Анализ стихотворения Гумилева Прапамять

Главная » Гумилев » Анализ стихотворения Гумилева Прапамять
Марина цветаева стихи подруге
23.12.2017
Слово», анализ стихотворения Гумилёва
23.12.2017

Анализ стихотворения Гумилева Прапамять

гумилев прапамять стих

Анализ стихотворения Гумилева Прапамять

Н. С. Гумилев. Прапамять. Какой предстает жизнь в восприятии поэта?

Какой предстает жизнь в восприятии поэта? Как показано в стихотворении движение времени? Какое значение имеет в стихотворении повторение союза «и» и частицы «вот», указывающей на по­следовательность действий, смену явлений?

В стихотворении показан безостановоч­ный круговорот жизни. То, из чего слага­ется этот круговорот, мелькает перед гла­зами читателя. Союз и помогает восприя­тию этого мелькания, как и частица вот. Но не только они создают впечатление этого безостановочного мелькания. Оно возникает и от перечисления предметов, которые воспринимает и о которых гово­рит нам поэт. Таковы, например, дважды названные моря, пустыни и города.

Приставка «пра-» обозначает либо перво­начальность, наибольшую древность (прародина, праславянский), либо степени родства (прадед, правнук).

Как вы понимаете заглавие стихотворения Гу­милева «Прапамять»? В первом издании в сборни­ке «Костер» стихотворение было опубликовано под другим заглавием — «Жизнь». Как вы думае­те, почему поэт в дальнейших изданиях предпочел название «Прапамять»?

Название «Прапамять» подчеркивает отдаленность во времени того, что вспоми­нает поэт. Название «Жизнь», которое было дано стихотворению в самом начале, менее связано с движением времени и с тем, что уже ушло и ушло невозвратно. Поэтому можно понять выбор автора и со­гласиться с ним.

Николай Гумилев мечтал о читателе-друге. «Этот читатель, — отмечал он, — думает только о том, о чем ему говорит поэт, становится как бы написавшим это стихотворение… Прекрасное сти­хотворение входит в его сознание, как непрелож­ный факт, меняет его, определяет чувства и по­ступки». Что в позиции автора стихотворения особенно привлекает вас? Что утверждает поэт стихотворением «Прапамять»?

Стихотворение «Прапамять» помогает каждому читателю стать читателем-другом автора, потому что помогает уловить связь времен во всем, что происходит во­круг каждого из нас. Умение увидеть и изобразить эту связь — удача автора и заслуга читателя, если ему удается ее заметить.

На этой странице искали :
  • анализ стихотворения гумилева прапамять
  • анализ стихотворения прапамять
  • прапамять гумилев анализ
  • какой предстает жизнь в восприятии поэта
  • анализ стихотворения гумилева память

У входа. Анализ стихотворения Н.С. Гумилева «Заблудившийся трамвай»

Поэтика позднего Гумилева загадочна. Как известно, автор «Огненного столпа» отходит от «чистого» акмеизма[1] и возвращается — по крайней мере частично — к символизму, хотя в то же время некоторые черты акмеистической поэтики сохраняются и в его позднем творчестве. Однако сложный (и сугубо индивидуальный) синтез символистских и акмеистических принципов в сочетании со все более усложняющимся религиозным и философским осмыслением места и роли человека в бытии порождает немало трудностей при восприятии художественного мира позднего Гумилева как единого ментально-эстетического целого.

Итак, попытаемся разобраться.

Это стихотворение — о путешествии в себя, о познании себя в качестве «другого». Лирический герой «Заблудившегося трамвая», соприкоснувшись со своими «прежними жизнями», самым непосредственным образом наблюдает их, поэтому обращение Гумилева к сравнительно редкому в литературе XX века средневековому жанру видéния [2] вполне закономерно и естественно.

Для лирического героя стихотворения, весьма близкого его автору, открывается «прямое» визуальное восприятие своих «прежних жизней». С не меньшей яркостью это проявилось и в стихотворениях «Память» (написано в июле 1919 года [3] ) и «Заблудившийся трамвай» (написано в марте 1920 года [4] ), причем первое стихотворение в этом смысле даже более показательно, поэтому, прежде чем подробнее рассмотреть «Заблудившийся трамвай», необходимо обратиться и к этому произведению, тем более что оба стихотворения близки текстуально, на что А.А. Ахматова обратила внимание еще в 1926 году [5] .

«Память» открывается словами:

Только змеи сбрасывают кожи,

Чтоб душа старела и росла.

Мы, увы, со змеями не схожи,

Мы меняем души, не тела.

Память, ты рукою великанши

Жизнь ведешь, как под уздцы коня,

Ты расскажешь мне о тех, что раньше

В этом теле жили до меня [6] .

По Гумилеву, человеческая личность проживает множество жизней и, соответственно, «меняет» множество душ, причем лирический герой, вспоминающий свои прежние индивидуальности (фактически это этапы своего жизненного пути [7] ), отделяет их от своего нынешнего «я». Они жили до него, иначе говоря, индивидуальное «я» оказывается не тождественно личности, которая не сводима, по Гумилеву, ни к душе, ни к тем или иным индивидуальным качествам, ни даже к человеческому «я»: лирический герой «Памяти» о своих прежних воплощениях говорит в третьем лице — «он», отделяя их индивидуальные «я» от своего собственного.

Обратимся теперь к «Заблудившемуся трамваю» [8]. Как и герой самого знаменитого в западноевропейской литературе видения — «Комедии» Данте, лирический герой стихотворения с самого начала оказывается в незнакомой местности. Но если Данте видит перед собой лес, то пейзаж у Гумилева подчеркнуто урбанизирован:

Шел я по улице незнакомой

И вдруг услышал вороний грай,

И звоны лютни и дальние громы,

Передо мною летел трамвай.

Как я вскочил на его подножку,

Было загадкою для меня,

В воздухе огненную дорожку

Он оставлял и при свете дня.

Казалось бы, этот трамвай похож на любой самый обыкновенный вагон на рельсах. При таком понимании «звоны лютни» и «дальние громы» — это поэтическое описание обычных звуков, сопровождающих передвижение трамвая, а «огненная дорожка» — лишь электрическая искра, однако сам жанр видения и все дальнейшее действие заставляют обнаружить в этом описании нечто принципиально иное. Перед нами — мистический трамвай, и «звоны лютни», и «дальние громы», и «огненная дорожка» приобретают в данном контексте особый смысл. Все это следует воспринимать не метафорически, а буквально: именно лютня, именно гром, именно огонь. В таком случае перед нами оказывается некое мистическое чудовище, появление которого сопровождается криком ворон, то есть традиционным знаком рока и опасности.

Но особенность характера Гумилева была как раз в том, что он любил опасность, сознательно к ней стремился, любовался ею. Эту же черту характера он передал и своему лирическому герою, в данном случае автобиографическому. И попадая внутрь трамвая, источающего громы и огонь (но и «звоны лютни» — знак утонченности и изысканности), лирический герой сознательно идет навстречу опасному и неведомому. Все это вполне соответствует жанру баллады, в котором написано стихотворение. Синкретическое сочетание двух жанров (баллады и видения) приводит к соседству в художественном мире стихотворения драматизма сюжета, прерывистости повествования, «страшного», недосказанного, романтически-таинственного (романтическая традиция была очень важна для Гумилева), иначе говоря, того, что присуще балладе, — соседству всего этого с мистическими прозрениями и странствиями, с погруженностью в не вполне материальный мир, что характерно для жанра видения.

И далее о трамвае говорится:

Мчался он бурей темной, крылатой,

Он заблудился в бездне времен…

Остановите сейчас вагон.

Поздно. Уж мы обогнули стену,

Мы проскочили сквозь рощу пальм,

Через Неву, через Нил и Сену

Мы прогремели по трем мостам.

Заблудившийся трамвай оказывается внеположным времени и пространству, Оказывается своего рода мистической машиной времени, свободно перемещающейся в хронотопы, связанные с «прежними жизнями» лирического героя.

И, промелькнув у оконной рамы,

Бросил нам вслед пытливый взгляд

Нищий старик, — конечно тот самый,

Что умер в Бейруте год назад.

Где я? Так томно и так тревожно

Сердце мое стучит в ответ:

Видишь вокзал, на котором можно

В Индию Духа купить билет?

Вывеска… кровью налитые буквы

Гласят — зеленная, — знаю, тут

Вместо капусты и вместо брюквы

Мертвые головы продают.

В красной рубашке, с лицом как вымя,

Голову срезал палач и мне,

Она лежала вместе с другими

Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

Если «год назад» отсчитывается от «нынешней жизни» лирического героя, то описание казни явно относится к эпохе куда более отдаленной. Впрочем, хронотоп здесь едва ли вообще точно определим. А уподобление лица — вымени, по всей видимости, навеяно чтением Ф. Рабле, который весьма часто «менял местами» верх и низ. Как известно, Гумилев называл Рабле в числе четырех наиболее важных для развития акмеизма писателей [9]. но заимствуется здесь не «мудрая физиологичность» [10]. которую глава цеха акмеистов приписывал этому автору, и не прославленный М.М. Бахтиным амбивалентный смех, а визуальная дискредитация персонажа, когда вместо лица у него оказывается нечто отвратительное.

В то же время сочетание продажи голов, красной рубашки и зеленной лавки не дает возможности точно определить хронотоп. Сам факт продажи голов, к тому же в столь заурядном месте, как зеленная лавка, возможно, свидетельствует о событиях Великой французской революции. Так, Томас Карлейль приводит сведения об изготовлении в то время брюк из кожи гильотинированных мужчин (женская кожа не годилась, поскольку была слишком мягкой), а из голов гильотинированных женщин — белокурых париков (perruques blondes) [11]. Но палачи в то время исполняли свои обязанности не в красных рубашках, а в камзолах. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на одну из многочисленных гравюр, изображающих гильотинирование [12]. В то же время в лирическом произведении строгой исторической точности может и не быть.

Итак, визионер становится свидетелем казни своего прежнего «я», причем вся эта сцена напоминает финал рассказа Гумилева «Африканская охота»: «А ночью мне приснилось, что за участие в каком-то абиссинском дворцовом перевороте мне отрубили голову, и я, истекая кровью, аплодирую уменью палача и радуюсь, как все это просто, хорошо и совсем не больно» [13] .

Зная дальнейшую судьбу поэта, можно только удивляться, сколь ясно он предощущал собственную гибель. Налицо предсказание будущего через прошлое. Ахматова писала: «Гумилев — поэт еще не прочитанный. Визионер и пророк. Он предсказал свою смерть с подробностями вплоть до осенней травы» [14]. Однако в этом и других приводимых Анной Андреевной пророчествах Гумилева речь идет только и исключительно о нем самом. И визионером, и пророком он действительно был, но пророчествовал — лишь о себе. В отличие, например, от лермонтовского «Предсказания», где говорится о судьбе всей России, или блоковского «Голоса из хора», где речь — об апокалиптическом будущем мира и человечества.

И еще одна особенность обоих вышеприведенных эпизодов с отрубанием головы: в них совсем нет боли. В «Африканской охоте» об этом сказано прямо, в «Заблудившемся трамвае» палач не отрубает голову, не отсекает ее, даже не отрезает, но — срезает. Срезать можно что-то лишнее, мешающее, например, ботву с той же брюквы. И вместо ожидаемого ощущения боли — унижение на дне скользкого ящика. Все это напоминает не столько казнь как таковую, сколько страшный сон о казни. Такая несколько отстраненная манера в изображении собственной гибели, когда все происходящее кажется «не до конца» материальным, вполне соответствует жанру видения. Однако зыбкость видения отнюдь не исключает материальной конкретности скользкого ящика и мертвых голов в нем.

Следует обратить внимание и на то, что в отличие от стихотворения «Память», где лирический герой говорит о своих прежних воплощениях в третьем лице, в «Заблудившемся трамвае» такой лингвистической дистанции между прежними «я» визионера и его нынешним «я» — нет. Лирический герой сразу и окончательно принимает свои прежние индивидуальности — в себя. Происходит объединение всех этих индивидуальностей в некое личностное (но надындивидуальное) синкретическое целое. И то, что о своих прежних воплощениях визионер говорит: «я», — свидетельствует о полном и окончательном их приятии. Если лирический герой «Памяти» может любить или не любить свои «прошлые существования», поэтому и говорит о них в третьем лице, то для лирического героя «Заблудившегося трамвая» это абсолютно невозможно. Если в «Памяти» — вспоминание своих прежних индивидуальностей, то в «Заблудившемся трамвае» — слияние их с индивидуальным «я» визионера, распространение на них самого понятия «я».

А казнь «прежнего воплощения» лирического героя оказывается ступенью на пути в некую «Индию Духа»… Тема Индии для Гумилева отнюдь не случайна. Так, в стихотворении «Прапамять» он писал:

И вот вся жизнь! Круженье, пенье,

Моря, пустыни, города,

Когда же, наконец, восставши

От сна, я буду снова я, —

Простой индиец, задремавший

В священный вечер у ручья? [15]

Впрочем, Индия здесь ненастоящая. Вообще, присущая даже и позднему Гумилеву акмеистическая любовь к жизни прямо противоположна индийскому мировосприятию, для которого цель — избавление от жизни, уход из нее [16]. Поэтому «Индия Духа» «простого индийца» — дань именно европейской традиции.

В то же время нельзя не упомянуть о том, что Гумилеву было довольно-таки неуютно в прославляемом им же самим «восточном мире». Показательно в этом смысле стихотворение «Восьмистишие»:

Ни шороха полночных далей,

Ни песен, что певала мать,

Мы никогда не понимали

Того, что стоило понять [17] .

Возвращение от эзотерических красивостей и экзотики — в Россию оказывается для поэта воистину открытием. И такое же возвращение мы видим и в балладе «Заблудившийся трамвай».

Действие переносится в Петербург конца XVIII века. Время можно определить достаточно точно, поскольку памятник Петру I, «Медный всадник», был открыт в 1782 году, а Екатерина II, которой «с напудренною косой шел представляться» лирический герой, умерла в 1796. Оказываясь в хронотопе Петербурга конца XVIII века, трамвай перестает блуждать по «прежним жизням» лирического героя и наконец останавливается. Цель путешествия во времени и пространстве достигнута.

И целью оказывается Машенька и ее мир.

Характерно, что именно здесь в последний раз упоминается вагоновожатый. Гумилевское видение имеет некоторые общие черты с «Комедией» Данте, в которой тот называет своего спутника Вергилия «duca» — «вожатый». У лирического героя «Заблудившегося трамвая» тоже есть «вожатый», но это вожатый не столько лично и исключительно его, сколько всего трамвая, вожатый — вагона. А Машенька у Гумилева во многом играет роль Беатриче. И подобно тому, как вожатый у Данте исчезает перед появлением истинной путеводительницы, Беатриче (Чистилище, XXX, 49–51), вагоновожатый у Гумилева в последний раз упоминается перед первым упоминанием Машеньки.

Следует отметить, что параллель с Данте для Гумилева отнюдь не случайна. Акмеисты проявляли особый интерес к итальянскому писателю, достаточно вспомнить А.А. Ахматову и О.Э. Мандельштама.

Мир Машеньки — это мир православия. Восхищение православной «твердыней» Исаакиевского собора, и молебен «о здравье Машеньки» свидетельствуют о весьма сильном воздействии православия на героя стихотворения.

Важно отметить и то, что твердо высказанное знание лирического героя о том, что он отслужит молебен о здравии Машеньки и панихиду по себе, заведомо исключает весьма популярную среди исследователей творчества Гумилева версию Ахматовой, согласно которой «в образе летящего всадника» (Петра I) перед лирическим героем является смерть [18]. Это утверждение обосновывалось тем, что в текстуально очень похожем месте стихотворения «Память» сразу после появления «странного» ветра герой умирает[19]. В то же время не учитывалось, что в художественном мире Гумилева твердо высказанная лирическим героем уверенность в том, что он сделает что-либо, в сущности, означает пророчество, которое просто не может не сбыться. Так, например, в финале стихотворения «Память», на которое ссылалась Ахматова, обосновывая свою версию, смерть лирического героя предсказана именно таким способом, поэтому смерть визионера в «Заблудившемся трамвае» до молебна о здравии и панихиды абсолютно невозможна.

В связи с параллелью «Машенька — Беатриче» заслуживают внимания и следующие строки из гумилевского стихотворного цикла «Беатриче», впервые опубликованного в 1909 году:

Жил беспокойный художник,

В мире лукавых обличий —

Грешник, развратник, безбожник,

Но он любил Беатриче[20] .

Назвать Данте безбожником, даже до влияния Беатриче или в период ослабления этого влияния, явно невозможно. Очевидно, что здесь говорится вообще не о Данте. И действительно, в этом стихотворном цикле, по свидетельству Ахматовой, речь идет о ней[21]. Именно она для Гумилева сыграла роль Беатриче. Но Беатриче не дантовской, а несколько иной, гумилевской, научившей его, безбожника, вере.

tapaskesis

Николай Гумилёв

И вот вся жизнь! Круженье, пенье,

Моря, пустыни, города,

Бушует пламя, трубят трубы,

И кони рыжие летят,

Потом волнующие губы

О счастье, кажется, твердят.

И вот опять восторг и горе,

Опять, как прежде, как всегда,

Седою гривой машет море,

Встают пустыни, города.

Когда же, наконец, восставши

От сна, я буду снова я, —

Простой индиец, задремавший

В священный вечер у ручья?

Конец июня — начало июля 1917

Итак, о чём этот стих?

1ая строфа – Образ летящей птицы – моря пустыни, города. Восприятие автора всё это где-то уже видело, но то, подлинное, — почему-то потеряно навсегда.

2ая строфа – Первая мысль – через любовь, через мысли о счастье существо автора прикасается к таинству Прапамяти, воспоминаний, которые появляются в 3й строфе, и к пониманию себя, которое появляется в 4й строфе.

Вторая мысль, что первые две строки – это образ Апокалипсиса – на землю снизойдёт пламя, архангел вострубит, полетят всадники на конях. Именно это описано схематично в двух строках. Как эта мысль меняет смысл строфы? Вероятно, что волнующие губы – это что-то небесное, появляющееся в диалоге с душой после апокалипсиса*. Но почему «волнующие губы»? Что они там волнуют? М.б. речь идёт всё-таки об эмоционально-романтическом воспоминании автора, когда его сущность абстрагируется от текущей действительности, переживает апокалипсис, а через любовь обретает прапамять.

3тья строфа – То есть через волнующие его губы исчезает ощущение иллюзорности жизни, мелькающей словно отражение чего-то подлинного, через любовь появляются подлинные восторг и горе, существовавшие трансцендентно, где-то «как прежде, как всегда». Он выходит из зазеркалья к реальности, это прямо-таки сюжет для съёмок, как из беззвучного первого абзаца он очутился перед подлинным морем, пенящимся, как из глубин памяти поднимаются пустыни и города.

4ая строфа – Чётвёртая строфа – это именно тот смысл, который лежит на поверхности и становится очевиден чуть ли не с первого прочтения: когда же я проснусь в подлинной реальности, где я – это индиец, который задремал у ручья. Довольно известный сюжет даосизма и буддизма о Лао-цзы. А между тем, у автора есть ощущение ошибки, лёгкой провинности, которую он допустил в прошлой жизни – задремать у ручья в священный вечер. Вот она, причина «потерянного навсегда».

Чтож, теперь интересно и профессиональные трактовки почитать, и с реальностями контекста разобраться.

Было ли это стихотворение юношеским эзотеризмом? Сравнивая стихотворение с тем, что написал автор через три года, «Память », находишь там героя стиха Прапамять как один из пройденных этапов жизни автора. Их обязательно нужно читать в паре.

* Когда я размышлял над этим, то впервые для себя понял, что в стихотворении Блока «Девушка пела в церковном хоре» тот самый Ребёнок, что «и только высоко у царских врат, причастный тайнам плакал ребёнок» — это же младенец Иисус, а не просто какой-то младенец, который оказался почему-то высоко в церкви и рыдает. Он – причастен к тайнам. Царские врата – врата алтарной части храма, именно там изображается Богородица с младенцем. Девушка пела и Он заплакал.

Вопросы и ответы к стихотворению Н. С. Гумилева «Прапамять»

  1. Какой предстает жизнь в восприятииН. С. Гумилева? Как показано в стихотворении движение времени? Какое значение имеет в стихотворении повторение союза «и» и частицы «вот», указывающей на по­следовательность действий, смену явлений?

В стихотворении показан безостановоч­ный круговорот жизни. То, из чего слага­ется этот круговорот, мелькает перед гла­зами читателя. Союз и помогает восприя­тию этого мелькания, как и частица вот. Но не только они создают впечатление этого безостановочного мелькания. Оно возникает и от перечисления предметов, которые воспринимает и о которых гово­рит нам поэт. Таковы, например, дважды названные моря, пустыни и города.

Приставка «пра-» обозначает либо перво­начальность, наибольшую древность (прародина, праславянский), либо степени родства (прадед, правнук).

Название «Прапамять» подчеркивает отдаленность во времени того, что вспоми­нает поэт. Название «Жизнь», которое было дано стихотворению в самом начале, менее связано с движением времени и с тем, что уже ушло и ушло невозвратно. Поэтому можно понять выбор автора и со­гласиться с ним.

Стихотворение «Прапамять» помогает каждому читателю стать читателем-другом автора, потому что помогает уловить связь времен во всем, что происходит во­круг каждого из нас. Умение увидеть и изобразить эту связь — удача автора и заслуга читателя, если ему удается ее заметить.