не вдруг

К золотому безобразью

Нас приучит буйный юг.

Но главная разница — в интонации. У Блока здесь — раздраженная, у Гумилева и здесь, и в остальных стихотворениях итальянского цикла — неизменно веселая.

Типичного для символистов контраста между былым расцветом Европы, запечатленным в твореньях старых мастеров, и ее нынешним суетным днем поэзия Гумилева не знает. Зато она знает другой контраст, не менее глубокий и не менее болезненный, — контраст между Европой и Россией. “Русские” стихотворения, которыми переслоены в “Колчане” “итальянские”, выделяются на их фоне своей неизбывной грустью.

Того, чего больше всего боялись, чего не хотели и все-таки обнаруживали в России символисты — ее стремительное “обуржуазивание”, особенно явственное в больших городах, как раз этого-то и не видит Гумилев. В его поэзии вообще нет русских городов, даже их названий. Города как бы остались для него в Европе — и их он охотно перечисляет в самих заглавиях стихов: “Рим”, “Венеция”, “Неаполь”, “Генуя”, “Болонья”. Можно встретить в его стихах упоминание о Берлине, Париже, Константинополе, даже об Аддис-Абебе, а вот о Москве или Петербурге — нельзя. В гумилевской России — одни только “тихие углы”, где идет, а вернее, стоит неподвижная, тусклая жизнь.

Гумилева не страшит перспектива перерождения “культуры” в “цивилизацию”, поэт вообще не понимает, почему эти понятия надо противопоставлять. За всеми этими абстракциями он видит просто жизнь — “жестокую, милую жизнь”, как говорится в стихотворении “Мои читатели”, видит “родную, странную землю” — и именно они имеют для него абсолютную ценность.

Если чего и боится этот храбрый человек, то только того, что отвлеченная идея, пусть самая высокая и заманчивая, возьмет и восторжествует над жизнью, пусть жестокой, несовершенной. От чего он и предостерегает в поэме “Звездный ужас”. И вовсе не случайно, что “звезды” называются там чужими, — ведь это символистские “кормчие звезды”. А вот “ужас” — свой, акмеистский, гумилевский ужас, как и плач по “прежнему” времени. И это сам Гумилев вместе с одним из героев поэмы восклицает: “Горе! горе! Страх, петля и яма для того, кто на земле родился”.

“Звездным ужасом” завершается “Огненный столп”, последний сборник, который Гумилев составлял самолично, хотя вышел он уже после смерти поэта. На этой обобщающей ноте как бы заканчивается его спор с Блоком, спор, в котором Гумилев встает во весь свой рост, перестав, наконец, быть вечно младшим.

Анна Ахматова, жена Гумилева, писала в 1963 году: “Я знаю главные темы Гумилева. И главное — его тайнопись. В последнем издании Струве отдал его на растерзание двум людям, из которых один его не понимал (Брюсов), а другой (Вяч. Иванов) — ненавидел. Невнимание критиков(и читателей) безгранично. Что они вычитывают из молодого Гумилева, кроме озера Чад, жирафа, капитанов и прочей маскарадной рухляди? Ни одна его тема не прослежена, не угадана, не названа. Чем он жил, к чему шел? Как случилось, что из всего вышеназванного образовался большой замечательный поэт, творец “Памяти”, “Шестого чувства”, “Трамвая” и тому подобных стихотворений. Фразы вроде “Я люблю только “Огненный столп””, отнесение стихотворения “Рабочий” к годам Революции и т.д. ввергают меня в полное уныние, а их слышишь каждый день. Дело в том, что и поэзия, и любовь были для Гумилева всегда трагедией. Оттого и “Волшебная скрипка” перерастает в “Гондолу”. Оттого и бесчисленное количество любовных стихов кончается гибелью (почти все “Ром цветы”), а война была для него эпосом, Гомером. И когда он шел в тюрьму, то взял с собой “Илиаду””.

Гумилев был бездоказательно причислен к участникам контрреволюционного заговора и расстрелян в 1921 году в возрасте 35-ти лет.

В 1965 году А. Ахматова сказала: “По моему глубокому убеждению, Гумилев поэт еще не прочитанный и по какому-то странному недоразумению оставшийся автором “Капитанов” (1909 г.), которых он сам, к слову сказать, — ненавидел”.

Критика поэтов Серебряного века: Белый, Гумилев, Блок

Период Серебряного века в России оказался плодотворным и в рамках критики. Особенно здесь преуспели поэты.

Критика поэта А. Белого

Борис Николаевич Бугаев (известный под псевдонимом Андрей Белый) (1880–1934) выступал в качестве пропагандиста и теоретика русского символизма, начиная с самых первых своих работ. В них поэт настаивал на том, что искусство есть самый короткий путь формирования религиозного мышления, которое реализуется в символических образах.

Эти мысли были оформлены в труде

«Формы искусства» (1902), статье «О теургии» (1903),

а также в множестве заметок и рецензий, размещённых в газетах и журналах первого десятилетия XX века.

В «Апокалипсисе в русской поэзии» (1905) Белым утверждалось, что цель поэзии – это поиск «лика музы» и выражение в нём вселенской истины в её мировом единстве. Цель же религии – воплощение этого единства. Религия преобразует образ музы, призванный стать венцом становления национальной поэзии, в обособленный «лик Человечества».

Основные символистские постулаты были сформулированы поэтом-критиком в работах «Луг зелёный» (1910), «Символизм» (1910), «Арабески» (1911), в которых содержатся критические суждения автора о Мережковском, Гоголе, Брюсове, Гиппиус, Чехове, Бальмонте, Сологубе и других.

Н. Гумилёв и критика русской поэзии

Критическая деятельность Николая Степановича Гумилёва (1886–1921) в период 1909–1916 была связана с работой в издании «Аполлон». Для специальной рубрики «Письма о русской поэзии» поэтом был подготовлен цикл работ, в которых ему удалось воссоздать подробную картину поэтической жизни начала века, поскольку в его рецензиях находилось место не только признанным поэтам, но и литераторам второго и третьего «эшелона».

Гумилёвские «Письма», при всей их неоднородности, объединяет одна общая авторская черта: критик усматривал своё главное задание в поддержании любых «жизнеспособных ростков» русской поэзии.

Он смело представляет в своих работах различные направления и совершенно несхожие авторские индивидуальности. Высоких оценок были удостоены даже идеологически чуждые поэту-критику Н. Клюев и В. Хлебников. Будучи беспощадным в своих критических «вердиктах», он однако всегда старался сохранять беспристрастность.

Гумилёв у истоков акмеизма

Параллельно созданию «Писем» поэт занимается разработкой теоретических вопросов русской поэзии. Её результатом стала работа «Наследие символизма и акмеизм» (1913), превратившаяся в манифест нового поэтического течения. Данное направление, названное русским акмеизмом, Гумилёв и его соратники противопоставляли символизму. Акмеисты исповедовали возврат к точному словесному значению и миру материального.
Критик также занимался подготовкой работ для «Гиперборея» – журнала, принадлежащего Цеху поэтов и издаваемого М. Лозинским. Помимо отечественной словесности, его критика обращалась к французской и бельгийской поэзии и содержала анализ произведений Готье, Бодлера, Верхарна.

В работе «Поэзия в «Весах»» Гумилёв писал о причине упадка символизма, усматривая её в расколе данного движения на «революционеров» (вожди движения) и «хранителей традиции» («поэтическая молодёжь»), повлекшем за собой «недовольство» символизмом и споры о его будущем.

В период с 1908 по 1912 год на страницах периодических изданий «Речь», «Аполлон» и приложении к журналу «Нива» автор выступал с оценками работ А. Ремизова, И. Анненского, М. Кузьмина, С.Ауслендера и М. Ливен-Орловой. Кроме того, критик уделял внимание разбору произведений современного изобразительного искусства.

Критика А. Блока — «роль художника»

Критические исследования Александра Александровича Блока (1880–1921), как и его поэзия, были направлены на рассмотрение «страшного мира» и места художника в нём.

Избавление от противоречия между «хрупкой и незащищённой» поэтической личностью и равнодушной «толпой» поэт усматривал в определяющимся внутренним ритмом «чувстве пути», которое должен был осознавать каждый поэт. По его мнению, поэт рождается и живёт в музыке, восприятие которой является залогом рождения поэтического слова.

Критический почерк Блока

Поэт рассматривал литературу в тесной связи с другими искусствами и поэтому также уделял внимание театру и живописи. Кроме того, его критические работы были насыщены образами, свойственными символистской эстетике: голос вьюги, снежное кружево и т.д.
Через подобную призму Блок воспринимает работы своих современников – Бальмонта, Андреева, Волошина – и напрочь отвергает строгий разбор текста. Полагаясь исключительно на впечатления, критик пытался передавать их ассоциативно – цветовыми, вкусовыми или звуковыми характеристиками. Он также нередко прибегает к сопоставлению современных произведений с классическими работами Лермонтова, Пушкина, Гоголя или Толстого.

Блок достаточно строго отзывался о поэтических опытах, которые приводили к всеобщей эйфории, и усматривал определённую опасность в развитии броских модернистских направлений. Он полагал, что искусство, пробуждающее «стадное чувство» и cоздаваемое антигражданственными поэтами, ведёт к полному забвению гражданского долга.

Блок и революция

События 1917 года были приняты «трагическим тенором эпохи» с сомнениями и колебаниями. В работах «Искусство и революция», «Интеллигенция и революция» и поэме «Двенадцать» многие усмотрели радостное приветствие этих событий поэтом и критиком, однако автор писал и о «разбушевавшейся стихии», и о гоголевской «птице-тройке», вселяющей в души как восторг, так и ужас. Вместе с тем, поэту удалось вписать революцию в собственную поэтическую систему и «услышать» её «музыку» и её «диссонансы».
Вся без исключения критика, созданная поэтом Блоком, отличалась ритмической музыкальностью и обозначениями мира гармонических звуков.

Александр блок символизм николай гумилев

РЫЦАРСКАЯ КРАСОТА ИСКАНИЙ

Жизнь почти каждого выдающегося поэта рано или поздно превращается в миф. Жизнь Николая Степановича Гумилёва – это миф вдвойне.

Он блистал ярчайшей звездой в культурном космосе русского Серебряного века. Непревзойдённый поэт, покоряющий умы и сердца современников то изящно-изысканными, то алмазно-твёрдыми строками. Тонкий и порою беспощадный критик, оставивший в своих «Письмах о русской поэзии» россыпь философски глубоких, полемически неотразимых и образно эффектных суждений о поэзии и литературной критике, которые сегодня также свежи, как и в начале ХХ века. Родоначальник акмеизма, ныне обретающего своих продолжателей. Воин, путешественник и разведчик. Первый муж Анны Ахматовой. И – жертва кровавого Молоха Октябрьского переворота: 25 августа 1921 года Николай Гумилёв был расстрелян по постановлению Петроградской ГубЧК за участие «в заговоре против Советской власти». На стене камеры поэт оставил слова: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь. Н. Гумилёв».

Не спасёшься от доли кровавой,

Что земным предназначила твердь.

Но молчи: несравненное право –

Самому выбирать свою смерть.

Тайный осведомитель ЧК, поэт С. Бобров позднее рассказал Г. Иванову о смерти Николая Гумилёва: «Знаете, шикарно умер. Я слышал из первых уст. Улыбался, докурил папиросу… Даже на ребят из особого отдела произвёл впечатление… Мало кто так умирает…».

Сегодня книги Н. Гумилёва вышли уже в десятках (если не сотнях) изданий. Вот только какое место занимает его поэзия в духовном мире наших современников – людей, перешагнувших порог III тысячелетия? Не стал ли Николай Гумилёв для многих давно уже просто легендой, сказочным (или полусказочным) мифом, а его стихи – лишь достоянием истории литературы? Или же они всё-таки живой огонь, заставляющий просыпаться по ночам, рваться из круга серой повседневности и вообще смотреть на мир по-другому?

Поэзия Николая Гумилёва привлекает, прежде всего, изобилием жгучих тайн, величавой остротой философских ребусов и неустанно бьющей через край страстью к их разгадке:

Но я живу, как пляска теней

В предсмертный час больного дня,

Я полон тайною мгновений

И красной чарою огня.

Мысль поэта, прочерчивая размашистую космическую траекторию, попутно вбирает в своё творческое «я» все антиномии бытия:

Мне всё открыто в этом мире –

И ночи тень, и солнца свет,

И в торжествующем эфире

Мерцанье ласковых планет…

Удивительные стихи! Сотканные из простых, ясных, общеупотребительных слов (из торжественных поэтизмов – только «чара» и «эфир»), но сколько в этих строках упругой экспрессии, я бы даже сказал, невидимой внешне образной напористости. Наверное, это было как раз в характере Гумилёва – всегда грести против течения, идти наперекор судьбе. Провозглашение акмеизма как новой поэтической школы многими маститыми литераторами было встречено в штыки. А в действительности акмеизм, отрицая узкие формальные рамки символизма, стремился расширить их до безграничности, раскрепостить слово «силой огненных мечей».

Я печален от книги, томлюсь от луны,

Может быть, мне совсем и не надо героя,

Вот идут по аллее, так странно нежны,

Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя.

И в то же время в июне 1912 г. в письме Анне Ахматовой из бежецкого Слепнёва прорывается нечто совсем противоположное: «Каждый вечер я хожу по Акинихской дороге испытывать то, что ты называешь Божьей тоской. Как перед ней разлетаются все акмеистические хитросплетения. Мне кажется, что во всей вселенной нет ни одного атома, который бы не был полон глубокой и вечной скорби».

Александр Блок писал об акмеистах, явно пуская критическую стрелу прежде всего в Н. Гумилёва, что они «не имеют и не желают иметь тени представления о русской жизни и о жизни мира вообще…».

Не будем возводить это резкое суждение другого русского гения в абсолют: эстетические споры всегда естественны, а в ту пору они были индикатором и нормой литературной жизни. Однако для Николая Гумилёва поэтическое творчество обретало высший смысл именно в неотрывности от реальности, заполненной человеческими болями и печалями:

Если хочешь ты яркие дали

Развернуть пред больными людьми,

Дни безмолвной и жгучей печали

В своё мощное сердце возьми.

Жертвой будь голубой, предрассветной…

В тёмных безднах беззвучно сгори…

…И ты будешь Звездою Обетной,

Возвещающей близость зари.

Мотивы возвышенной жертвенности и вселенской скорби пронизывают всю лирику Гумилёва. Проявляясь в отдельных стихотворениях то явно, то скрыто, они переплетаются и с романтической экзотикой («Послушай: далёко, далёко на озере Чад // Изысканный бродит жираф»), и с юношеской дерзостью умудрённого мужа, сдобренной слегка эпатажным, но аристократически элегантным, эстетством:

Моя мечта надменна и проста:

Схватить весло, поставить ногу в стремя

И обмануть медлительное время,

Всегда лобзая новые уста…

Итак, эстет, романтик, акмеист… Каким удалённым от социально-насущных проблем, будораживших российское общество начала ХХ века кажется всё это… Но грянула Первая мировая война и Н. Гумилёв вновь пытается оседлать строптивую судьбу. Из-за «близорукости правого глаза и некоторого косоглазия» он не подлежал призыву на военную службу, но, придя в конце августа 1914 года на очередное заседание в редакцию журнала «Аполлон», шокировал собратьев по перу фразой: «Всё, иду на фронт!». И уже 24 августа Гумилёв был зачислен в маршевый эскадрон лейб-гвардии уланского полка. Проявленные в первых боях хладнокровие, находчивость и умение быстро и должным образом реагировать на неожиданно возникающую опасность привели поэта в конную разведку. За одну из ночных вылазок 24 декабря 1914 года Гумилёв был удостоен Георгиевского креста 4-й степени, а позже – 6 июня 1915 года – Георгиевского креста 3-й степени. Согласно статуту этой воинской награды, она давалась исключительно за боевые дела, связанные с повышенным риском для жизни…

Я за то и люблю затеи

Грозовых военных забав,

Что людская кровь не святее

Изумрудного сока трав.

В мёрзлых окопах, под пулями врагов Николай Гумилёв воплощал боль России, страдающей от ужасов и огня войны, но по-прежнему хранимой Богом:

Та страна, что могла быть раем,

Стала логовищем огня,

Мы четвёртый день наступаем,

Мы не ели четыре дня.

Но не надо явства земного

В это страшный и светлый час,

Оттого, что Господне слово

Лучше хлеба питает нас.

Николай Гумилёв везде оставался поэтом. О его стихотворении «Война» можно написать целое исследование. Приведу лишь начальное четверостишие, которое поражает дерзостью поэтизации страшного оружия, повсюду сеющего слепую смерть:

Как собака на цепи тяжёлой,

Тявкает за лесом пулемёт.

И жужжат шрапнели, словно пчёлы,

Собирая ярко-красный мёд.

В 1918 году из Парижа поэт вернулся в охваченную революцией Россию. Никогда не смог бы он, русский душою, превратиться в эмигранта:

О, Русь, волшебница суровая,

Повсюду ты своё возьмёшь.

Бежать? Но разве любишь новое

Иль без тебя да проживёшь?

Казалось, Гумилёв полон сил, вовсю творит, считая, что без написанной строчки любой день потерян безвозвратно. Его книги «Костёр», «Шатёр» и «Огненный столп» отмечены печатью зрелого, высшего мастерства. Однако в них уже не было ни романтического флера, ни акмеистического бесстрастия. Всё больше усиливается натиск мрачно-тяжёлой символики (что, по сути, означало возврат к поэтике символизма), смутных предощущений «непоправимой гибели». О своём грядущем расстреле поэт с пронзительной простотой рассказал в стихотворении «Рабочий»:

Пуля, им отлитая, просвищет

Над седою, вспененной Двиной,

Пуля, им отлитая, отыщет

Грудь мою, она пришла за мной.

Упаду. Смертельно затоскую,

Прошлое увижу наяву,

Кровь ключом захлещет на сухую,

Пыльную и мятую траву.

Нам остаётся лишь поражаться этому почти буквальному пророчеству. Воистину выбирать и предвидеть свою смерть – удел и привилегия великих.

Матрица смутного времени, метафорически претворённого Н. Гумилёвым в образе «заблудившегося трамвая», очень легко проецируется на день сегодняшний.

Понял теперь я: наша свобода –

Только оттуда бьющий свет,

Люди и тени стоят у входа

В зоологический сад планет…

Не так ли мечутся сейчас многие из тех, кто не разучился мыслить и не желает быть жвачным потребителем иллюзорных, виртуальных аналогов жизни и творчества. Духовность – вот что утратила послереволюционная Россия для Николая Гумилёва. Духовность – вот чего катастрофически недостаёт России постсоветской. Сомкнулся круг времён:

Где я? Так томно и так тревожно

Сердце моё стучит в ответ:

Видишь вокзал, на котором можно

В Индию Духа купить билет.

В 1908 году поэт Иннокентий Анненский написал о втором сборнике Н. Гумилёва «Романтические цветы» так: «Зелёная книжка отразила не только искание красоты, но и красоту исканий». Да, именно красота исканий – пытливых, настойчивых, страстных и грозных – давно вознесла поэзию Николая Гумилёва в пределы бессмертия.

И я из светлого эфира,

Припомнив радости свои,

Опять вернулся в грани мира

На зов тоскующей любви.

А, скорее всего, он из этого мира никуда и не уходил.

Александр Бойников

Комментарии (13)

Прочитал эту и предыдущую статью о Гумилеве, комментарии к первой статье. Понравилось, интересно. Но всё же – можно ли считать, что поэт предсказал свой расстрел в стихотворении «Рабочий»? Есть ли исторические свидетельства того, что Гумилев был расстрелян, где и когда это произошло?

Дизайн порадовал ) только вот в Опера 10 чуток смазанно смотрится …

Вопрос о стихотворении «Рабочий», я думаю, останется открытым. Мы можем только рассуждать, предполагать. Если Вас это интересует с точки зрения, можно ли об этом написать в сочинении или реферате,я думаю можно, но как о предположении. Что же касается свидетельств, постараюсь в ближайшее время найти интернет-ссылки на первоисточники. В статьях пересказываются гипотезы,но во внимание можно принимать лишь свидетельства современников и официальные документы.
А за комплимент дизайнеру – спасибо.

Вот автор статьи пишет: «Его книги «Костёр», «Шатёр» и «Огненный столп» отмечены печатью зрелого, высшего мастерства. Однако в них уже не было ни романтического флера, ни акмеистического бесстрастия. Всё больше усиливается натиск мрачно-тяжёлой символики (что, по сути, означало возврат к поэтике символизма), смутных предощущений «непоправимой гибели».» Мне кажется, не стоит вешать ярлыки: акмеизм, символизм. Дело не в названии, в мирное время одни стихи, а на войне – как на войне

Согласна с комментарием о ярлыках. Но и нельзя сбрасывать со счетов взросление Гумилева-человека. Не только мастерство стало зрелым, но и сам Николай Степанович обрел жизненный опыт.

Не надо смешивать литературоведческую терминологию с ярлыками.

Александр Михайлович, спасибо за участие в обсуждении. Конечно, никто не оспаривает необходимость систематизации литературных течений. Просто читателям и почитателям творчества Николая Гумилева нравятся его стихи не за то, что они относятся к акмеизму или символизму, а за то, как талантливо выразил поэт свои мысли и чувства. Прошу прощения за некорректные с научной точки зрения комментарии.

Спасибо и Вам Мария. Акмеистское бесстрастие и поэтика символизма – это способы художественного мировоплощения Николая Гумилёва в последние годы его жизни. Ещё Белинский говорил: как есть идеи времени, так есть и формы времени.

Белинский знал, о чём говорил. А как Вы думаете, Александр Михайлович, к каким формам должно располагать наше время?

Добрый вечер, Мария. Наше время требует жанрово-стилевой синестезии, т.е. взаимопроникновения художественных систем, жанров и стилей. Смесь одежд и лиц, племён, наречий, состояний. И в литературе тоже.

И Вам добрый вечер, Александр Михайлович! Не сразу удалось ответить – компьютер был в ремонте. Не знаю, всё ли можно смешивать. И ген какого жанра или стиля окажется доминантным, а какого рецессивным? Пока доминирует массовая культура и жанры чем хуже тем лучше. В итоге мы можем утратить национальное самосознание, потому что оно проявляется через культуру. Время действительно требует, оно же стирает с лица земли страны и народы.

Не в первый раз – уже поднималась эта тема на других блогах. Именно здесь она описана шире чем у других, а вообще не так важно, как всё это называется – а важно то, что мы любим эти стихи

Большое спасибо всем, кто оставил свои комментарии к этой статье. Обсуждение, с сожалением, закрываю, но к теме творчества Николая Гумилева, я думаю, вернёмся ещё не раз!

Извините, обсуждение на данный момент закрыто.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector