Софья парнок и марина цветаева отношения

Главная » Цветаева » Софья парнок и марина цветаева отношения
Марина цветаева сценарий для школьников
16.01.2018
Николай Васильевич Гоголь
02.02.2018

Софья парнок и марина цветаева отношения

софья парнок и марина цветаева отношения

LiveInternetLiveInternet

Метки

Рубрики

  • искусство (3729)
  • живопись (2146)
  • фото (2141)
  • история (1608)
  • видео (739)
  • актуальное (671)
  • genius loci (637)
  • литература (628)
  • архитектура (609)
  • биографии (587)
  • юмор (578)
  • музыка (550)
  • свидетельства очевидцев (534)
  • животные (465)
  • абсурд (459)
  • фотоискусство (428)
  • черно-белое фото (423)
  • мифология (312)
  • ночное (206)
  • живая память народа (189)
  • художники шутят (132)
  • самиздат (127)
  • философия (114)
  • homo homini (93)
  • кич (91)
  • секс (60)
  • оружие (57)
  • спорт (41)
  • энциклопедия заблуждений (38)
  • религия (36)

Музыка

Поиск по дневнику

Подписка по e-mail

Статистика

София Парнок и Марина Цветаева. Странный роман. Часть I

В возрасте тридцати четырех лет она вышла замуж за Дмитрия Жуковского, происходящего из известной семьи военных, и следующей весной родила первого из своих двух сыновей. Жуковские поселились в Москве в Кречетниковском переулке и начали строить дом в Судаке. Аделаида очень любила этот крымский город на Черном море, около Феодосии.

В предвоенный период московский дом Аделаиды Герцык стал местом, где собирались молодые поэтессы. Ее сестра вспоминала о двух ее «домашних» ипостасях — с одной стороны, она следила за обучением и воспитанием сыновей, с другой — «с рассеянно ласковой улыбкой выслушивала излияния прильнувшей к ней девочки-поэта. Их было несколько в те годы вокруг Аделаиды. Еще с 1911 года идущее знакомство и близость с Мариной Цветаевой: теперь и вторая сестра Ася — философ и сказочница — появилась у нас. [. ]Пожалуй, Парнок тоже была частой гостьей у Герцык-Жуковских.

Аделаида Герцык сыграла важную роль и в личной жизни Парнок в эти годы. В середине Октября, в гостях у Герцык, Парнок познакомилась с Мариной Цветаевой, юной романтической подругой и названной «дочерью» Аделаиды Герцык.

В этом стихотворении Цветаева пишет о Парнок, начиная с того момента, когда она вошла в гостиную «в вязаной черной куртке с крылатым воротником». Огонь потрескивал за каминной решеткой, в воздухе пахло чаем и духами White Rose [«Белая роза»]. Почти сразу кто-то подошел к Парнок и сказал, что здесь молодая поэтесса, с которой ей надо познакомиться. Она встала, чуть наклоня голову, в характерной позе, «кусая пальчик». Когда она встала, то заметила, может быть, впервые, молодую женщину с короткими, вьющимися светлыми волосами, которая поднялась «беспричинным движением», чтобы приветствовать ее.

Их окружили гости, «и кто-то [сказал] в шутливом тоне: «Знакомьтесь же, господа!» Парнок вложила свою руку в руку Цветаевой «движеньем длинным», и «нежно» в ладони Цветаевой «помедлил осколок льда». Цветаева «полулежала в кресле, вертя на руке кольцо», а когда Парнок «вынула папиросу», инстинктивно войдя в роль рыцаря, «поднесла [ей] спичку».

Позже, в ходе вечера, Цветаева вспоминала, «над синей вазой — как звякнули [их] рюмки». Когда они выпили, и взгляды их скрестились на мгновенье, она подумала: «О будьте моим Орестом!» Судя по дальнейшим строкам того же стихотворения, она выхватила цветок и отдала его собеседнице.

В течение всего вечера она пронзительно ощущала присутствие своего «Ореста». В какой-то момент, услышав рядом мягкий, глубокий, хрипловатый смех Парнок, она спрашивает себя, не смеется ли женщина, к которой она уже чувствует любовь, над ее шуткой. Она оглянулась и увидела, как Парнок вынула «из замшевой серой сумки» «длинным жестом и выронил[а] платок».

Когда Цветаева встретила и полюбила Парнок, ей было двадцать три года, она была замужем за студентом Сергеем Эфроном, и Ариадне, ее дочери, исполнилось два года.

Сочетание женственности, мальчишеской ребячливости и неприступности, которое она ощутила в 29-летней Парнок, неудержимо ее привлекало, не говоря уже о таинственном и романтическом ореоле греховности, окружавшем репутацию этой женщины:

Под тяжестью рыжей каски,

Не женщина и не мальчик,

Но что-то сильнее меня!

Многие исследователи творчества Цветаевой трактуют историю ее взаимоотношений с Парнок, следуя стереотипной точке зрения, подспудно враждебной такого рода любви. Они представляют Парнок «настоящей лесбиянкой», активным, мужеподобным, зловещим соблазнителем, а Цветаеву — «нормальной» женщиной, пассивной, сексуально не заинтересованной жертвой соблазна. Этой точке зрения в значительной степени соответствует взгляд самой Цветаевой на такого рода любовные отношения. В нескольких стихотворениях цикла «Подруга» она рисует Парнок как «юную трагическую леди», с «темным роком», над которой «как грозовая туча — грех!» В самом деле, декадентская аура бодлеровской femme damnee [Окаянной женщины (франц.] волновала Цветаеву и привносила восхитительное чувство рискованности в ее любовь к Парнок, как будто она шла на опасное приключение, срывая свой собственный, личный fleur du mal [Цветок зла (франц.). В сборник Бодлера «Цветы зла» включено стихотворение «Окаянные [прОклятые] женщины»]. Придавая декадентский литературный облик своей подруге, которая как раз декадентских вкусов не разделяла, Цветаева утверждает свою чистоту, по крайней мере в стихах. Но в том же самом стихотворении, где она называет Парнок «трагической леди», она обнаруживает свидетельство собственной искушенности, в соответствии со своими стереотипами, восхищаясь «иронической прелестью, что Вы — не он» («Подруга», №1).

Еще более интересно, что стихотворения цикла «Подруга» свидетельствуют: Цветаева воспринимала именно себя как олицетворение активного, мужского (мальчишеского) начала в отношениях с Парнок. Цветаева настойчиво изображает себя мальчиком, пажом, обходительным и льстивым возлюбленным могущественного создания, которое «не женщина и не мальчик»; она видит себя рыцарем, который стремится совершить героические, романтические и безрассудные подвиги, чтобы добиться благосклонности своей таинственной дамы. Лирический автопортрет Цветаевой имел обоснования в реальной жизни. Она добивалась Парнок и преуспела в своем ухаживании за ней, оставив далеко позади Ираиду Альбрехт, с которой у ее возлюбленной была связь прежде.

Кроме того, стихотворения Цветаевой, посвященные Парнок, позволяют проследить нарастание у нее двойственных ощущений по мере того, как она поддавалась своей страсти, которая угрожала ей и тому ее облику чистого «спартанского ребенка», который она тщательно оберегала. Она почувствовала, что теряет контроль над их отношениями, и преисполнилась ненависти и злобы. С этого момента враждебные (и страстные) чувства движут ею больше, чем любовь.

Чувства Парнок к Цветаевой формировались и проявляли себя более неспешно, и они труднее поддаются интерпретации. Она сразу же распознала талантливость Цветаевой, безоговорочно полюбила ее дар, заботливо воспитывала и лелеяла его, никогда не переставая его ценить. Не исключено, что к этому великодушному и благородному отношению примешивалось чувство невольной зависти к поэтическому дару юной подруги, но Парнок умело управляла своими эмоциями и мудро воздерживалась от прямого литературного состязания с Цветаевой.

Для Цветаевой Парнок сыграла роль музы, и сделала это великолепно: она вдохновила свою Беттину Арним (так назвала она Цветаеву в одном стихотворении) на новые творческие достижения, на несколько лучших стихотворений раннего периода. Одновременно она и сама постепенно стала писать больше, особенно в 1915 году.

Однако, избегая «поединка своеволий» с Цветаевой в литературной сфере, Парнок бросила ей вызов в области личных отношений, вызов, если не провокацию, и вышла из этого поединка гордой и властной победительницей.

Через день или два после первой встречи у Герцык-Жуковских Цветаева делает первое поэтическое признание в любви к Парнок в несколько капризном и задорном духе, как если бы вначале она не хотела осознать, что влюблена:

Вы слишком многих, мнится, целовали,

За эту ироническую прелесть,

Чего так хочется и жаль?

Так и не знаю: победила ль?

Душой усвоено уже.

Какое-то большое чувство

Сегодня таяло в душе.

Невинно и непоправимо. —

Я Вашей юностью была,

Которая проходит мимо.

Учитывая бурное начало этой любовной истории, кажется странным, что на протяжении всего ноября она не оставила никаких следов в биографии или поэзии обеих женщин. Возможно, что Цветаева, которая все-таки остается единственным источником сведений о начальном периоде этого романа, просто преувеличила интенсивность чувств своих и Парнок. Возможно, обе женщины были отвлечены семейными заботами: Цветаева была занята мужем, страдающим туберкулезом (в конце года он закончил лечение в санатории), Парнок — братом, вернувшимся в ноябре из Палестины в Петербург.

Стихотворение Цветаевой, написанное 5 декабря, после шестинедельного молчания, и обращенное к Парнок, свидетельствует о том, что страсти накаляются. Стихотворение пронизано цветаевской мальчишеской развязностью, особенно в последней строфе, где она, решается на состязание во имя своей подруги с «блещущими зрачками», то есть стремится отбить ее от «ревнивых спутников» (других подруг), подразумевается, не столь чистокровных:

Блещут яркие зрачки!

Спутники твои ревнивы?

Кони кровные легки.

Она считала, или ей хотелось считать, что Цветаева — беспомощная жертва злых чар. В конце декабря она писала своему другу, скульптору Юлии Оболенской:

«Вот относительно Марины страшновато: там дело пошло совсем всерьез. Она куда-то с Соней уезжала на несколько дней, держала это в большом секрете. [. ] Это все меня и Лилю [Эфрон] очень смущает и тревожит, но мы не в силах разрушить эти чары».

Цветаева и Парнок уезжали в старинный русский город Ростов Великий. По возвращении в Москву Цветаева с восторгом описала один фантастический день, который они провели там. Они начали день тем, что бродили в своих шубках, усыпанных сверкающими снежными хлопьями, по рождественскому рынку, где «искали ленты ярче всех». Цветаева «объелась розовыми и несладкими вафлями» и «умилялась всеми рыжими лошадками в честь» своей подруги. «Рыжие продавцы в поддевках, божась, сбывали [им] тряпье: на чудных московских барышень дивилось глупое бабье».

Когда эта великолепная толпа рассеялась, они увидели старинную церковь и вошли в нее. Внимание Парнок просто было приковано к иконе Богоматери в богато украшенном окладе. «Сказав, О, я ее хочу!» — она оставила руку Марины и подошла к иконе. Цветаева наблюдала, как «светская с кольцом опаловым» рука возлюбленной, рука, которая была «вся [ее] напасть», с бережностью вставила «в подсвечник желтую свечу». Со свойственным ей безрассудным порывом она обещала Парнок икону «сегодня ночью же украсть!»

На закате, «блаженные, как имянинницы», подруги «грянули» в монастырскую гостиницу, «как полк солдат». День они завершили в своей комнате игрой и гаданием на картах. И когда Цветаевой трижды выпадал червонный король, подруга «была в ярости».

Уже дома, в Москве, Цветаева вспоминала в своих стихах, как кончился этот сказочный день:

Лаская каждый завиток,

Как Вашей брошечки эмалевой

Мне губы холодил цветок.

Водила сонною щекой,

Как Вы меня дразнили мальчиком,

Как я Вам нравилась такой…

В 1915 — 1916 годах Парнок продолжала находиться как бы на перепутье, выбирая между собственными, свойственными только ей источниками жизни и ощущений и — чуждыми, книжными, но с точки зрения вкуса безупречными эстетическими нормами, которые сужали ее возможности, не давая им выразиться. Цветаева тоже чувствовала себя скованной теми же эстетическими нормами и негласной цензурой русской культурной традиции, не допускавшей изображения реальной жизни и, в частности, враждебно настроенной против лесбийской тематики в серьезной поэзии. Ее стихотворения, посвященные этим взаимоотношениям, были в значительной степени более откровенными, чем стихи Парнок, потому что она писала их не для издания, тогда как Парнок всегда имела в виду публикацию.

Возможно, что именно в компенсацию за вынужденную покорность пуританским литературным нормам Парнок и Цветаева получали удовольствие, выставляя напоказ свою любовь в литературной среде. Один современник вспоминал:

«Два раза я был приглашен [к Римским-Корсаковым] на такие очень странные сеансы. Марина Цветаева тогда считалась лесбиянкой, и там, на этих сеансах, я два раза ее видел. Она приходила с поэтом Софьей Парнок. Обе сидели в обнимку и вдвоем, по очереди, курили одну папиросу».

Зимой 1915 года сестра Парнок, Лиза, приехала к ней в Москву. Они снимали две комнаты в доходном доме в Хлебном переулке, за углом от дома, где жила Цветаева Цветаева часто навещала их. Она и Парнок, иногда вместе с другими женщинами-поэтами, читали друг другу свои стихи, гадали. По мнению сестры Парнок, высказанному в неопубликованных «Воспоминаниях», когда она уже была пожилой женщиной, Цветаева не уделяла большого внимания мужу и дочери.

Иногда она брала с собой двухлетнюю дочь, как вспоминала Ариадна Эфрон спустя годы:

«У мамы есть знакомая, Соня Парнок, — она тоже пишет стихи, и мы с мамой иногда ходим к ней в гости. Мама читает стихи Соне, Соня читает стихи маме, а я сижу на стуле и жду, когда мне покажут обезьянку. Потому что у Сони есть настоящая живая обезьянка, которая сидит в другой комнате на цепочке».

Цветаева в творчестве полностью была погружена в свое чувство к Парнок и только в январе посвятила ей три восторженных стихотворения. В восьмом стихотворении из цикла «Подруга» она всем в ней восхищается, сосредоточив внимание на своеобразных чертах внешности. Это шея «как молодой побег», «извилина неярких губ капризна и слаба», «ослепительный уступ Бетховенского лба» и, особенно, ее рука:

Рука, к которой шел бы хлыст,

И — в серебре — опал.

Ушедшая в шелка,

Все тебе наугад простила я,

Ничего не знав, — даже имени!

О, люби меня, о, люби меня!

В этом представляется определенная жестокость фантазии Цветаевой по отношению к ее возлюбленной ввиду «отчаяния» Парнок, что она (по медицинским причинам) не может иметь детей. Цветаева косвенно осознает душевную рану Парнок, когда она описывает страх «старшей» перед потерей любви «младшей» и ее ревность ко всем мужчинам, с которыми может встречаться младшая.

Даже в начале весны 1915 г. Парнок очевидно уже начинала «обвинять» Цветаеву в скрытом желании уйти от нее, и в том, что она неизбежно так и сделает из-за того, что Парнок не сможет дать ей то, что она больше всего хотела. Как можно было бы ожидать, ревность Парнок была обращена к мужу Цветаевой, а само существование такой ревности обнаружило слабое место в «черном панцире» подруги. Раз Цветаева поняла, что ее «язвительная и жгучая леди» уязвима, разыгралась ее «воля к власти». Невозможное желание Цветаевой скоро стало навязчивой идеей.

С одной стороны, женственное начало Цветаевой желало ребенка от Парнок, с другой, — ее «мужская» роль объяснялась другой причиной: Цветаева, как Пигмалион в мифе, захотела открыть миру еще скрытого гения в своей Галатее (Парнок). Творческая воля Цветаевой, жаждущая созидания подруги, как произведения искусства, и столь напоминающая устремление Вирджинии Вульф к выдумке ее подруги, Виты Саквил-Уэст, в романе «Орландо», не могла не столкнуться с не менее сильной волей Парнок, жаждущей самосозидания. Несмотря на свои еще скромные успехи в поэзии, Парнок не хотела уступать своей молодой возлюбленной роль Пигмалиона. Она ведь никогда не допускала, чтобы кто-нибудь посмел думать, что он «открыл» ее. Последняя строфа девятого стихотворения цикла «Подруга», в которой Цветаева утверждает себя как первооткрывателя «незнакомки» (Парнок) для русской поэзии, вызывала у самой Парнок, пожалуй, амбивалентные чувства:

Открываю тебе и миру я

Все, что нам в тебе уготовано,

Незнакомка с челом Бетховена.

Цветаева, казалось бы, подтверждает это мнение своим поэтическим воспоминанием о первой встрече с Парнок (№10, «Подруга»). В остальных пяти стихотворениях цикла, однако, ощущается враждебность к Парнок из-за ее «треклятой страсти». Эти стихи наводят на мысль, что весной Цветаева уже начала выздоравливать от своих «ожогов» и поэтому чувствует боль.

Открытие Парнок для себя Сафо совпадало с началом ее романа с Цветаевой, так что вовсе не удивительно, что первые ее сафические подражания тематически связаны с отдельными моментами в их отношениях. Стихотворение «Девочкой маленькой..». имеет двух адресаток, Сафо и Цветаеву, и трактует о трех взаимосвязанных романах: во-первых, роман Сафо с Аттидой, «маленькой девочкой», к которой, по традиционной точке зрения, обращено это одностишье Сафо; во-вторых, роман Сафо с лирическим я Парнок ее «одностишья стрелой Сафо пронзила», и она творчески возжелала и полюбила Сафо; и, в-третьих, роман Парнок с Цветаевой, являющейся «маленькой девочкой» и возлюбленной Парнок.

Пронзенное стрелой Сафо, лирическое я размышляет над спящей своей подругой:

Ах, одностишья стрелой Сафо пронзила меня!

Ночью задумалась я над курчавой головкою,

Нежностью матери страсть в бешеном сердце сменя,—

«Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою».

Я наклонилась к лицу, бледному в страстной тени,

Где словно смерть провела снеговою пуховкою.

Благодарю и за то, сладостная, что в те дни

«Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою».

Оба эти стихотворения можно считать своего рода предшественниками зрелой лирической стихии Парнок: трактовка сафической любви в недекадентском, слегка романтическом, разговорном стиле. Стилистически и тематически они представляют собой разительный контраст со стилизованной и анахронической сафической трактовкой подобной же темы в стихотворении «Девочкой маленькой.». Стихотворение «Узорами заволокло мое окно» выражает, как легко можно представить себе, одно из типических болезненных настроений Парнок после ссоры со Цветаевой:

Мое окно.— О, день разлуки! —

Я на шершавое стекло

Кладу тоскующие руки.

Как тает ледяной муар

И расползается слезами.

Махровей иней и пушистей,

И садик — как парчовый гроб

Под серебром бахром и кистей..

И телефон молчит жестоко.

Гадаю — нечет или чет? —

По буквам вывески Жорж Блока

Для меня был огненный он.

Этим вечером, как пожелали вы,

Мы вошли в театр «Унион».

Жилки — веточки синевы.

Чтоб коснуться руки не могла бы я,

Натянули перчатки вы.

И опять свернули с пути!

Стало ясно мне: как ни подыскивай,

Слова верного не найти.

И чужие ваши глаза.».

Вальс тянулся и виды Швейцарии —

На горах турист и коза.

Человек не во всем ли прав!

И тихонько, чтоб вы не заметили,

Я погладила ваш рукав.

Дикой ночью из пристани мы выбыли.

Снова сердце — сумасшедший капитан —

Правит парус к неотвратимой гибели.

И тяжелые валы окрест взлохматили.

— Помолись о нераскаянных, о нас,

О поэт, о, спутник всех искателей!

К концу этого месяца Цветаева тоже начинает выражать амбивалентные чувства о своих с Парнок отношениях. Одиннадцатое стихотворение цикла «Подруга» просто пронизано раздражением и враждебностью избалованного ребенка. Если Парнок страдала из-за ее преданности мужу, фантазии о ребенке, которого не могла ей дать, и ее флирта с мужчинами, то Цветаева ревновала Парнок к другим ее подругам и особенно — к ее репутации человека, известного своими «вдохновенными соблазнами», как упомянула Цветаева в первом стихотворении «Подруги». Цветаева подозревала, что у Парнок были романы с другими, когда она с ней была в связи, хотя этому нет свидетельств после того, как Парнок поссорилась с Ираидой Альбрехт. В одиннадцатом стихотворении «Подруги» Цветаева обнаруживает свое желание превзойти Парнок искусством измены:

День не равен дню.

Говорю тебе на случай,

Бурные отношения продолжались весной в то же время, когда разгоралась лирическая дуэль между поэтами-подругами. Как и раньше, Цветаева переходила в наступление, а Парнок парировала лирические и душевные «втычки» своей «маленькой девочки» большей частью молчанием, а однажды сонетом («Следила ты за играми мальчишек»). Цветаеву угнетала Парнок своей «треклятой страстью. », требующей «расплаты за случайный вздох» ( «Подруга»), но больше всего ее злило то, что она была в плену у собственной жажды, возбужденной Парнок, «опаленных и палящих роковых ртов», как она (Цветаева) писала в стихотворении 14-го марта.

Судя по тринадцатому стихотворению в «Подруге», написанному в конце апреля, Цветаева иногда чувствовала себя несчастной, что она Парнок «встретила на своем пути». Она и уважала и ненавидела подругу за то, что ее

Взглядом не дарят:

За случайный взгляд.

Этой весной Цветаева считает себя «спартанским ребенком», который полностью находится во власти старшей роковой женщины, имя которой — «как душный цветок», у которой «волосы, как шлем» ( «Подруга»). Устав от вечно «требующей отчета и расплаты» подруги, Цветаева начинает бросать камни в Парнок, выражая страх и злое предчувствие, что ее «героиня шекспировской трагедии» неизменно уйдет от нее к своей судьбе. И Цветаева хотела «выпытать., у зеркала», «куда Вам [Парнок] путь и где пристанище» («Подруга»).

После одной из частых с Парнок ссор, Цветаева задала взбучку подруге и всем близким, слишком — как ей казалось — нагружающим ее эмоциональными требованиями, в стихотворении, написанном 6-го мая, которое было исключено из окончательного состава цикла «Подруга»:

Волосок один своей головы.

И идите себе. Вы тоже,

Стерегите не меня поутру,

Чтоб могла я спокойно выйти

Постоять на ветру.

Улыбчивую куклу отклоня.

Из колыбели прямо на коня

Неистовства тебя стремил излишек.

Своею тенью злой не затемня

В душе твоей — как мало ей меня,

Беттина Арним и Марина Мнишек!

На руки, королевских рук щедрей, —

И красок нету на моей палитре!

Где всходит солнце, равное тебе?

Где Гете твой и где твой Лже-Димитрий?

Понравилось: 4 пользователям

  • 4 Запись понравилась
  • 22 Процитировали
  • 0 Сохранили
    • 22Добавить в цитатник
    • 0Сохранить в ссылки

    Вообще лично мне на данную тему больше всего нравится книга «Две стороны одной луны» автор Лидия Анискович , там 2 части — одна про Цветаеву и Родзевича, а вторая как раз про Цветаеву и Парнок.

    Вообще мне тоже далеко не все понравилось в книге Бургос. Но мне чаще попадались статьи, в которых основное внимание было уделенно Цветаевой. Оно и понятно. А в данном случае привлекло именно то, что «главная героиня» именно Парнок, пусть автор и зациклилась на идее русской Сафо.

    Литературоведение привыкло к тому, что цветаевоведы старались обходить эту тему стороной. А если и развивали, то, в основном, в контексте «Цветаева — мирная овечка, попавшая под демонические чары серого волка».

    На самом деле, те, кто хорошо знаком с творчеством Цветаевой и ее биографическим материалом, вряд ли видят в ней эту самую овечку.

    Особенно категорично относилась к Парнок Анна Саакянц.

    Софья Викторовна Полякова, будучи исследователем творчества Парнок, наоборот, «защищала» свою «подопечную». Ее книга называется «Незакатные оны дни».

    Правда, скорее всего, посредине. Хотя и Полякова, и Бургин пошли по пути того, что сказала Цветаева в своих стихах. А сказала она много, будучи особой пылкой, страстной и предельно искренней (возьмите, к примеру, «Поэму конца», посвященную Родзевичу).

    Более того, отношения с С.П., эти невероятные страсти разбудили в М.Ц. женщину и настоящего Поэта. Сравните стихи М.Ц. до 1915 года и после. Это, как говорят в Одессе, «две большие разницы».

    Советское литературоведение, не «заметившее» стихов, посвященных С.П., приписывало Мандельштаму честь «открывателя» Цветаевой, но он познакомился с уже выросшим поэтом.

    Кстати, вот отрывок из воспоминаний Анастасии Цветаевой о Софье Парнок:

    «Я была в восторге от Сони. И не только стихами её я, как и все вокруг, восхищалась, вся она, каждым движением своим, заразительностью веселья, необычайной силой сочувствия каждому огорчению рядом, способностью войти в любую судьбу, всё отдать, всё повернуть в своём дне, с размаху, на себя не оглядываясь, неуёмная страсть — помочь. И сама Соня была подобна какому-то произведению искусства, словно — оживший портрет первоклассного мастера, — оживший, — чудо природы! Побыв полдня с ней, в стихии её понимания, её юмора, её смеха, её самоотдачи — от неё выходил как после симфонического концерта, потрясённый тем, что есть на свете — такое. «

    Почитайте более поздние стихи С.П.

    У Лены несколько дисков с записями песен на стихи М.Ц., не перечислю все, их более 50-ти, и один диск на стихи С.П.

    Преподаватель российской словесности и страстный поклонник творчества Марины Цветаевой. )))

    А что еще из библиографии могли бы посоветовать, если не сложно, разумеется?

    ткие, — дамы были , по-настоящему,

    «крутые», не такие как сегодня, кроме

    мата ничего не знающие.

    На какую тему? Цветаевой?

    Вячеслав_Бабич, да уж, сейчас такое изящное «выяснение отношений» — явно редкость.

    Oceansoul, рада, что интересно=)

    Да, вроде, кроме Бургин и Поляковой никто об этом больше не писал. А если и писали — то перепевы.

    Почему, просто Полякова достаточно сказала на эту тему.

    Просто, как я уже писала, цветаевоведы не любили эту тему, кстати, думаю, именно потому, что наша М.Ц. не лучшим образом проявила себя в этой истории. А творчеством Парнок занималась серьезно только С.В.Полякова.